Самый уверенный

Упала на нору Енота осинка и прикрыла вход в неё. Енота дома не было. На охоте был Енот. Приходит он домой, смотрит — не войти ему внутрь. Всполошился:   -  Как же быть мне? У меня в норе енотики. А уж день кончается. Мне кормить их надо. Мне снаружи стоять никак нельзя.

    Совсем было Енот духом упал, а потом смотрит — осинка- то тоненькая. В такой и тяжести, гляди, нет.

   -  Сейчас, — говорит, — вздохну поглубже, поднатужусь и отодвину её в сторону.

    Мимо Барсук бежал. Услышал его слова, приостановился:

   —  О чём это ты?

   -  Да вот осинка упала и вход в нору прикрыла. Я сперва было растерялся, закручинился, голову повесил, а потом смотрю — ничего страшного нет.

   —  Как нет! Это же осина. Беда какая!

   -  Какая там беда, — усмехнулся Енот, — вздохну сейчас поглубже, поднатужусь и отодвину в сторону.

    А Барсук заайкал:

   —  Ай, ай, быстрый какой! Нет, брат, выше ветра головы не носи. Осине-то, гляди, лет двадцать будет. А тебе сколько?

   —  Три года.

   -  То-то и оно, а ты козлишься. Не к добру ты, брат, весел. Двадцать лет и три года — разница. Слаб ты против неё: двадцать лет она тяжести набирала, а ты, бормотун, всего три’ года силы копил и куражишься. Не сдвинешь вдруг-то.

    Осмотрел Енот себя — и впрямь слабоват он против осины. Вон она разлеглась как, не столкнуть. А Барсук похаживает вокруг, лапами всплёскивает:

   —  Ай-ай, сучков-то сколько! И каждый за землю держится. Не оторвать, ни за что не оторвать — у тебя всего четыре лапы-то.

    Смотрит Енот—верно, много сучков на осине. И каждый за землю ухватился. Где их оторвёшь, когда у него всего четыре лапы-то.

    И повесил Енот голову. А Барсук побегал ещё немного, поайкал:

   —  Ай-ай-ай, беда-то какая!

    И побежал дальше. А Енот у норы своей остался. Сидит, губами чмокает, вздыхает:

   —  Что же мне теперь делать? У меня же в норе — еноти- ки. Бедный я, бедный.

    Мимо Мышка бежала. Услышала его слова. Остановилась:

   —  О чём это ты?

   —  Да вон осина на мою нору упала, вход закрыла, а у меня в норе енотики. Мне кормить их надо. Мне снаружи стоять никак нельзя.

    Обежала Мышка осину вокруг, сказала:

   —  Ну и чего ж ты сидишь? Носом клюёшь, горишься. Бери и отодвигай её в сторону.

   —  Отодвинь попробуй. Это же осина.

    Обежала Мышка опять осину вокруг, сказала:

   —  Да какая же это осина? Осинка. Чего ты, вахлак, на себя страх нагоняешь? Ты не закормыш какой-нибудь. Переполошился. Бери и отодвигай в сторону.

    Сказала так Мышка и словно бархатом провела — так ему легко стало. Но вспомнил он Барсука, загундосил:

   —  Куда мне! Осине-то двадцать лет, а мне всего три года.

   —  Двадцать лет! Нашёл чем пугать, балабола. Да она все эти двадцать лет на месте простояла, а ты три года по земле бегал, сил набирался. Ты посмотри на себя, какой ты крепыш. У тебя вон грудь круглая какая. И плечи покатые.

    Осмотрел Енот себя — точно, круглая у него грудь и плечи покатые. Может, и впрямь попытаться? Но вспомнил Барсука, сказал:

   —  Да, у неё вон сучьев сколько. И каждый за землю держится. Сдвинь её попробуй.

    Обежала Мышка осину вокруг, сказала:

   —  У тебя что, мозги набекрень сдвинулись, что ли? Какие же это сучья? Так, веточки зелёные. Раскудахтался. Погляди лучше, пустоплёт несуразный.

    Смотрит Енот: точно, какие там сучья — ветки зелёные и не держатся вовсе за землю, а отталкиваются от неё. Может, попытаться всё-таки?

    А Мышка топчется рядом, торопит:

    - Берись, берись, не робей. Поднимешь сейчас, я ухну, и отбросишь ты эту осинишку в сторону.

    Взялся Енот и чувствует — точно, не такая уж осина и тяжёлая, а если ухнет сейчас Мышка, двинет он её, и откроется вход в нору.

    И ухнула Мышка:

   —  Ух!

    Двинул Енот осинку и увидел своих енотиков. Обрадовался:

   —  Вот спасибо тебе, Мышка, выручила ты меня.

    Сидел он потом у себя в норе, кормил ребятишек и думал: «Барсук прошёл — силу отнял, Мышка прошла — силу дала. Какие прохожие разные бывают».