***

Тоска по родине! Давно
Разоблаченная морока!
Мне совершенно все равно —
Где — совершенно одинокой

Быть, по каким камням домой
Брести с кошелкою базарной
В дом, и не знающий, что — мой,
Как госпиталь или казарма.

Мне все равно, каких среди
Лиц ощетиниваться пленным
Львом, из какой людской среды
Быть вытесненной — непременно —

В себя, в единоличье чувств.
Камчатским медведем без льдины
Где не ужиться (и не тщусь!),
Где унижаться — мне едино.

Не обольщусь и языком
Родным, его призывом млечным.
Мне безразлично, на каком
Непонимаемой быть встречным!

(Читателем, газетных тонн
Глотателем, доильцем сплетен...)
Двадцатого столетья — он,
А я — до всякого столетья!

Остолбеневши, как бревно,
Оставшееся от аллеи,
Мне все — равны, мне всё — равно;
И, может быть, всего равнее —

Роднее бывшее — всего.
Все признаки с меня, все меты,
Все даты — как рукой сняло:
Душа, родившаяся — где-то.

Так край меня не уберег
Мой, что и самый зоркий сыщик
Вдоль всей души, всей — поперек!
Родимого пятна не сыщет!

Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,
И всё — равно, и всё — едино.
Но если по дороге — куст
Встает, особенно — рябина ...

1934

***

This grief for homeland! It’s despair
And hopelessness of daily worry!
I’m equally indifferent where
- Alone, entirely and wholly, -

I am, which way I slowly stagger,
Back from the market, walking homeward,
Into a home, that like a barrack,
Still doesn't know that I'm the owner!

I am indifferent among whom
I am, - a captive lion, rising,
Or which establishment, which room,
I’m banished from – it’s not surprising -
 
Into myself. Kamchatkan bear
Can’t bear without ice - (I’m jaded!)
I am indifferent, I don’t care
Where I am shamed and desecrated.
 
My native tongue, which often sung
To me, as of this day, can’t tempt me.
I am indifferent in which tongue
The passerby misunderstands me.
 
He reads a ton of news and then
He milks the gossip from each entry…
He is the twentieth century man –
But I - belong to any century!
 
I stand, a tree stump, in the distance -
Left from an alley, green and tall,
Equal to all, I’m - indifferent
To all of it, but most of all
 
To that which once made all the difference.
All signs and marks are now erased.
All dates – have vanished in an instant:
My soul, - born in a nameless place.
 
My native land did not protect me, -
Examining my soul with care,
Even the most precise inspector,
Won’t find a birthmark anywhere!
 
Each temple’s vacant, every home
Is strange to me, - I care for no one.
But if a tree blooms where I roam, -
Especially, if it’s the rowan…

1934


By Marina Tsvetaeva
Translation by Andrey Kneller