Отрывки из книг стихов, прозы ( с указанием ссылок)

Некоторые стихотворения из неопубликованной в интернете книги стихов "Звучание света".

Книгу удалось издать только один раз в 1998 г. небольшим тиражом. Юрий Рыбчинский написал о книге:

"...Стихи твои пронизаны ярким, солнечным светом,добротой и мудростью, и нежной болью.

Я желаю тебе радости творчества, вдохновения, хороших друзей и мирного неба над Израилем.

Искренне твой. "

Из книги "Четвертая стена".

Повесть

Моей сестре и всем добрым людям, о которых

вспоминаю я в этой книге, посвящается.

Эпиграф.

Судьбе я воздвигаю дом,

В нем лёт прожитых лет.

И основаньем в доме том

Наивный, чистый свет.

В замес добавлю хмель вина

И сок медовых рам.

Готова Первая стена,

Любовь ей имя дам.

Не потревожив никого,

Слезу пролью в траву.

Стеной Страданья моего

Вторую назову.

Для третьей еле наскребу

Душевных сил, огня.

Ее устало назову

Стеной Надежды я.

Прошедшее звучит как медь,

Обогатив сполна.

И Память будет зваться впредь

Четвертая стена.

И кровлю, после лет борьбы,

Воздвигну не спеша.

Она итог и смысл судьбы —

Молитва и Душа.

"…Господь Бог, когда произвел меня на свет, склонился надо мной

и сказал:

«Голда, ты будешь очень и очень несчастливой. Но знай: только для

несчастных и существует Бог, счастливым Бог не нужен… я буду

всегда с тобой…»

( «Слезы и молитвы дураков»

Г. Канович)

Она пришла в этот свет в конце мая, когда весна полностью овладела миром, улеглась нежной зеленью на равнинах и возвышенностях, украсив груди бело-розовым монистом из цветущих вишен и яблонь.

Возвестив огромному миру о своем появлении, она вобрала в себя первый земной вздох, пропитанный этим благоуханием. Он вошел в ее кровь и определил навсегда то поднебесное состояние души, которое будет спасать ее в будущем и примирит с появлением на этой, в сущности, одинокой планете.

Птицы, судачившие на дереве возле окна родильного отделения, не впервые услыхав визг новой жизни, снисходительно притихли, единственный раз уступая неосмысленной силе ее голоска. Может, потому, что судьбе было угодно ее появление именно в эту чарующую пору, на подсознательном уровне весна стала для нее не только временем обновления земли, но и обновлением собственных мироощущений, временем, когда ее сердце было открыто для прощений и покаяний. Но это все будет потом, а пока она судорожно тянула ручонки, плача и требуя, сама не осознавая чего. Теплое тело успокоило ее и влага материнской груди наполнила крохотное существо негой и умиротворением. Только сейчас она поняла, что с момента появления на свет желала и тянулась именно к этому. И жажда любви, проснувшаяся при первом вздохе, будучи еще инстинктивным чувством, навечно останется в ней, обретя с возрастом осознанную и постоянную форму.

И сейчас, когда пройдено больше половины земных дорог, она открывает свой альбом воспоминаний, и перед глазами возникают не только любимые, родные образы, но и лица тех, кто когда-то заставил ее страдать, тех, кого она незаслуженно обидела. Черно-белые, цветные фотографии памяти возвращают ее в прошлое. Порой глаза наполняются забытой болью, и физическое ощущение страданий овладевает ее существом. А иногда ушедшее счастье, глянувшее на нее со страниц альбома, закружит голову, и невероятное чувство полета вознесет ее к забытым небесам.

Она листает альбом воспоминаний: ей кажется, что те, о ком она помнит, садятся рядом с ней, нашептывая забытые подробности, спорят о былых ощущениях , а ночами садятся у изголовья кровати, охраняя ее сон. За это время она сможет понять саму себя, найти то главное, что сформировало ее душу и определило критерии ценностей.

1.

Мать была для нее целым миром, вселенной, где она будет прятать все свои сомнения, страхи и обиды, где она будет чувствовать себя защищенной и сильной. Все ее детство было освящено дружбой на равных, безграничным доверием и любовью к этому человеку.

Жили они очень бедно в узкой комнатке в 16 кв. метров, где протекала крыша. Она помнит огромное, вечно буро-зеленое, иногда капающее пятно в углу на потолке, мутное окно, выходящее на соседский забор, маленький подпол, куда она лазила за картошкой, деревянный пол с земляными дырами, большой трухлявый стол, стоящий у окна, под который она забиралась с куклой, строя там свое государство.

Единственной отрадой всего этого серого обитания была огромная газовая печь, занимавшая четверть жилой площади.

Она помнит отчаяние матери, пытавшейся взять измором городские власти и умолявшей их дать нормальное жилье для и так болезненного ребенка, вынужденного жить в постоянной сырости, где была очень реальна возможность ко всему прочему получить еще и ревматизм. Два раза в неделю, как закон, мать одевала ее победнее (хотя богатство семьи было очень условным) и шла в местный горисполком, где ее опоздание или непоявление вызывало ироническое удивление: то, что мать тихо сидела в приемной, дожидаясь своей очереди, стало само собой разумеющимся фактом.

От горисполкома приходили разные дяди и тети. Мать грустно показывала на свое бледно-зеленое создание и вечно влажный потолок. Те, в свою очередь, гладили девочку по голове, что-то говорили и кивали. Но год за годом ее семья продолжала жить в этом сыром склепе.

Однажды в садике был короткий день, и соседский парень, Валерка, по просьбе мамы привел ее домой. Он открыл дверь огромным ключом, разогрел стоящий на плите суп, налил в тарелку , позвал ее кушать и сказал:

— Поешь и не балуй. Приду — проверю. Сиди смирно и жди мать. — Он подмигнул ей и добавил, — Закрой за мной.

Она послушно слезла со стула и закрыла дверь на огромный железный крючок. Вернувшись на место, нехотя пополоскала ложкой в супе, потом вылила его в мусорное ведро и поставила пустую тарелку на стол, как неопровержимое доказательство послушания. После проделанного стала размышлять: чем бы ей заняться? Она подошла к проигрывателю и в который раз поставила синюю гибкую пластинку, где бодрый мужской голос пел, что «Ссориться не надо, Лада…» и что для него смех этой самой Лады не что иное как награда. А потом уже женский голос рассказывал, что у них в доме живет замечательный сосед, играющий на каком-то кларнете и знакомой ей трубе. Она вдруг подумала, что было бы действительно здорово, если бы в их доме жил такой веселый сосед. «Жаль, что Валерка не играет. Была бы причина прийти к нему лишний раз. Хотя, — продолжала она рассуждать, — я вряд ли бы услышала его игру. Он ведь живет через три двора от нашего, но я каждый день хожу по дороге мимо его дома…» И она заулыбалась про себя, вспомнив, как не раз, завидев, он окликал и лукаво манил ее пальцем, протягивая два своих огромных, как ей тогда казалось, кулака, мол, выбирай! Она долго присматривалась к его кулачищам, переворачивала, пытаясь разогнуть хоть один палец, иногда обнюхивала их, как маленькая голодная собачка, и делала, наконец, свой выбор. Если он был удачен, то награда находила свою героиню в виде карамельки или пары орешков. А Валерка при этом снисходительно ворчал, что, мол, поддался сам и вообще он, лично, уже объелся этими конфетами. Но если выбор был неудачен, она совершенно искренне огорчалась, не скрывая своих чувств, и просила его дать ей возможность попробовать еще раз.

— Ладно, — говорил Валерка, — но в последний.

Тогда она опять колдовала над его кулаками и обязательно выигрывала.

Да, Валерка хороший, жаль, что не он ее ближайший сосед. А таковым является старый угрюмый дед, сад которого находился за тем самым забором, что во весь рост красуется в единственном окне ее дома. Бывало, они с ребятами пролезали туда и, в диком напряжении от страха быть пойманными, рвали спелую сочную малину желтого и розового цвета. Деду же никогда не удавалось их застукать. Прежде, чем войти в сад, он долго стучал палкой о забор и громко кашлял. Ребята с крико-шепотом: «Шухер!» — пулей срывались с места и через секунду были в недосягаемости .

Она вдруг представила, как этот угрюмый дед играет на трубе и на каком-то незнакомом ей кларнете, как вздрагивают его усы и раздуваются морщинистые щеки, как при этом шевелится его круглый живот в белой майке, и как его толстые пальцы с черными подводками ногтей не попадают на золотистые изящные кнопочки инструментов. Представив всю эту картину, она рассмеялась вслух. Да, действительно, было бы здорово, если бы рядом с ними жил такой замечательный сосед. Пластинка кончилась. Мысль о соседе улетучилась. Она в сотый раз полистала свои книжки, переложила на другой бок куклу Надю с облупившимся носом, которую подарила ей мама на день рождения. Мама… как она всегда ждала ее появления. С приходом родной души темная и холодная комната становилась светлее. «Что бы такое сделать для мамы, чтоб она порадовалась и похвалила меня, — задумалась она, — суп я уже съела, что бы еще?» Перед глазами возник родной образ матери, измученной, приходившей с работы и первым делом, не раздеваясь, зажигающей печь. Потом мать устало опускалась на стул, прислонясь к печке, и тихонько поглаживала детскую головку на своих коленях.

Тут дочь осенила мысль: а ведь она может согреть комнату к приходу мамы и хоть этим порадовать ее. Сказано — сделано. Через некоторое время мерное гудение газа сделало свое теплое дело. И она, предвкушая радость и удивление матери, была крайне горда собой. Тут послышался стук в дверь и мамин родной голос:

— Доця, это — я . Открой, я пришла.

Дверь открылась и наружу обрушилась лавина теплого воздуха.

— Что ты наделала, — всплеснула руками мать, — сегодня должна прийти комиссия из горисполкома.

Настежь открыла двери, маленькую форточку в огромном окне, схватив полотенце, начала яростно махать им, выгоняя тепло.

— Я ведь запретила тебе зажигать печку. Это же очень опасно и с этим не шутят, ты ведь еще маленькая и газ — это не забава.

Мать продолжала махать, а она, ничего не понимая, стояла посреди комнаты, и обида, подступившая к горлу, скатывалась крупными горошинами слез по ее щекам.

Устав махать и разогревшись от непредвиденной зарядки, мать, наконец, обратила на нее свое внимание.

— Ну все, успокойся, не плачь. Пойми, нам нельзя показывать, что у нас тепло, а то никогда не получим новую квартиру.

Она обняла дочь, посадила к себе на колени, поцеловала и, увидев пустую тарелку, радостно произнесла:

— Вот молодец, что все съела. Вкусный был суп?

Дочь угукнула в ответ, продолжая всхлипывать, но не от обиды, которая прошла сразу же после первого маминого теплого слова, а просто из желания подольше побыть в материнских объятиях.

Пришел папа и с порога встревожено спросил:

— Что случилось? Почему дверь нараспашку? Вам что, очень жарко?

Вместо ответа мать весело предложила:

— А давайте устроим пир — нажарим картошки!

— Ура, ура, — закричала дочь, — и, обхватив мать за шею, в который раз подумала, что нет в мире мамы и папы лучше, чем у нее.

2.

В детский сад она пошла рано. Помнит, как ее, еще не до конца разбуженную, одевали ласковые мамины руки, как ее нежный голос уговаривал открыть глазки. Потом, уже одетую, ее подхватывали крепкие руки отца и несли нерасцвеченным утром через весь город. Папа шел весело, рассказывая ей что-то смешное и интересное. Она то хихикала, то задавала вопросы и все валилась на его уютное и широкое плечо. Когда отец проходил через стройку и ступал на качающуюся доску, проложенную через огромный котлован, она была спокойна, хоть и закрывала глаза, но это только для того, чтоб папе не было страшно, и чтоб у него не закружилась голова, и пусть он знает, что она совсем не боится. Только крепче прижималась к нему, ощущая лбом его шершавую щеку, в полной уверенности, что ее папа самый сильный, самый умный и самый добрый.

Группу детского садика она любила, может, потому, что не помнила, чтобы ее там обижали. А даже наоборот — посетило ее в этом юном возрасте первое детское увлечение.

Мальчишку звали Сережка. Все девчонки хотели стоять с ним в паре. Но он упрямо ходил только за ней. Следил, чтобы ей достались лучшие игрушки, занимал для нее место в музыкальном зале или в столовой, доедал за ней суп, который она терпеть не могла, но не съев его, не имела права получить второе. Но апогеем их отношений и причиной дикой зависти подруг стала принесенная Сережкой для нее в подарок брошь, которую он гордо преподнес ей в женский день 8 марта.

Разноцветные камешки затмили ей белый свет. Она спрятала подарок в кармашек передника и время от времени прикасалась к нему рукой, словно проверяя, на месте ли ее чудо и вообще — не приснилось ли ей все это. Она была счастлива, и ей тогда впервые захотелось обнять целый мир. И даже если бы у нее отобрали это сокровище, чувство счастья не покинуло бы ее. И, может, поэтому она по камешку разделила свое необъятное счастье со всеми девчонками группы. И те, унося частичку ее богатства, уже не завидовали ей, а считали ее своей самой лучшей подругой. Сережка, вроде бы снисходительно отколупывая камешек за камешком, на самом деле был немного обижен таким пренебрежением к его подарку, но всеобщая эпидемия любви и света заразила его, и он даже начал про себя восхищаться поступком своей избранницы.

Сережка всегда выполнял любую ее просьбу, не ожидая похвалы. А она, в свою очередь, иногда просила у него совсем ненужную вещь, зная, что ему будет приятно что-то сделать для нее. Но в этот раз ее просьба была глубока и полна искренности. Она очень не хотела прощаться с Сережкой, с этим хорошим мальчиком, таким добрым и сильным. И попросила его не уходить домой после полдника, а остаться с ней на продленке, на всю ночь. Ее рыцарь аж запыхтел от удовольствия:

— Ладно, останусь. Если придет папа, я смогу его уговорить. Мужчина с мужчиной поймут друг друга. Ну, а если мама…

Тогда они вдвоем стали придумывать всякие причины и веские доводы, по которым Сережку надо было бы оставить ночевать в садике. Больной живот или голова тут же потерпели крах. Если мама это услышит, то завтра вообще дома оставит. А эта перспектива была для них страшней всего на свете. Так ничего и не придумав, они решили сбежать с вечерней прогулки, дождаться ночи и, когда все перестанут их искать, вернуться в группу.

— А если они милицию вызовут и будут искать нас с собаками? Знаешь, какие они умные! Им только скажи: «Фас!», сразу найдут нас, да еще и покусают, — засомневалась она в правильности найденного выхода и с круглыми от испуга глазами добавила, — а вдруг нас еще и в тюрьму посадят?!

— Ну и что же, — парировал мужественно Сергей, — я кинусь на собаку, и тебя она не тронет. А когда нас посадят в тюрьму, ты будешь ухаживать за мной и делать перевязки. Зато мы там будем вместе, выйдем оттуда уже взрослые и сможем пожениться.

Перспектива не быть покусанной успокоила ее, перевязывать раны герою — вдохновила, сделаться взрослой, пожениться на Сережке — воодушевила. И она согласилась. Окрыленные общей тайной, двое заговорщиков не расставались ни на минуту. Она даже вытащила то, что осталось от брошки, и самоотверженно приколола на выцветшее платьице. Они вели себя тихо, ни с кем не споря и всем уступая. Приближался роковой час. Их вывели на детскую площадку с песочницей и качелями. Но не успели они сесть на самую крайнюю скамейку, с которой, по их мнению, было удобней всего исчезать, как до их напряженного слуха донесся бас Сережкиного папы:

— Серега, привет, сын !

И ее рыцарь, подхваченный сильными руками, полетел в небо. Когда те же руки вернули его в исходное положение, и он опять оказался возле нее, Сережкин папа стал разговаривать с сыном:

— Ты понимаешь, брат, тут такое дело: мы с мамой сегодня вернемся очень поздно ночью. Ты, надеюсь, понимаешь. Ну что ты будешь делать один дома? А здесь у тебя такая приятная компания, — и он подмигнул ей, — останься в садике всего на одну ночь. И тебе веселей и нам спокойнее. А с воспитательницей я договорился. Ну не дуйся, старик, мы ведь мужчины, поймем друг друга.

Он чмокнул огорошенного Сережку, еще раз подмигнул ей и, что-то насвистывая себе под нос, так же стремительно исчез, как пришел.

Разочарованию не было предела. Их обманули подло и жестоко. Но самое непонятное было то, что они не понимали, на кого обижаться и кто этот подлый обманщик? Не зная, что предпринять, несчастные и обиженные, они сидели, уставившись в землю, и молчали. Но тут двое сцепившихся ребят в пылу драки случайно задели ее. И она, как будто бы только и ждала этого момента, разревелась во всю свою обиду. Мальчишки, испугавшись отчаянного крика, забыв напрочь о драке, оторопело смотрели на нее. А Сережка замахал на драчунов руками, прогнал их, а потом, понимая истинную причину ее рева, прижал к себе, уткнув зареванное лицо в свою курточку, горячо зашептал:

— Ну не плачь. Мы все равно сядем в тюрьму, только завтра. Потерпи до завтра.

Не заставившая себя ждать воспитательница развела драчунов по углам. Погладила ей якобы ушибленный локоть и, собрав ребят, долго хвалила Сережку за хорошее поведение и уважительное отношение к девочкам. Она назвала его героем, будущим солдатом и призвала всех мальчиков брать с него пример.

Несмотря ни на что, это был все-таки счастливый день ее маленькой жизни. Оставшиеся на ночь девочки, памятуя об утренней щедрости и вечерних слезах их все еще лучшей подруги, наперебой совали ей оставшиеся от ужина сладости.

А потом они с Сережкой лежали на рядом поставленных раскладушках, разглядывали круглолицую луну и рассуждали: есть ли на луне милиция, собаки и детские сады?

Ах, милая девочка, ты получила тогда с лихвой, на долгие годы вперед, мужское внимание, обожание, защиту и любовь. Долгие годы после этого никто не будет обращать внимания на твои просьбы и слезы, никому не будет дела до боли в твоей душе, долгие годы никто и не подумает защитить тебя, обиженную и разревевшуюся. Тебя будут бить и унижать, и никто долгие годы не примет на себя лай и укусы этих бешеных собак.

3.

Детство у нее было никакое. Счастливым его не назовешь, но и трудным тоже. Единственно грустное воспоминание уносило в далекое лето, когда вечерами взрослые ребята жгли костры и пекли картошку. Увидев однажды у одного из таких костров Валерку, она сделала все, чтобы он ее заметил и поманил пальцем. Долго ждать ему не пришлось. Она уселась рядышком, завороженная звуками гитары и опьяненная дыханием костра, сидела и слушала, о чем говорили ребята, смеялась вместе с ними, иногда даже не понимая — чему, подпевала знакомые и незнакомые мелодии. Получив свой уголек картошки, долго, подражая Валерке, перекидывала его с руки на руку. Когда же, наконец, она отведала этого печеного чуда, то открыла для себя его неповторимый вкус.

На следующий вечер она собрала всех своих ребят, расписала им всю прелесть печеной картошки и сагитировала их устроить такой же костер, хоть и без гитары. Все ринулись на поиски дров. Она же, придя домой, залезла в подпол и забрала последнюю картошку, оставшуюся на дне мешка. Костер удался на славу. Все наелись до отвала печеной картошки, и никто не был разочарован. Сытая и довольная, она пришла домой.

Мать встретила ее недобрым взглядом и, хмурясь, спросила:

— Где ты была ?

Дочь поняла недовольство матери по-своему, и ей показалось, что мать знает обо всем..«Но откуда она может знать, — не поверилось собственной догадке, — разве она ела когда-нибудь такую вкуснятину?». И начала взахлеб рассказывать маме о костре. Но мать не дала ей даже рта раскрыть и, глядя на дочь в упор, спросила:

— Где картошка?

— Мы съели…, — растерялась поначалу дочь, но тут же, как за соломинку, ухватилась за найденное решение и добавила, — мам, а давай и мы с папой устроим такой костер и…

— Ах, все-таки «мы с папой». Слава Богу, ты вспомнила, что мы тоже хотим кушать и тоже любим картошку. Но по твоей милости мы ляжем спать голодные. Иди умойся и ложись. Хорошо хоть, что ты сыта.

Мать повернулась к ней спиной, продолжая заниматься своими делами.

— А ты суп свари, — голосом, полным слез, пробормотала

дочь.

— Для супа тоже картошка нужна, — парировала мать, — но разве ты знаешь об этом, разве тебя интересует, что мы тяжело работаем, что у меня болят руки и ломит поясницу?!

Тут дочь живо вспомнила, как совсем недавно мать зашла во двор, согнутая в три погибели. На испуганный взгляд дочери силилась улыбнуться и успокоить ее:

— Ничего страшного. Продуло. Радикулит.

Она вспомнила, с какими стонами бедная мама переворачивалась с боку на бок, и как папа, пыхтя и морщась, натирал мамину спину едкой мазью. Как же она могла забыть о маме и папе?! Хотя бы принесла им этой злополучной картошки с костра. А ведь на праздник Первомая мама пошила ей такой красивый матросский костюмчик с широким красным блестящим воротником и маленьким галстучком того же цвета. Она помнит, что тогда, в тот день, в парке Петровского, когда она с папой каталась на всех качелях, а мама весело улыбалась и махала им рукой, люди смотрели на них и любовались. В парке было много знакомых, и если кто-то не замечал ее наряда, она просто подходила, бралась руками за края пышной юбочки и говорила:

— Смотрите, какой у меня красивый костюмчик!

Все сразу начинали охать и ахать и не могли понять — как же они сразу не заметили такой красоты?!

— Это мне мама пошила. Сама, — гордо говорила она и обязательно слышала в ответ:

— Ах, какая у тебя замечательная мама и какая рукодельница!

Да, мама у нее действительно замечательная. И как она могла забыть о такой маме?!

Понимая, что оправдываться не имело смысла, и что прощения ей не будет, так и не умывшись с горя, дочь пошла спать. Что было утром, память не сохранила, но этот случай оставил горький след в ее жизни. И когда ей нужно было заплакать или разжалобить кого-то вдалеке от дома, в какой-нибудь из больниц, она вспоминала мамин укоризненный взгляд, горечь ее слов, и беспрестанно ею овладевало жгучее чувство стыда, и горькие, искренние слезы раскаяния были тому неизменным подтверждением.

Но остальные воспоминания были в основном светлые и радостные. Такие, как тогда, когда мама подарила ей огромную куклу Надю с закрывающимися глазами, а папа сделал для куклы на своем заводе маленькую кроватку; когда родители подарили ей блестящий трехколесный велосипед, когда они с мамой купили в только что открывшемся магазине на Новый год огромного серого медведя и повезли его домой на зеленых санках с откидывающейся спинкой. Как хотели этим мишкой напугать папу, но ничего не вышло, потому что папа спал. Он лежал на диване, храпел, и рот у него был открыт. Тогда они с мамой положили ему прямо в рот новогоднюю открытку. Сдержать смех не было никакой силы, и они, зажимая рты, вышли в холодную кухоньку. Там насмеялись и попытались вернуться в комнату, но, открыв дверь и увидев все еще спящего папу с подрагивающей открыткой во рту, опять захохотали и вернулись обратно. Когда они второй раз открыли дверь, папа уже не спал, а растерянно сидел на диване с открыткой в руках. Тогда, проталкивая вперед огромного медведя, они набросились на ничего не понимающего сонного папу и стали его щекотать. Папа, боясь щекотки, мало-помалу расшевелился и стал хохотать вместе с ними.

В арсенале веселых воспоминаний было и то, как однажды ее дядя Эдик, что жил в Молдавии и работал водителем дальних рейсов, приехал к ним с целым автобусом пассажиров. Она помнит, как уплетала в тот вечер ее любимую жареную картошку с кислыми помидорами. Потом, взобравшись на стул, читала детские стихи и за это, видимо, получила так редко вкушаемый кусок торта с кремом и красной розочкой. А потом весь пол их маленькой комнаты был устлан матрасами и одеялами, на которых улеглись пассажирские женщины и дети. Почти всю ночь они смеялись и шутили, а под утро храпели так, что большое мутное окно издавало негодующий звон. Она тоже мучилась от этого и тихо возмущалась, но незаметно для себя уснула, а когда проснулась, никого уже не было, и только мама звенела на кухне посудой.

Помнит она и киоски с игрушками, стоять возле которых было сплошное удовольствие. Когда случалось такое счастье — выйти с мамой в город, она в обязательном порядке тянула мать к такому киоску с тайной надеждой, что, изумившись такой роскоши, та решит ей что-нибудь купить. Но мать всегда стояла поодаль, давая ей право наслаждаться самой. Однажды она все-таки не выдержала и, подойдя к вожделенному киоску, спросила дочь:

— Что бы ты хотела?

Вопрос не означал, конечно, что ей собираются сделать покупку, но, во всяком случае, хотя бы поговорить об этом она могла. Все еще не веря такой удаче, дочь не знала, с чего начать и оторопело смотрела то на мать, то на продавщицу.

— Что бы я хотела? — почему-то испуганно переспросила она.

— Ну не я же. Давай, выбирай смелей. Что ты хочешь? —

подзадоривала мама.

Дочь боялась ошибиться и прогадать. «Конечно, на коляску для куклы или на этот ужасно красивый набор посудки денег у мамы вряд ли хватит», — думала она. И взгляд ее остановился на огромной коробке с цветными кубиками:

— Это, — произнесла она с трепетом.

— Что это у нас такое и сколько стоит? — спросила мама.

— Азбука в кубиках. 95 копеек, — ответила равнодушно продавщица.

При цифре 95 дочь зажмурилась и опять подумала: «95 — это почти 100, а 100 — это много, это — слишком дорого». Разумом она смирилась, но маленькой душе показалось, что, если эти кубики не станут ее, она просто умрет от горя. Мама, конечно, все поняла по одному взгляду и жесту — ведь они были подругами. Достав кошелек и отсчитав эту невероятную сумму, она, получив взамен вожделенную коробку, с улыбкой отдала ее дочери. И та, шагая по улице, знала, что все, кто видит ее сейчас, думают про себя: «Ух, ты. Вот повезло!». Но она так же знала и то, что ей повезло не только с кубиками, но и с мамой — самой лучшей и самой доброй на свете.

------------------------------

Из книги стихов " Три четверти небес"

Предисловие к книге .


"Книга "Три четверти небес" - третий сборник стихов тель-авивской поэтессы Иланы Вайсман.

Впервые я соприкоснулся с ее творчеством , обратив внимание на название книги: "звучание света". Так мог сказать только Поэт. Открыв страницу науугад, я понял, что не ошибся, сразу же околдованный строками :

Загулял шар земной, опьянел,

На своей закачался оси,

Брагу ночи испил за предел

И маслинами звезд закусил...

Так образно, сочно и до гениальности вкусно!

Наверняка, подумал я, это написал настоящий гурман, понимающий как это здорово: рюмку холодной водки закусить терпкой , солоноватой маслиной! Позже, познакомившись с Иланой, я с удивлением узнал, что она почти не употребляет спиртного, а водку не пьет вообще. Так что эти великолепные строки написаны на чистом мастерстве тонкого, талантливовго обладателя Слова.

Впрочем, приведённая выше строфа совершенно не отражает сути творчества Иланы Вайсман. Афористическая метафора Маяковского"Громада любовь- громада ненависть" подходит к Илане только наполовину, потому что ненависти в ее стихах, как, впрочем, и в самой очаровательной поэтесесе, нет вообще. Есть только огромная , всепоглощающая любовь к близкому человеку, к стране, к людям.

Потрясающая искренность, делающая молодую женщину, казалось бы, беззащитной перед пошлостью и цинизмом, становится, как ни странно, ее же оружием. Как поэт-пародист я не мог пройти мимо творчества Иланы. В моем мозгу однажды надолго застряли ее изумительные строки :

И, как всегда весною,

Зрачок луны немой

Я, как собака , вою :

" Не мой...не мой...не мой..."

Сколько открытости в этих строках и сколько смелости!

Поэтесса оголяет душу, не щадя ни себя, ни читателя, выплеснув во вселенную свою боль, окаймленную потрясающей метафорой. " В зрачок луны немой я, как собака вою ... " - по бабьи просто и по интеллигентски аллегорично.

Мне, однако, мое восхищение не помешало написать пародию на эти стихи, но многие знакомые впоследствии отмечали, что пародия получилась на удивление доброй.

И , все-таки, любовная лирика Иланы Вайсман порой просто поражает своей безбоязненной открытостью. Подобную откровенность можно обнаружить только у Цветаевой и Тушновой. Поэтесса с головой окунается в чувство, не сдерживая себя в любовном порыве и не скупясь на метафоры:

Я ладоней твоих, опускаючи вежды,

Как икон первозданных, губами коснусь.

Я хочу целовать тебя долго и нежно,

Безотрывно пия твой божественный вкус.


Я хочу утонуть в злотокарем тумане,

Задыхаясь от страсти несказанных фраз,

И на ложе расстаять, как снег на поляне,

Под прямыми лучами смущающих глаз.

Остается только удивляться, как из еврейской женщины выплывает эта русская древность: "опускаючи вежды" , " пия" ... Так, наверное, Ярославна пела песнь любимому. Но старославянские слова настолько гармонично вписываются в стихи Иланы, что даже не замечаешь этой несовременности.

Столь же мощно раскрывает поэтесса боль обиды, боль несправедливости, наносимую любимым :

Ночь перекрыла горло, воздух нужен -

Я под огромным небом как в гробу.

Несправедливость разрывает душу:

Пригвождена к позорному столбу.

Однако совсем по-другому льется мелодия стиха, когда Илана чувствует свою вину в том, что проявляеит мало внимания к близкому человеку:

Я долюблю тебя на небесах,

Я доласкаю, милый, доцелую.

И навсегда в мирских своих глазах

Оставлю невнимательность земную...


Сборник " Три четверти небес" обрадовал меня своей зрелостью.

И мне остается лишь воскликнуть : Радуйся, Израиль, радуйся Россия - еще один Мастер вошел в русскую словесность ".


МОЛИТВА

Не покидай меня, мой Б-г,

В часы сомнений и печали.

Прости мой грех и мой порок

В своей величественной дали.


Молю тебя, не покидай!

Я без тебя, Г-сподь, во прахе

Ты в каждом жесте, в каждом взмахе

Со мною будь и силы дай!


И на Твои Пути меня

Направь Высокою десницей

Хочу смиренно преклониться

Пред тем, что воля есть Твоя.


Я все смогу перебороть,

И песни петь на Б-жьей Лире,

Лишь только в этом страшном мире

Не покидай меня, Г-сподь!

Игорь Константинов (Санкт-Петербург).


Обложки последней книги Иланы "Чёрная слеза" . Историко - документальный роман.