Шелк и Бархат

* * *


Если с тобой любовь,

о чём жалеть...


Утром укрась лоб и ладони

светом —

найди его.


Всему суждено умереть,

но переход к чистому звуку

строится ныне.


Пусть неритмичны слова,

извлечённые в миг пробужденья.

Пусть неуместны руки

перед не-хлебом-насущным.


Нет выбора нам

любить.

Жизнь сама по себе —

ожидание встречи.

* * *


Мы умеем всему

находить примененье:

и даже неброский тростник

для нас — сплетённая крыша, корзина,

ограда…


Но он здесь, чтобы к нему

прикоснулся ветер.

Просто коснулся ветер...


И если кто-то решил, что постиг

зачем он на этой земле,


то он — тот же тростник

для прикосновения ветра —

с лучайного ветра

внезапной любви...

* * *


Когда кричишь — ты старуха,

у которой пропали в чулке

ассигнации Времени —

(что купишь на них? —

только взгляд состраданья)


Но в грусти — ты девочка,

у которой простужена кукла,

а принц только хмыкнул на это —

всё такой же малодушный беглец!

спрятавшийся где-то на всю жизнь от тебя…

* * *


Женщина —

шелк-и-бархат —

одним присутствием обращает тебя в сосуд,

уже наполненный для неё

горячим напитком;


она лишь добавит

гвоздику взгляда, корицу касаний, ваниль поцелуя

и душистый перец полуслов,

и будет пить

до утра

твоё дыханье

и пересаживать сны

из полуночных хрустальных бокалов

в утренние кофейные чашки...


Шелк-и-бархат

потусторонней жизни —

за границами твоего тела,

ошеломлённого,

бестолково стоящего у окна

и не знающего

как жить

без неё...

* * *


Бедняжка, как сердце её стучит!

Она подводит глаза, но лучше едва ли...


Но сколько можно неспешно днями плестись

мимо витрин, поправляя причёску,

тревожно смотреть в отраженья,

когда хочется чтобы сердце твоё стучало

сильней каблуков,

и тело дрожало, как тетива,

пустившая в цель стрелу...


Какая старая песенка о счастье

на новых каблуках!

И как неудержимо куда-то сердце её стучит...


я хотел бы сидеть в том маленьком баре

и с волнением

ждать её.

* * *


Если любовь на убыль

до горстки грусти,


если любовь стала хрупкой,

как высохший ландыш между страниц —

зачем щадить связь-призрак,

чувство-огарок, тленье...


Окурок вминают в пепельницу

или, сбросив с губы на землю,

растирают ботинком.


Огарок должен быть сброшен,

как испорченный файл

стёрт с диска —

файл-Карфаген,

файл -Троя —


нам не остается ничего иного,

когда почти ничего не осталось.

Дитя, не медли!


Твой день душист

и выпечен искусно.

Дари не медля,

не скупясь, до крох!


Черствеет время.

Высыхает мускус.

И в горле стынет

Каменный пирог.

* * *


Лёгкая поступь туфелек —

входишь,

и тут же бросаешь их на пол —

спешишь под плед,

обуваясь в тяжёлые башмаки

моей влюблённости —


и шумно бежишь в них,

как падчерица,

от настигающего холода...

Встреча


Ты думаешь:

завтра выйдя из дома,

захлопнув его пустоту за спиной,

направишься к улице,

где солнце упруго её заполняет,

сдирая запревшие стены —


к солнцу лицом! —

там,

в лёгком сияющем воздухе,

не отягчённом реальностью,

ещё не остывшем от полуснов,

ты в контрсвете

выхватишь женский прямой силуэт

встречный

и излучающий утро —

как контур мечты,

прорезанный в толще

унылой гряды Ожиданья…


Ты мечтаешь,

что завтра, выйдя из дома,

захлопнув свою пустоту за спиной,

направишься к улице,

засвеченной солнцем до лёгкой беспечности —

и там

в контрсвете

возникнет прямой силуэт,

обёрнутый утром,

как будто было давно решено

между вами:

впервые встретиться здесь,

шагая навстречу...


Ты уверен,

что если не завтра, но всё-таки выйдя из дома,

захлопнув пустынность миров за спиной,

направишься снова туда,

где прекрасные лица идут,

обрамлённые светом, навстречу —

идут сквозь тебя,

ослеплённого жаждой любить,

словно тихо-поющего полу улыбкой...


И ты веришь,

даже если не завтра,

но с лёгким сердцем блуждая

в лучах этой жизни,

когда-нибудь выйдешь из дома,

забыв в нём всю пустоту:

эти тусклые сны, безучастные мысли,

громоздкую тень безуютья —

и в контрсвете,

ещё не видя лица,

среди жесточайшей лёгкости

и обжигающей свежести

не опоздаешь


впервые


к назначенной встрече…

* * *


Сквозь череду несвязных снов

идёт душа, пытаясь вспомнить

к спасенью резкий поворот,

где улица на холм приводит


и упирается в Восход,

над скромным храмом возведённый,

там толщиною в луч проход

сияет лишь для посвящённых.


Но мне ценнее только Свет

на этой улице просторной,

где ветерок сдувает след

походки нежно-непокорной,


где, видя старое лицо,

я горечь сглатываю горлом...

Но вряд ли всё предрешено,

и можно нить судьбы без торга


лучом небес перековать

в рисунок более красивый,

где в летней комнате кровать

истомлена неторопливо. —


И так по улице с холма

сойти сквозь запахи броженья,

посуды, отголосков сна

и чувствовать стопами тренье


и все весомости себя,

всю яркость жизни и невзрачность,

взметая шагом сор житья,

собой пронзая мир прозрачный…


На этих улицах людских

под пенье матери младенцу

неясный смысл лучей тугих

растёт и пробивает сердце…


Да, перед узкой дверью вВерх

дороже мне, как дар, упавший

на жизнь мою всевышний смех

лучом любви животворящей.

Шёлк, бархат и … атлас чувств

Это – «книга двоих, пробуждающих сердце…». И хоть строки Евгения Поспелова о мужчине и женщине, их вполне можно отнести к общему творению мужчин, которые служат женщине и женственности и, воспользуемся теперь словами художника, видят в женщине книгу, которую хочется «раскрыть, прочесть». Слава Зайцев – кутюрье, которому рукоплещет мир, рыцарь, возводящий женщину на подиум-пьедестал, одевающий её, чтобы она чувствовала себя красивой, желанной и… защищённой. Художник, чьи работы по накалу образов напоминают – на субъективный взгляд – Малевича, Матисса, Пикассо. Евгений Поспелов тоже славится искусством драпировки, создающей образ. Он творит по своим неповторимым “лекалам” подобно Хлебникову, для которого слово было и лен, и пяльцы, и ткань. Из слов у Поспелова сотканы все партитуры, все повести чувств, к ним добавляются крупинки мудрости, как узелки, связавшие нити бессвязного в прочный сюжет бытия, и то и дело в его стихах раздаётся хлёсткий звук раздираемой ткани над обнажаемым миром страстей… Зайцев любит превращать серое и невыразительное в яркое, играющее всеми цветами радуги. Поспелов тоже жаждет, чтобы в самотканом холсте жизни искорками будоражили воображение яркие нитки. Модельер, как скульптор, берет ткань и отсекает от неё всё лишнее, чтобы ткань прильнула к модели. Поэт облачает «обнажённую натуру» в шёлк-и-бархат, ситец, в броские ткани сует, в трепет вибрирующего фламенко, лёгкие ткани бессонных ночных поцелуев. Но у него и весна щеголяет в коротком, прильнувшем к девушке, платье, а ветер рядится в белые полотна простыней, во флаги, обтягивающие, как юбки портовых красоток, скользит волной муслина по коже побережья, а аксессуарами становятся ожерелье из вечерней литургии уличных фонарей, карта исхоженных грёз, золотое колье заката, бриллианты рос в рассветных травах, блёстки обманчивых слов… У соавторов рифмуются мысли. Вот, например, Слава Зайцев признается: «В женщине, одетой в маленькое, облегающее фигуру черное платье, больше сексуальности, чем у обнаженного тела. Потому что ты чувствуешь под одеждой форму. Она тебя волнует. Ты не видишь, но ощущаешь присутствие груди, бедер, движение ягодиц в шаге». А вот цитата из Поспелова: «Зачем надевают телесность. В какой костюмерной скроен этот непрочный скафандр»? Оба порой бывают одиноки. Два прекрасных зайцевских портрета мужской одинокой грусти перекликаются с поспеловскими строками о «хотелось бы праздника», занятых-вечно-друзьях, пустотах… А вот еще одна рифма: губы – мир, который можно любить, – говорит поэт, а художник вторит ему губами, тянущимися с соседней страницы к поцелую. В книге вы найдете множество изящных максим с иллюстрациями, вроде следующих: Человек несёт в своем сердце как в торбе для счастья память о лучшем; Мир очаг собирателей света, к нему подступаем из тьмы с травами жизни, садимся к огню, тихо переговариваемся… Книга научит, собирая ракушки чувственного, говорить им одинокое нежное, различать в слове – шаги навстречу (вот только кому – себе? друг другу? Богу?), подскажет: всё, что у нас есть, это мы как простые слова. А чтобы вы не раз возвращались к книге, авторы предложат вам горчащий кофе из зерен ночных ветров, к которому добавят гвоздику взгляда, корицу касаний, ваниль поцелуя и душистый перец полуслов.

Ольга Северская, обозреватель радио «Эхо Москвы»