... В московской консерватории я учился на историко-теоретическом отделении композиторского факультета на первом курсе в 1940-41 годах. Затем, в связи с войной, был перерыв,  .... и далее, на 2-5 курсах, в 1944-48 годах. Учителя были одни и те же, поэтому скажу о них в целом.

Отмечу сразу, что в моём музыкальном развитии, точнее - в понимании духа, смысла, образности музыки как искусства, мне больше всего дали Б. В. Асафьев, В. И. Конен и А. Л. Локшин. Первые два в основном опосредованно, своими книгами, последний же непосредственно, поэтому скажу сначала о нём.

Может показаться странным, что говоря о консерватории, где тогда преподавали знаменитые и титулованные музыковеды-профессоры, я начинаю с молодого преподавателя, который сам недавно кончил консерваторию как композитор (по классу Н. Я. Мясковского)  и обучал нас отнюдь не центральному предмету - чтению партитур. Но дело в том, что занятия с Локшиным (по крайней мере у меня) далеко выходили за пределы формального обучения обязательному предмету.

Александр Лазаревич Локшин был яркой творческой личностью, даровитым композитором, человеком очень начитанным и широко образованным, самостоятельно и оригинально мыслящим. Видимо, он меня чем-то приметил, ибо наши занятия состояли не только в изучении какой-либо партитуры, а также в подробных и длительных разговорах о музыке, при этом не только о музыке, но также о литературе, эстетике, философии. Именно Локшин, а не преподаватели истории музыки, раскрыл для меня творчество Брамса, Малера, и Шостаковича, разъяснил образный смысл и душу произведений этих композиторов. Он их хорошо знал, высоко ценил, и сумел заразить и увлечь этим меня.

Я играл у него по партитуре, помимо других сочинений, медленную часть Девятой симфонии Малера, первую часть Шестой, и третью и четвертую части Восьмой симфонии Шостаковича (в четвертой части остинатный бас играл он, то есть мы играли в четыре руки). Это послужило поводом для его очень содержательных рассказов  о творчестве этих композиторов, произведших на меня неотразимое впечатление.

Кроме того, я постоянно присутствовал при том, когда Локшин вместе с композитором М. А. Мееровичем играли в четыре руки на рояле симфонии Малера, и я прослушал так почти все симфонии этого композитора с объяснениями Локшина. Это очень помогло мне потом в восприятии оркестрового исполнения этих произведений. Локшин раскрыл мне трагедийность музыки Шостаковича.

Но дело не ограничивалось только музыкой. Мы говорили также о литературе, о творчестве Чехова и Достоевского, любимых писателей Локшина. А узнав, что я интересуюсь историей философии и изучаю её, он рекомендовал мне сочинения А. Бергсона, из которых я прочитал всё, что было издано на русском языке, и мы беседовали о них. Он же натолкнул меня на чтение художественных произведений Гюисманса и Пруста.

Локшин первый объяснил мне, почему в катастрофичном ХХ веке нельзя уже сочинять благодушные красивые мелодии в духе Гуно и Сен-Санса, и по-своему обосновал современный музыкальный язык Прокофьева и Шостаковича. Всё это имело в моём музыкальном развитии очень большое значение.

После позорного и преступного Постановления ЦК ВКП(б) от 10 февраля 1948 года о музыке, как и многих других хороших педагогов, А. Л. Локшина выгнали из консерватории за "формализм".