Из-за аутистической гиперлексии я научился читать в два с половиной года. Пишу с четырёх лет, публикуюсь с девяти — с января 1990 года. Первая публикация — в районной газете под отцовской фамилией, когда учителя по просьбе редактора собрали детские стихи. Отец был директором школы, мать — преподавательницей немецкого языка. Фамилию матери, которую часто принимают за мой псевдоним, я официально взял в 1998 году, когда переехал в Ярославль. Мать по одной линии — из священнического рода, чьи корни в местных архивах прослеживаются до XVII-XVIII веков, а по другой — внучка мещанина Петра Дорофеева, бывшего городового Переславля. Предки по линии отца — обрусевшие цыгане из Тверской области и татары, а по линии бабушки — раскулаченные петербургские мещане Толокновы. Дед со стороны матери, Иван Петрович Георгиевский, в 1930-х был начальником Павелецкой торговой станции в Москве, но по доносу попал в тюрьму за «сокрытие происхождения», а прадед отбывал срок в Сибири до начала 1940-х. Из-за сталинских репрессий родственники лишились почти всего имущества и временно потеряли право на проживание в Москве. Позже деньги моей семьи были украдены ещё раз — во время гайдаро-чубайсовских реформ обнулились все накопления.
В моих документах можно обнаружить два места рождения — фактическое и по тогдашней регистрации матери. Фактическое — город Мышкин Ярославской области, куда мой прадед-священник был вынужден переехать после раскулачивания. Позже в его доме на улице Ананьинской, бывшем трактире «Роза», открыли церковь евангелисты, сейчас там Музей-галерея миниатюры.
Часть детства я провёл в дачном посёлке, где условия были, мягко говоря, спартанскими, и всё это умножалось на перестроечный кризис. По недосмотру врачей я в семь лет чуть не умер от пневмонии и почти два года провёл на домашнем обучении, но позже занялся спортом и вскоре вышел на разрядный уровень по тяжёлой атлетике.
С двенадцати до семнадцати лет я написал в общих тетрадях несколько романов, по большей части — исторических. Потом сжёг у бабки в русской печи вместе с несколькими толстыми тетрадями стихов и до сих пор не могу вспомнить названия двух из этих романов; последний, 1997 года, — о подростковой наркомании. Отдельные фрагменты оттуда помню, название — уже нет. В англоязычной прессе можно встретить мнение славистов, что я «начинал с традиционных стихов», но на самом деле первые верлибры я написал в 13-14 лет. Критики (а теперь ещё и нейросеть) называли моим литературным дебютом разные тексты, но в реальности моего дебюта не видел никто. С детства писал ещё и музыку, но с этим не сложилось.
Я сознательно не показывал прозу учителям и родителям, не видя в этом смысла. Отец был категорически против того, чтобы я профессионально занимался литературой, и требовал, чтобы я стал врачом, а многие другие наивно полагали, что я окончу заочное отделение педуниверситета и устроюсь в сельскую школу. Вёл я себя, надо сказать, безобразно, пользуясь относительными свободами девяностых (впрочем, главной свободой того времени я до сих пор считаю «свободу» умереть от голода), но пейзане и прочие продолжали тешить себя неосуществимыми надеждами; в школе, меж тем, я проработал 0 часов 0 минут. Мой ранний роман «Место для шага вперёд», первый вариант которого был написан в 1999 году, основан на опыте родственников и знакомых-учителей. У подобного воспитания были свои плюсы: я не приобрёл привычки донимать окружающих чтением собственных стихов или прозы, и, более того, множество знакомых понятия не имело, что я что-то там пишу.
Одной из моих главных целей было убраться с малой родины раз и навсегда. В пятнадцать лет я прошёл отбор в гуманитарный класс ярославского Провинциального колледжа, который входил в сотню лучших российских спецшкол и по окончании которого было проще поступить на филфак. Учиться в педуниверситете я не хотел, но филфак в другом вузе, ЯРГУ, открыли только после моего отъезда из Ярославля, а о Москве ходили слухи, что поступить туда на бюджет, приехав из такой глуши и без золотой медали, абсолютно невозможно. К тому же, отец заявил что я буду учиться «либо в Ярославле, либо нигде», и на Москву он не даст ни копейки. Мне было шестнадцать, на работу меня не брали. Сдавших экзамены выпускников очно-заочного отделения колледжа заставляли подписывать целевой договор о трёхлетней работе в сельской школе, куда они должны были устроиться после пятого курса. Я сразу понял, что заканчивать ЯГПУ не буду, а использую его как трамплин для поступления в столичный вуз, но мне срочно нужно было уехать от родителей. Общага на улице Володарского была чудовищной, начался очередной экономический кризис, и почти единственное, что в те годы примиряло с Ярославлем, — неожиданно возникшее там заметное рок-движение, которого, впрочем, давно уже нет.
На втором курсе я понял, что моя история с Ярославлем заканчивается, забил на учёбу и числился в университете только из-за места в общаге, а потом уехал в Питер. В этом городе я, как Гамсун, чуть не умер от голода, попал под машину, пожил почти во всех районах и увидел такое количество безумных людей и ситуаций, что до сих пор удивляюсь, как сам не сошёл с ума. Эмигрировать из России, не имея денег, связей, свободного английского и технических способностей, было очень сложно, вариант брака по расчёту, бандитизма или «индустрии для взрослых» меня, разумеется, не устраивал, поэтому я поступил на философский факультет СПбГУ — на отделение, связанное с гебраистикой, чтобы выучить иврит, пройти гиюр в реформистской общине и уехать в Израиль, но позже передумал; значительно позже я стал буддистом несектарной традиции, но это отдельная история. Последние месяцы жизни на Васильевском острове приблизительно описывает моя старая пьеса «Шаги коменданта». Недооценив свои силы, я снова не стал поступать в МГУ и выбрал более простой вариант — Литературный институт, выяснив, что там практически бесплатные общежитие и тренажёрный зал. Поступить туда я хотел ещё лет в шестнадцать, но мне казалось, что на факультеты вроде режиссёрского и писательского лучше приходить с «серьёзным жизненным багажом». Сначала меня приняли на семинар поэзии, но из-за разногласий с мастером я на втором курсе ушёл на прозаический семинар. Литинститут оказался заведением гораздо более консервативным, чем я представлял — то есть ещё более консервативным, а с подавляющим большинством студентов у меня не было ничего общего. Госэкзамены и диплом я защитил с отличием, несмотря на тяжёлое послеоперационное состояние, но понимал, что в аспирантуру меня — как говорил тогдашний ректор, «вечного диссидента» — скорее всего, не возьмут; так оно и случилось.
В 2007 году я переехал в Калининградскую область. Продав доставшийся по наследству участок и добавив заработанных денег, я купил в Балтийске трёхкомнатную квартиру «после пожара и наводнения», чтобы отремонтировать, снова продать и купить более дорогое жильё — уже в самом Калининграде. В Балтийске царил бардак, не было ни работы, ни среды, а народ встречался не менее странный, чем в Питере (так, директриса ритуального агентства не взяла меня на работу, аргументируя «знаком зодиака»). В Калининграде я купил гостинку в «криминальном» подъезде, от которой через несколько лет сходным образом избавился, чтобы купить долю дома в бывшем немецком квартале. Капитальный ремонт частного дома затянулся, в 2017 году мне пришлось залезть из-за этого в долги и оформить банкротство, но в итоге удалось перестроить здание почти на 70%. На тот момент уже была ещё одна квартира, в Угличе, но я предпочёл Калининград из-за близкого соседства с Европой, хотя его европейскость очень переоценена. Позже я на пять лет, до 2020 года, возвращался в Москву, а затем собирался переезжать ещё дальше, но наступили известные события.
С 2010 по 2021 год я не писал крупную прозу, потому что часть её оставалась не понятой критиками старого закала и фактически непрочитанной, а для поколения «снежинок» она слишком жёсткая. Когда я снова начал писать объёмные тексты, это был гримдарк: после сорока некоторые авторы могут позволить себе что угодно, кроме паразитизма на нейросетях.
Что зарабатывать так называемым некоммерческим искусством невозможно, я понял ещё в старших классах, поэтому работаю с 1998 года и в разное время был грузчиком, уборщиком, кассиром, официантом, продавцом-консультантом, заведующим делопроизводством военчасти, сотрудником типографии, дистрибьютором, оператором пункта приёма заказов, работником склада, секретарём конструкторского бюро, курьером, риэлтором, наборщиком текста, расшифровщиком аудиозаписей, генеральным директором музея, где работал удалённо, автором курсовых и рефератов на заказ, модератором сайтов, владельцем передержки для бездомных животных; подрабатывал айтишной халтурой, устраивался на лесокомбинат, янтарный комбинат и кондитерскую фабрику. В медиасфере был выпускающим редактором, корректором, бильд-редактором, новостником, колумнистом, литературным редактором, переводчиком и SMM. Сотрудничал с издательствами, включая обскурное Chaosss.press. Получил несколько литературных грантов и стипендий, в том числе — грант на издание книги, но это были весьма умеренные суммы.
В 1997 году я начал путешествовать автостопом, и долгое время это был самый предпочтительный для меня способ передвижения. Ни в какие «Лиги вольных путешественников» не входил, будучи сам по себе.
О моём активизме, включая профеминистский, написан отдельный текст, так что распространяться в этом очерке на подобные темы не буду, напомню только, что в конце 2010-х состоял в инициативной группе, которая пробивала через правозащитников отмену списка запрещённых для женщин профессий, а в 2021 году стал соредактором первой антологии феминистской литературной критики на русском языке. Мы подготовили второй том, но когда он будет издан, неизвестно.
Я далёк от богемы и в 2004 году принял решения, во-первых, не издавать книги за свой счёт, а во-вторых, не заводить отношений с профессиональными писателями. Этих решений я придерживаюсь по сей день: личная жизнь у меня, как правило, есть, и она, как правило, за пределами этого круга. Отдельно взятые безумцы истолковывали моё приятельство с кем-либо и даже отрицательную критику в чей-либо адрес как желание завести с этими авторами отношения, но я надеюсь, что выдумщики всё же обсудят свои фантазии с лечащим врачом. Мои недостижимые идеалы писательского поведения — Ника Скандиака, которую никто не видел, или Кормак Маккарти, который максимально дистанцируется от литтусовок (его тексты — немного не моё, но я здесь говорю о поведенческой стратегии). У меня не было ни родственников-писателей, ни покровителей-писателей, а за свои особенности я не получал никаких преференций в литературном мире и не рассчитывал на это.
Я никогда не писал в терапевтических или чисто идеологических целях: литература, на мой взгляд, не должна быть терапией для невротиков, стандартной агиткой или заменой порносайта — это предназначение паралитературы.
Женат, состоял, не привлекался, детей нет и никогда не планировал, и, вы не поверите, но по словам врачей — психически здоров. Кем бы вы ни были, мои тексты могут случайно оскорбить ваши чувства.
Другие случайные факты:
1. Мой любимый цвет — чёрный.
2. Русский перевод «Улисса» Джойса я впервые прочитал в четырнадцать лет и до сих пор считаю, что его сложность переоценена. Среди других серьёзно повлиявших на меня западных романов XX века — «Орландо» Вирджинии Вулф, «Возлюбленная» Тони Моррисон, «Кингсблад — потомок королей» Синклера Льюиса и «Каждый день — падающее дерево» Габриэль Витткоп.
3. Из русскоязычных поэтов на меня больше всего повлияли Мандельштам, Введенский, Соснора и Елена Шварц, но это, говорят, не заметно.
4. Я избавился от нескольких зависимостей, вылечил несколько хронических заболеваний, включая депрессию, и перенёс более десяти операций.
5. Написал диссертацию по творчеству двух писательниц, к обеим из которых сейчас отношусь с большим скептицизмом.
6. Диплом я написал в клубе «Проект ОГИ», потому что делать это в общаге было невозможно.
7. Однажды в нулевых я выскочил на ходу из машины, потому что меня мог убить водитель.
8. Я одинаково далёк от правых консерваторов и воукистов.
9. Часть моих проблем исчезла сама собой после того, как я стал человеком, которого сейчас вижу в зеркале.
10. Очень плохо переношу русскую попсу. Даже северокорейская лучше, хотя она про вождя.
11. До 27 лет я жил без соцсетей, не жалею об этом и до сих пор стараюсь присутствовать в соцсетях как можно меньше, а в моём блоге отключены комментарии.