(перевод с грузинского Г. Цагарели)

Твердынею высясь над Волгой,

В кольце неприступных оград

Вещает о славной победе

В громах и в дыму Сталинград.

Врагов вероломные орды

Крушил и развеял народ,

И танков разбитых останки

Лежат у железных ворот.

Потомок! Глядя горделиво

На вольные степи страны,

Припомни, как честь отстояли

Не знавшие страха сыны!

Упорный в борьбе, величавый,

В кольце неприступных оград,

У Волги в огне и пожарах

Победу ковал Сталинград.

Ты тоже родился в России –

краю полевом и лесном.

У нас в каждой песне – берёза,

берёза – под каждым окном.

На каждой весенней поляне –

их белый живой хоровод.

Но есть в Волгограде берёзка –

увидишь, и сердце замрёт.

Её привезли издалёка

в края, где шумят ковыли.

Как трудно она привыкала

к огню волгоградской земли!

Как долго она тосковала

о светлых лесах на Руси –

лежат под берёзкой ребята, –

об этом у них расспроси.

Трава под берёзкой не смята –

никто из земли не вставал.

Но как это нужно солдату,

чтоб кто-то над ним горевал.

И плакал – светло, как невеста,

и помнил – навеки, как мать!

Ты тоже родился солдатом –

тебе ли того не понять.

… Ты тоже родился в России –

берёзовом, милом краю.

Теперь, где ни встретишь берёзу,

ты вспомнишь берёзку мою.

Её молчаливые ветки,

Её терпеливую грусть…

Растет в Волгограде берёзка.

Попробуй её позабудь!

Над площадями Волгограда

Опять метелицы кружат.

Двадцатилетние солдаты

Двадцатый год в земле лежат.

А на земле, воспетой в песнях,

Над волжской медленной водой

Поднялся город – их ровесник, –

Великий, светлый, молодой.

Он потому велик и светел,

Что в час бессмертья своего

Они в огне, сквозь дым и пепел,

Таким увидели его.

(перевод с армянского И. Бурсова)

Следы врага – развалины и пепел.

Здесь все живое выжжено дотла.

Сквозь дым не видно солнца в черном небе,

На месте улиц камни и зола.

Здесь жизнь и смерть сошлись на поле боя,

На свет и мрак огромный мир деля.

Священной местью павшего героя

Здесь дышит раскаленная земля.

Зловещий гул тротила и металла.

Морозом все насквозь прокалено.

Лишь вспышки взрывов полыхают ало –

Им в этом пекле властвовать дано.

И мы стоим. Цепляемся за камни

С такой же силой, как огонь и лед.

Сама земля солдатскими руками

Непрошенных пришельцев злобно бьет.

Пусть против нас здесь тысячи орудий,

На каждого десятки тонн свинца,

Пусть смертны мы, пускай мы только люди,

Но мы верны Отчизне до конца.

Бронированные ползут громады,

Огнем и сталью наступает враг.

Дрожит земля от страшной канонады –

Но только мы отсюда ни на шаг!

Здесь все смешалось в этой круговерти:

Огонь и снег, пыль и свинцовый град.

Кто уцелеет здесь … до самой смерти

Не позабудет грозный Сталинград.

Но прозвучал уже набат расплаты.

От взрывов бомб в огне весь небосклон.

Огнем сметая на пути преграды,

Мы наступаем с четырех сторон.

Снег, как и дым, от зарева стал алым,

Артиллерийский не смолкает гром.

Мы катимся вперед девятым валом,

Едины в трудном подвиге своем.

Не думал враг, что здесь найдет могилу,

Все верил в чудо скорых перемен.

Но только сила одолеет силу,

Теперь врагу одно спасенье – плен.

Бушуй, войны народной половодье,

Собою вражьи захлестни края…

Герои вечно будут жить в народе,

Аврора славы – Родина моя!

Была ты резвой девочкой с мячом,

с босыми загорелыми ногами,

а стала грозной женщиной с мечом

на памятном Мамаевом кургане.

У ног твоих колышутся цветы,

вокруг тебя текут людские реки,

и верю я, что с этой высоты

ты не сойдешь теперь уже вовеки.

В твой день мело, как десять лет назад.

Была метель такой же, как в блокаду.

До сумерек, без цели, наугад

бродила я одна по Сталинграду.

До сумерек – до часа твоего.

Я даже счастью не отдам его.

Но где сказать, что нынче десять лет,

как ты погиб?..

Ни друга, ни знакомых...

И я тогда пошла на первый свет,

возникший в окнах павловского дома.

Давным-давно мечтала я о том –

к чужим прийти как близкой и любимой.

А этот дом – совсем особый дом.

И стала вдруг мечта неодолимой.

Весь изрубцован, всем народом чтим,

весь в надписях, навеки неизменных...

Вот возглас гвардии,

вот вздох ее нетленный:

– Мать Родина! Мы насмерть здесь стоим…

О да, как вздох – как выдох, полный дыма,

чернеет букв суровый тесный ряд...

Щепоть земли твоей непобедимой

берут с собой недаром, Сталинград.

И в тот же дом, когда кругом зола

еще хранила жар и запах боя,

сменив гвардейцев, женщина пришла

восстановить гнездо людское.

Об этом тоже надписи стоят.

Год сорок третий; охрой скупо, сжато

начертано: «Дом годен для жилья».

И подпись легендарного сержанта.

Кто ж там живет

и как живет – в постройке,

священной для народа навсегда?

Что скажут мне наследники героев,

как объяснить – зачем пришла сюда?

Я, дверь не выбирая, постучала.

Меня в прихожей, чуть прибавив света,

с привычною улыбкой повстречала

старуха, в ватник стеганый одета.

– Вы от газеты или от райкома?

В наш дом частенько ходят от газет..

И я сказала людям незнакомым:

– Я просто к вам. От сердца. Я – поэт».

– Нездешняя?

– Нет... Я из Ленинграда.

Сегодня память мужа моего:

он десять лет назад погиб в блокаду... –

И вдруг я рассказала про него.

И вот в квартире, где гвардейцы бились

(тут был КП, и пулемет в окне),

приходу моему не удивились,

и женщины обрадовались мне.

Старуха мне сказала: – Раздевайся,

напьемся чаю – вон, уже кипит.

А это – внучки, дочки сына Васи,

он был под Севастополем убит.

А Миша – под Японией..

Старуха

уже не плакала о сыновьях:

в ней скорбь жила бессрочно, немо, глухо,

как кровь и как дыханье, – как моя.

Она гордилась только тем, что внучек

из-под огня сумела увезти.

– А старшая стишки на память учит

и тоже сочиняет их...

Прочти! –

И рыженькая девочка с волненьем

прочла стихи, сбиваясь второпях,

о том, чем грезит это поколенье, –

о парусе, белеющем в степях.

Здесь жили рядовые сталинградцы:

те, кто за Тракторный держали бой,

и те, кто знали боль эвакуации

и возвратились первыми домой...

Жилось пока что трудно: донимала

квартирных неполадок маета.

То свет погас, то вдруг воды не стало,

и, что скрывать, – томила теснота.

И, говоря то с лаской, то со смехом,

что каждый, здесь прописанный, – герой,

жильцы уже мечтали – переехать

в дома, что рядом поднял Гидрострой.

С КП, из окон маленькой квартиры,

нам даже видно было, как плыла

над возникавшей улицею Мира

в огнях и вьюге – узкая стрела.

– А к нам недавно немки прилетали, –

сказала тихо женщина одна,–

подарок привозили – планетарий.

Там звезды, и планеты, и луна...

– И я пойду взглянуть на эти звезды,–

промолвил, брови хмуря, инвалид.–

Вот страшно только, вдруг услышу:

«Во–оз–дух!»

Семья сгорела здесь... Душа болит».

И тут ворвался вдруг какой-то парень,

крича: – Привет, товарищи! Я к вам...

Я – с Карповской... А Дон–то как ударит!

И – двинул к Волге!.. Прямо по снегам...

И девочка схватилась за тетрадку

и села в угол: видимо, она

хотела тотчас написать украдкой

стихотворенье «Первая волна»...

Здесь не было гвардейцев обороны,

но мнилось нам,

что общий наш рассказ

о будущем, о буднях Волго-Дона

они ревниво слушают сейчас.

...А дом – он будет памятником.

Знамя –

огромное, не бархат, но гранит,

немеркнущее каменное пламя –

его фасад суровый осенит.

Но памятника нет героям краше,

чем сердце наше,

жизнь простая наша,

обычнейшая жизнь под этой кровлей,

где каждый камень отвоеван кровью,

где можно за порогом каждой двери

найти доверье за свое доверье

и знать, что ты не будешь одинок,

покуда в мире есть такой порог...

Здесь даже давний пепел так горяч,

что опалит – вдохни,

припомни,

тронь ли…

Но ты, ступая по нему, не плачь

и перед пеплом будущим не дрогни…

Мы засыпали с думой о тебе.

Мы на заре включали репродуктор,

чтобы услышать о твоей судьбе.

Тобою начиналось наше утро.

В заботах дня десятки раз подряд,

сжимая зубы, затаив дыханье,

твердили мы:

– Мужайся, Сталинград! –

Сквозь наше сердце шло твое страданье.

Сквозь нашу кровь струился горячо

поток твоих немыслимых пожаров.

Нам так хотелось стать к плечу плечом

и на себя принять хоть часть ударов!

…А мне все время вспоминалась ночь

в одном колхозе дальнем, небогатом,

ночь перед первой вспашкою, в тридцатом,

второю большевистскою весной.

Степенно, важно, радостно и строго

готовились колхозники к утру,

с мечтой о новой жизни,

новом строе,

с глубокой верой

в новый, общий труд.

Их новизна безмерная, тревожа,

еще страшила…

Но твердил народ:

– Нам Сталинградский тракторный поможет…

– Нам Сталинград коней своих пришлет.

Нет, не на стены зданий и заводов,

проклятый враг, заносишь руку ты:

ты покусился на любовь народа,

ты замахнулся на оплот мечты!

И встала, встала пахарей громада,

как воины они сюда пришли,

чтобы с рабочим классом Сталинграда

спасти любимца трудовой земли.

О том, что было страшным этим летом, –

еще расскажут: песня ждет певца.

У нас в осаде, за чертой кольца,

все озарялось сталинградским светом.

И, глядя на развалины твои

(о, эти снимки в «Правде» и в «Известьях»!),

мы забывали тяготы свои,

мы об одном молили: – Мести, мести!

И пробил час. Удар обрушен первый,

от Сталинграда пятится злодей.

И ахнул мир, узнав, что значит верность,

что значит ярость верящих людей.

А мы не удивились, нет! Мы знали,

что будет так: полмесяца назад

не зря солдатской клятвой обменялись

два брата: Сталинград и Ленинград.

Прекрасна и сурова наша радость.

О Сталинград,

в час гнева твоего

прими земной поклон от Ленинграда,

от воинства и гражданства его!

На Мамаевом кургане тишина,

За Мамаевым курганом тишина,

В том кургане похоронена война,

В мирный берег тихо плещется волна.

Перед этою священной тишиной

Встала женщина с поникшей головой,

Что-то шепчет про себя седая мать,

Все надеется сыночка увидать.

Заросли степной травой глухие рвы,

Кто погиб, тот не поднимет головы,

Не придет, не скажет: «Мама! Я живой!

Не печалься, дорогая, я с тобой!»

Вот уж вечер волгоградский настает,

А старушка не уходит, сына ждет,

В мирный берег тихо плещется волна,

Разговаривает с матерью она.

(перевод с казахского М. Тарловского)

Про дела счастливой страны

Пел я в мирные времена,

Но, друзья мои, в дни войны

Песня гнева больше нужна.

Мне покоя гнев не дает!

Ночи целые напролет

Я тревожный мысленный взгляд

Устремляю на Сталинград.

Хочет враг занять берега

Нашей славной Волги-реки.

Руки коротки у врага!

Обломаем ему клыки.

Поскользнется его нога!

Сталинград, не каждый ли дом

Повествует здесь о простом

Славном воине-смельчаке,

Что с оружием, сжатым в руке,

Защищает волжский простор

И свободу Кавказских гор!..

…Твердо знает и стар и млад:

Враг наш скоро будет разбит.

Совесть мира на Сталинград,

Затаив дыханье, глядит.

Защищай же волжскую ширь

Безупречный мой богатырь!..

…Я не белый клок оторвал

От седой моей бороды,

Я родного сына послал,

Сталинградцы, в ваши ряды!

Провожая его в поход,

«Алгатай!» - сказал я ему, -

Бей как следует вражеский сброд,

Докажи, что ты не урод,

Что в Джамбуловом вырос дому!».

Я сказал ему: «Алгатай!

Будь подобен живому письму.

Мой привет бойцам передай!».

Сталинградцы! Песни мои

Алгатай мой вам пропоет,

Пусть в бурление волжской строи

И Джамбул свой голос вольет.

Слышал я под небом раскаленным, –

Из-за сотни верст, издалека,

Тихо говорила Волга Дону,

Волга – мать-река:

– Здравствуй, Дон,

Товарищ мой старинный!

Знаю, тяжело тебе, родной.

Берег твой измаялся кручиной, –

Коршун над волной.

Только я скажу тебе, товарищ,

И твоим зеленым берегам:

Никогда, сколь помню, не сдавались

Реки русские врагам.

Дон вдали сверкнул клинком казачьим

И ответил Волге: – Труден час,

Горько мне теперь, но я не плачу,

Слышу твой наказ.

Русских рек великих не ославим,

В бой отправим сыновей своих,

С двух сторон врагов проклятых сдавим

И раздавим их.

Волга Дону громко отвечала:

– Не уйдут пришельцы из кольца.

Будет здесь положено начало

Вражьего конца.

Темным гневом набухают реки,

О которых у народа есть

Столько гордых песен, что вовеки

Их не перечесть.

Реки говорят по-человечьи,

Люди, словно волны, в бой идут.

Каты на широком междуречье

Смерть свою найдут.

Бой кипит под небом раскаленным,

Ни минуты передышки нет.

Волга говорит, как с братом, с Доном,

Дон гремит в ответ.

(отрывок из поэмы)

…Столбы земли встают над Сталинградом.

Здесь битва небывалая идет.

На жизнь и смерть. И сталь гудит зловеще

И изрыгает бешенство огня.

И на ветру пронзительно скрежещет

Снарядом раздробленная броня.

И, немца в темноте подкарауля,

Через передний край наискосок,

Как иволга, над Волгой плачет пуля

И в бронзовый врезается висок.

Зеленые и синие ракеты

Густую ночь, как одеяло рвут,

И танки, опрокинутые где-то,

Как раненные мамонты ревут.

С когтистыми распятиями свастик,

Они ползут сквозь брустверы и рвы.

На башнях неуклюжих и горбастых,

Сплошная грязь, пучки сырой травы.

Но, подпустив вплотную, до отказа,

И выкрик: «К бою!», и команда: «Бей!» –

Как факелы их поджигают сразу

Укрытые засады батарей.

А сколько их сюда нагнали, жадных

До нашей русской, золотой земли,

И сколько их гниет в траншеях смрадных,

И слягут те, что нынче не легли.

Мы заживем. Мы выбьемся! Не нам ли

Судьбу вручила родина свою?!

Мы воины! Не маменькины мямли.

В последнем нам торжествовать бою.

Пусть вихрь сильней. И дождь наотмашь хлещет,

И над землею сладковатый чад.

Над трупами, раздутыми зловеще,

Медлительные коршуны кричат.

Мы выживем. Хотя б во имя долга.

Мы вырвемся к широкой синеве.

Мы в даль войдем, как в Каспий входит Волга,

Отстаивая Волгу на Неве.

Да так, чтоб грудь от радости расперло,

Да так, чтоб песня птицею плыла.

Не иволги малиновое горло –

Здесь нужен клекот горного орла.

Когда тебе придется в жизни туго –

любовь изменит,

отойдут друзья

и, кажется, прихлынет та минута,

перед которой выстоять нельзя –

приди сюда,

на этот холм отлогий,

где в голыши скипелись кровь и сталь.

Вглядись в свои обиды и тревоги,

в слова,

в дела,

в нелегкие дороги,

все соизмерь и на колени стань.

И многое предстанет мелким, вздорным,

и боль утихнет,

хоть была крепка…

Полынь и щебень. Как трава упорна!

И отливают бронзой облака.

(перевод с армянского Л. Гинзбурга)

Колыбель героев ратных, вечный Сталинград,

На тебя с надеждой люди в этот час глядят!

Весь в огне, в дыму, как воин, встал бесстрашно ты,

Чтобы всюду жизнь шумела, чтоб сбылись мечты.

Я – певец земли армянской – о тебе пою.

Языки твоих пожарищ душу жгут мою.

Но в долине Араратской тихо и светло,

Небо, вымытое ливнем, – чистое стекло.

Ереван, от туфа розов, светится, маня,

Как родные очи, окна смотрят на меня.

Прохожу я по кварталам из конца в конец.

С нами вместе рос мой город: площади, дворец.

Только знаю – расколоться б небу, как стеклу,

И кружил бы горький ветер серую золу,

Если б грудью против смерти ты, герой ,не встал,

Если б вражеское пламя ты не затоптал.

Если где-нибудь в Нью-Йорке в этот грозный год

Еще ходит беззаботно поздний пешеход,

Потому лишь, что отважно ты сейчас стоишь,

Потому, что, словно факел, ты огнем горишь.

Сталинград, герой бессмертный, воин, патриот!

Все вселенная в восторге гимн тебе поет,

Ну, а я – певец твой давний – слышу голос твой,

Отдается в сердце грохот битвы грозовой.

Подлый враг к могиле черной ближе с каждым днем,

И встает заря победы в пламени твоем.

Дивизии вступали в Сталинград.

Глубоким снегом город был завален.

Пустыней веяло от каменных громад,

От пепелищ и каменных развалин.

Заря была похожа на стрелу –

Она пробила тучи над буграми.

Взметали взрывы щебень и золу,

И эхо отвечало им громами.

– Вперед, гвардейцы!

– Здравствуй, Сталинград!

И волжский ветер обжигает губы.

Бои на Тракторном, у «Баррикад»,

Как частокол, над пустырями трубы.

Висят ракет белесые шары,

Пронзает воздух частый дождь свинцовый,

Огонь «катюш» с высокой Дар-горы,

На Волге лед искрится, весь пунцовый.

Гудят ветра, камней взметая прах,

И в небесах – огней зенитных звезды.

Гвардейцы катят пушки на руках,

В развалинах штурмуют вражьи гнезда.

Я в блиндаже. Здесь был фашистский штаб.

Разлитый шнапс – недавний след попойки.

Фельдфебель мертвый, как зеленый краб,

Застыл с гранатой у железной койки.

За площадь бой. Вблизи – костяк ДК.

Какие-то разбитые фигуры

И черные от копоти бока

Гранитных львов. Машины. Пушки. Фуры…

Уходит в норы, отступает враг

На рубежи последнего оплота.

И вот уже в кольце универмаг –

Готовит штурм советская пехота…

И наступила тишина. В дыму,

Бросая в снег скорее автоматы,

Выходят из руин по одному

И группами фашистские солдаты.

Заученно кричат они: «Капут!»

И кверху руки поднимают разом,

И длинной вереницею бредут,

Проходят мимо неуклюжим шагом.

А ветер улюлюкает, свистит

И шелестит лохмотьями мундиров,

И с ветром вверх тормашками летит

Бредовый миф о покоренье мира…

Кончалась ночь… Пора уже, пора!

Куранты бьют сквозь мрак и холод лютый.

Мы у костра под громкое «ура»

Рассвет встречаем фронтовым салютом.

Кинохроника 43-го года...

В кинозале грохочет, ревет непогода,

заметает окопы на дымной равнине,

и в рядах серебрится отсвеченный иней.

Предрассветная Волга.

Обугленный берег.

С пулеметами люди бегут.

Переправа...

В этих кадрах пристрастных,

мгновенных

только правда, суровая правда!

Кто они – летописцы

тех подвигов ратных,

здесь стоявшие насмерть у Волги?

Они подлинно знали,

что их кинокадры

документами станут эпохи.

Ощущаю горячее пепла дыханье

в кинозале уютном, безмолвном.

…Вижу,

вдруг опускается зданье

и становится черным сугробом.

…Вот — вдали:

по оврагам заросшим

в рейд уходят ночной пехотинцы.

… Предо мною

в оврагах Россошки

спят солдаты в сугробах,

как в гипсе.

…Бой затих.

Пожилому казаху

командиры вручают

медаль «За отвагу».

Есть курганы –

повыше заснеженных пиков:

есть Малахов курган,

есть Мамаев курган...

Их пытали враги,

рваной сталью истыкав,

но стояли они,

багровея от ран.

И не только стояли,

а были, как прежде,

потому что сквозь дым

и удушливый чад

Севастополь глядел

на Малахов с надеждой,

на Мамаев с надеждой

глядел Сталинград.

Вся держава глядела

на эти высотки,

отмечал их Верховный

на карте своей,

и входили они

в легендарные сводки

исторических лет,

исторических дней.

Уходили бойцы,

но курганы Отчизны

не могли уходить

ни вперед, ни назад.

Становились

опорными точками жизни

за курганом курган –

мавзолеи солдат.

И теперь пешеходы

волна за волною

от подножий к вершинам

идут и идут.

А курганы стоят.

Но сдаются без боя.

И людские сердца

в плен берут и берут…

Здесь львы

стояли у крыльца

лет сто,

без перемен,

как вдруг

кирпичная пыльца,

отбитая дождём свинца,

завьюжила у стен.

В фойе театра шёл бой.

Упал левый лев,

А правый

заслонил собой

дверей высокий зев.

По ложам

лёжа немец бил

и слушал долгий звон;

вмерзая в ледяной настил,

Лежать остался он.

На сцену — за колосники,

со сцены — в первый ряд,

прицеливаясь с руки,

двинулся наш отряд.

К суфлерской будке старшина

припал

и бил во тьму.

И

история сама

суфлировала ему.

Огнём поддерживая нас,

в боку зажимая боль,

он без позы и без прикрас

сыграл великую роль.

Я вспомнил об этом,

взглянув вчера

на театр в коробке лесов.

Фанерную дверь его по вечерам

сторож берёт на засов.

Строители утром идут сюда,

чтоб весной

театр засиял,

как никогда,

красками и новизной.

Я шёл

и шёл,

и думал о тех,

кому на сцене жить.

Какую правду

и в слёзы

и в смех

должны они вложить!..

Какие волнения им нужны,

Какие нужны слова,

чтоб после подвига старшины

Искусству

вернуть

права!..

Сила силу разбила!

И – пустила «в распыл»…

Справедливости сила,

Сталинград их разбил!

Сталинград – победил!

Лет теченьем не смыло

Этот День, этот Час!

Сталинград! Это – Было!

Это – Было – при нас!

Если б не отстояли

В смертной битве его –

На века бы отстали

Судьбы Мира всего.

И в каком только мраке

Оказались бы мы,

И – в тифозном бараке

Умирали б умы.

Все бы – там оказалось,

Под расстрелы – легло.

Всей Земли бы касалось

Этой жути крыло…

Судьбы Мира висели –

На таком волоске!

Не забыли – доселе –

В временном далеке.

Вспять – не ринутся реки,

Он – для Мира всего –

Сталинград! – Торжество!

И – никто и – вовеки

Не отменит Его!

Не отнимет Его!

Сталинград, Сталинград полыхает огне,

Нефтебазы горят на степной стороне.

По-над Волгой висит удушающий дым,

Это воздух горит, мы с ним вместе горим.

Уж оплавлен металл, в прах разрушен кирпич.

И народ наш устал, у врага – паралич.

Но деремся с фашистами мы до конца,

Не сдаемся врагу, не велят нам сердца!

Удивляется Кейтель: – И за что воевать?

Нет строений, лишь ветер может выть-завывать.

Это просто упрямство или их фанатизм.

За пустое пространство гибнуть… Идиотизм!

Не понять генералу и стоящим за ним,

Что учили нас смалу не сдаваться другим.

Потому-то им глотки мы зубами грызем,

Мы сожгли свои лодки – никуда не уйдем!

Пусть костями тут ляжем, пусть в огне мы сгорим,

Но орде этой вражьей Сталинград не дадим!

Разгружались на станции энской,

В километре от передовой,

На шоссейкой и над железкой

Самолеты чужие. Вой!

Вновь пикируют. Поливают.

От свинца холодок в груди…

Далеко еще передовая,

А пехота – там, впереди.

Ей, царице полей, труднее,

Ей в атаку опять, опять.

И готовы мы перед нею

Шапку (каску!) хоть нынче снять.

…А потом блиндаж. Два наката.

На НП я замер почти.

Раздается голос комбата:

«Впереди никого, учти!».

Впереди, где кусты намокли,

Лишь враги – и любой притих.

И направлены наши бинокли

Не куда-нибудь, а на них.

А над Волгою в небе синем,

Тучи тянутся, как холмы,

За спиной половина России,

А на самом краешке - мы.

Острый ветер в лицо мне дунул,

Как спасения ждал его,

Я в масштабах страны не думал,

Я вчерашний школьник всего.

Вот шинельку пробитую скину:

Жарковато среди огня…

Мне Урал и Сибирь дышат в спину –

И надеются на меня.

Открытые степному ветру,

Дома разбитые стоят.

На шестьдесят два километра

В длину раскинут Сталинград.

Как будто он по Волге синей

В цепь развернулся, приняв бой,

Встал фронтом поперек России –

И всю ее прикрыл собой!

1.

Вы просите, чтоб образ пули

нарисовал я и пальбу…

В траве военного июля

спит череп с дыркою во лбу.

Вы скорбный череп тот возьмите,

к виску прижмите –

лоб у лба –

в глазницы вечности взгляните…

Ну как, услышалась пальба?

2.

Она вонзилась в Сталинград…

А отыскалась в Волгограде –

на том кургане, где лежат

в посмертном воинском параде

защитники живых…

Зачем мне этот груз военной яви?

Окатыш пули глух и нем,

коричнев и шершав от ржави.

Но также хищно острие

и также в тело впиться радо.

И пули свист и лет ее

Дофантазировать не надо.

Всех пуль считать – не сосчитать,

Всех павших славить – не прославить…

Спешу спиною к Волге встать,

себя на месте их представить,

чтобы война, что не смогла

землею стать, -

куском металла

до самой смерти руку жгла

и в памяти не истлевала.

Священные руины Сталинграда,

Кто вам родня?

Мы шире Волги сделали преграду

Из стали и огня;

Из ярости, которая взлетала

Быстрей орлиных стай,

Из ненависти, что сильней металла,

Что пепелила сталь;

Из братства да из дружбы нашей кровной –

Их забывать не след, –

Да из любви к отчизне – столь огромной,

Что ей и меры нет.

Сотни лет

расходиться широким кругам

по огромной воде

молчаливой реки...

Выше всех Эверестов –

Мамаев курган!

Зря об этом

в учебниках нет

ни строки.

Зря не сказано в них,

что теплеет Земля

и светлеет Земля,

оттого, что на ней,

о курганах Мамаевых

помнить веля,

загораются

тысячи Вечных огней...

Мне сюда возвращаться.

К добру и к беде.

Мне сюда приходить,

Приползать,

Прилетать.

И, схватившись за сердце

на той высоте,

задыхаясь,

разреженный воздух глотать.

Мне сюда возвращаться.

Из мелких потерь.

Из ухоженных стран.

И горячечных снов.

Натыкаться на долгие стоны людей

и кольчуги

позванивающих орденов...

Зря не сказано в книгах,

Мамаев курган,

что металла

в твоем оглушенном нутре

больше,

чем в знаменитой Магнитной горе!

Что хватило его

и друзьям,

и врагам.

Вместо капель росы,

как слепое жнивье,

проступает железо,

кроваво сочась...

И поэтому

самая главная часть

в притяженье земли –

притяженье твое!..

Ты

цветами пророс.

Ты

слезами пророс.

Ты стоишь,

поминальные муки терпя.

Синеватые молнии

медленных гроз,

будто в колокол памяти,

бьются в тебя!

И тогда поднимаются птицы с земли,

и колышется нервно

степная трава.

Оживают

затертые напрочь

слова.

И по плитам

устало

стучат

костыли.

(перевод с эстонского А. Андреева)

До Волги фашистскими ордами

Истоптан ковыль степной,

Но топчется враг возле города,

Стоит пред стальною стеной.

Она из отваги построена

И верных сердец солдат.

Высоким примером для воина

Стоит богатырь-Сталинград.

Пусть крыши сметает снарядами

И рушатся этажи, –

Завалы теперь баррикадами,

Бойницами будут служить.

Не выдержат камни, но выстоит,

Но выдержит до конца,

До самых последних выстрелов

Железная воля бойца!

Захватчиков залпами меткими

Здесь каждый встречает дом.

Что с планами станет немецкими,

Могилы расскажут потом.

И мечется враг перед стенами,

Не знает, что его ждет…

Покрытый кровавою пеною,

Он все еще рвется вперед.

Он все на победу надеется –

Кричит, что взят Сталинград, –

Но клятва дана гвардейцами:

Отсюда – ни шагу назад!

Как бился ты в годы суровые,

В веках будут песни петь.

Если враг бросит полчища новые, –

Ты сможешь всех одолеть!

И на земле не стало тишины,

И мир сошел во мглу земного ада,

И ангелы в окопах Сталинграда

Вставали в ряд с солдатами войны.

Летели пули плотною грядой,

Крошили кости, камни разрывали,

И ангелы-солдаты со звездой

Сквозь пули шли и редко выживали.

И тот, кто падал, тот – не воскресал,

Дробилось солнце в мелкие осколки.

Казалось, тек свинец по небесам

В смертельной битве у великой Волги.

Шел в небе русский летчик на таран,

Творили чудо ангелы-солдаты,

И – раненный – своих не чуял ран,

И превращались в танки – автоматы.

И было – лучшей – изо всех наград,

Когда в душе, как орден величавый,

Вставал непокоренный Сталинград,

В лучах своей непобедимой славы.

…В той страшной битве немец проиграл.

«План Барбароссы» разлетелся в клочья.

И Паулюс – плененный генерал,

Как башней танка, головой ворочал.

Звенела Волга, пел иконостас

И, сапогом раздавленный солдатским,

Немецкий дух, который их не спас,

Горел в котле великом Сталинградском.

(перевод болгарского Ю. Гордиенко)

Чтоб родиться мог Димитровград,

Чтоб вода – не кровь – текла в Марице,

Чтоб в поход веселый шел отряд,

Чтоб алели галстуки ребят

И огонь костра играл па лицах, –

Тишина такая облегла

Высоту высот – курган Мамаев.

...Одевает холм ночная мгла.

Как давно я тут стою – не знаю.

В землю эту вглядываюсь вновь.

Есть над чем задуматься, помешкать:

Краснозем – героев павших кровь

С рубленым железом вперемешку.

Я беру на память горсть земли,

Чтобы рассказать димитровградцам,

Как солдаты родины могли,

Насмерть встав, за эту горсть держаться.

Потому дано нам счастье жить,

Строить дом, ровнять дорожки сада,

Что землей умели дорожить

Русские в окопах Сталинграда.

(перевод с латышского А. Корнеева)

На пространстве тысяч километров,

Не встречая края и конца,

Сталинграда огненные ветры

Опаляют лица и сердца.

Эти ветры яростные с Волги

Принеслись и к нашим берегам.

Вражьи дзоты всюду приумолкли,

Приутих оравы пьяной гам.

А для тех, чьи муки непомерны

Под фашистским адовым ярмом,

Вспыхнула живительная вера,

Сталинград, при имени твоем!

И они с надеждой и мольбою

Смотрят на тебя, о, Сталинград!

Их сердца в одном огне с тобою –

Во вселенском пламени горят.

Золотые строились веками

Города из сказок и баллад.

Только каждый сталинградский камень

Нам дороже ныне во сто крат!

В зное заводы, дома, вокзал.

Пыль на крутом берегу.

Голос Отчизны ему сказал:

«Город не сдай врагу!»

Верный присяге русский солдат,

Он защищал Сталинград.

Гулко катился в кровавой мгле

Сотой атаки вал,

Злой и упрямый, по грудь в земле,

Насмерть солдат стоял.

Знал он, что нет дороги назад –

Он защищал Сталинград.

Сто пикировщиков выли над ним

В небе, как огненный змей,

Он не покинул окопа, храним

Верностью русской своей.

Меж обгорелых черных громад

Он защищал Сталинград.

Танк на него надвигался, рыча.

Мукой и смертью грозил.

Он, затаившись в канаве, сплеча

Танки гранатой разил.

Пулю – за пулю. Снаряд – за снаряд.

Он защищал Сталинград.

Смерть подступала к нему в упор.

Сталью хлестала тьма.

Артиллерист, пехотинец, сапер –

Он не сошел с ума.

Что ему пламя гиены, ад?..

Он защищал Сталинград.

Просто солдат, лейтенант, генерал –

Рос он в страде боевой.

Там, где в огне умирает металл,

Он проходил живой.

Сто изнурительных дней подряд

Он защищал Сталинград.

Время придет – рассеется дым.

Смолкнет военный гром.

Шапку снимая при встрече с ним,

Скажет народ о нем:

– Это железный русский солдат,

Он защищал Сталинград.

Баллада

(перевод с украинского П. Алдахина)

Когда, изранена стократ,

Сама земля горела,

Когда фашисты в Сталинград

Рвались остервенело,

Дошел по рации, звеня,

Скупой приказ комбата:

– Огонь давайте на меня,

Скорей огонь, ребята!

Тот крик души, прорезав тьму,

В ушах стучал неистов.

Но не могли по своему

Стрелять артиллеристы.

А он никак не умолкал,

Покрыв пальбы раскаты,

Свой долг их выполнить он звал:

– Огонь, огонь, солдаты!..

Он то молил их, как друзей,

И старых, и безусых,

То клял их силой сердца всей,

Как подлецов и трусов.

Грозился, мертвый, их кляня,

Обиду помнить свято:

– Огонь давайте на меня,

Скорей огонь, ребята!

Не прерываясь, он гремел,

Хлестал в сердца и лица,

И долг солдатский повелел

Приказу подчиниться.

Над громом пушек вился он,

В дыму – над батареей:

– Огонь!

– Огонь!

– Огонь!

– Огонь! –

Пылая, голос реял…

За грозным валом, в свой черед,

Подобна урагану,

Рванулась гвардия вперед

К Мамаеву кургану.

И на вершине лишь, скорбя,

Смогли увидеть люди,

Зачем он вызвал на себя

Огонь своих орудий!..

Закрыл дорогу он врагу,

Став огневою целью.

Все трупы, трупы на снегу –

Зеленые шинели…

И, вверх подняв

Свой мертвый взгляд,

В победу полный веры,

Среди врагов лежал комбат,

Один – в шинели серой.

Мы залегли в бурьяне и в пыли.

Замолкла к ночи канонада.

И только пролетают журавли,

Курлыча грустно, к Сталинграду.

Расстроенный гортанный голос птиц,

Нет-нет и затрубит вожак их.

Летят они вдоль Млечного Пути

Туда, за море, в край свой жаркий…

О журавли! Далек, далек ваш путь…

Пусть мне под утро – снова к бою,

Но жалко вас: вам негде отдохнуть

В полях, повыжженных войною.

Рокочет где-то самолет вдали.

Рокочет наш. Знаком по звуку.

Вы можете спокойно, журавли,

Лететь под ним, даю поруку.

До скорого свиданья, журавли,

Лететь вам далеко-далече!

Весною на полях моей земли

У нас иная будет встреча.

Пока же – равнодушный Млечный Путь

И звезд холодных мириады,

Тоска, что до утра не даст уснуть,

И зарево над Сталинградом…

Помнишь, как мечтали вечерами?..

Он придет,

Появится на свет.

С голубыми, ясными глазами,

Тот, кого пока что

В мире нет.

Он придет,

Заполнив жизнь собою

Ничего не ведая о том,

Что его рожденье взято с боем,

Счастье – завоевано отцом!

Что когда гремела канонада

Вражеских снарядов и гранат,

У святых развалин Сталинграда

Умирал израненный солдат.

Умирал…

Однако вот не умер.

(Все ж бывают в жизни чудеса!)

Выходили, вынянчили люди,

Кровью истекавшего бойца.

Были б корни, – будут и отростки.

Были б кости, – мясо нарастет…

Предо мною –

Мальчики-подростки,

Старшему – одиннадцатый год.

Он, как ты,

Такой же синеокий,

Не глаза, а в поле васильки.

Краснощекий,

Ростом невысокий,

Рыболов, вернувшийся с реки.

А другой – мальчишка-непоседа,

Колобком катается у ног.

- Весь в Михайлу, -

Это значит в деда

Мой меньшой,

Заботливый сынок!

…Счастлив я,

Что у детей есть детство!

Я – видавший смерть, и не одну!

Люди!

Мы обязаны в наследство

Им оставить мир,

А не войну!..

Рассвет над Волгою огненной,

И не понять – туман иль дым.

И вспоминается Есенин:

«…Не буду больше молодым».

У нас сложнее все

И проще

В полсотне метров от врага.

Который день в прибрежной роще

Метет свинцовая пурга!

Мы очень молодые люди,

Но здесь, на огненном ветру,

Не знаем,

Будем иль не будем

Во взводных списках по утру.

Кого-то

Вычеркнет не слышно

Вот этот хмурый день войны.

А ведь никто из нас не лишний,

Мы все любимы и нужны…

Закончен бой под Сталинградом,

Бежит за Дон разбитый фриц.

Умолкала злая канонада,

А вместе с ней немецкий «блиц».

Не счесть убитых здесь фашистов.

Не будем плакаться под ним.

Как враг был зол! Как был неистов!

Каким недугом одержим.

С какою манией величья

Их фюрер гнал полки на нас.

Исчезло к русским безразличье,

Когда настал расплаты час.

Куда девалась прусса спесь?

Что вопрошают эти взгляды?

Ваш «дранг нахт остен» кончен здесь,

Могилы ваши – нам награда.

1. Берггольц О. Стихи и поэмы / Ольга Берггольц ; редактор К. М. Успенская. – Ленинград : Советский писатель, 1979. – 464 с. : ил.

2. Венок славы : Антология художественных произведений о Великой Отечественной войне. В 12 томах. Т. 4. Сталинградская битва / составитель А. Корнеев. – Москва : Современник, 1984. – 654 с. : фотоилл.

3. Поэзия периода Великой Отечественной войны и первых послевоенных лет / составитель В. М. Курганова ; под общей редакцией Е. М. Винокурова. – Москва : Советская Россия, 1990. – 272 с. – (Школьная библиотека).

4. Присягаем победой : сборник стихов о Великой Отечественной войне / составители А. Абрамов, В. Акаткин. – Изд. 3-е. – Москва : Детская литература, 1986. – 144 с. : ил. – (Школьная библиотека).

5. Солдаты, встанем в тишине : Антология стихов о войне / редактор В. П. Скиф ; составитель Е. И. Молчанова, Д. В. Тимкович. – Изд. 2-е, доп. – Иркутск : Репроцентр А1, 2019. – 508 с.