Родители и их окружение после 1931 года

Вся семья вновь собиралась вместе на Прорезной. C той лишь разницей, что теперь в большей комнате живут бабушка, дедушка и две тётушки, а в маленькой мама с папой, которые, как вскоре выяснилось, ожидают прибавления семейства в виде, как потом оказалось, Иры, плюс раскладушка посреди комнаты, на которой ночует довольно часто появляющийся из Ленинграда дядя Женя. Не говоря уже о том, что в соседних комнатах живёт стервозная коммунальная соседка Мединская, с которой приходилось почти всегда конфликтно делить места общего пользования. Но родители были молоды, и щенячья радость жизни заслоняла все негативные её составляющие. Папу направили в организацию «Укрособэлектромонтаж», которая в скором времени была подчинена Наркомату электростанций СССР, где он и проработал до 1937 года. А мама под надзором своих родителей беспечно вынашивала свою первую беременность, относительно легко с этим справляясь, и 7 августа 1932 года благополучно разрешилась от бремени, выпустив в свет божий мою дорогую сестру. Вскоре дитя осталось под неусыпным вниманием бабушки и домработницы, а мама, имея неоконченное высшее образование, вышла на работу экономистом в учреждение, название которого установить не удалось. Эта контора находилась между Евбазом и железнодорожным вокзалом в Коммерческом переулке. Шли годы, работа перемежалась тёплыми и весёлыми чипыстановскими встречами. Здесь, пожалуй, будет уместно назвать всех поимённо, хотя о каждом из них я коротко расскажу дальше. И в этом мне очень помогут папины стихи (его хобби с детства), посвящённые каждому из них и характеризующие их с добрым юмором, а порой и с дружеским, но довольно едким сарказмом. Вот их имена: Тодик Алей, Юля Бер, Саша Бернштейн, Любочка Горкина, Женя Жарковский, Марочка Каган, Люся Каплер, Сейка Коган, Алла Лещинская, Митя Урин, Ларя Френкель, Изя Цесин, Мифа Шварцман, Гильда Шмуклер и Яша Шмуклер. Справедливости ради нужно обратить внимание пытливого читателя, что национальная принадлежность всех вышеназванных В. Золотаревский 38 вряд ли вызывает сомнения. Здесь, пожалуй, будет уместно привести папины стихи, в которых он, так или иначе, коснулся всех «чипыстановцев».

Гильде Шмуклер в связи с её поступлением в Киевский институт народного хозяйства 

Шесть часов, вечерний сумрак,
За окном закатец рыхлый.
Было бы благоразумно
Пообедать и подрыхнуть.

На приветливой постели,
Завернувшись в одеяло,
Ощутить в усталом теле
Завершенье идеала.

Нет, судьба поэта - это
Хуже, чем землетрясенье.
От назойливых куплетов,
Как от Бера, нет спасенья.

Но мучительная пытка
Дуть стихи одним размером -
Ноль в сравнении с попыткой
Убежать от Юли Бера.

За тобою вёрсты, мили
Он пройдёт от края к краю.
От одной его фамильи
Я, ребята, помираю.

Много видел я трагедий,
Юля - трагик настоящий.
Где, в какой стране медведи
Лезут только на курящих?!

Полно, я увлёкся слишком -
Разбазарил дарованье.
Незначительным делишкам
Уделил своё вниманье.

Цель высокую творенья,
Как Жарковский на ходулях,
Я в своём воображеньи
До развязки доведу ли.

Нынче мне высокий стиль дан,
Вряд ли здесь его оценят,
Но тебя, родная Гильда,
Воспою в финальной сцене.

Дам полезные советы
С кем дружить, вести знакомство...
Гениальному поэту
Незнакомо вероломство.

Добираясь до финала,
Обещанья не нарушу.
Потерпи, как терпит Алла
Деффективного Митюшу.

Каждый день бумаги кипу
Ест в «Вечёрке» он нахмурясь.
Ничего, прийдёт Йом Кипур
Будет Урину «капурес».

Он ещё писатель, кстати,
Дарованья не жалеет.
И какой большой писатель!
Больше Тодика Алея.

Раньше Урин рвался к бою
А теперь уж всё погибло...
К берегам его «Прибоем»
Не прибило, а пришибло.

В назиданье поколенью
Пишет повесть о халтуре.
Будем, братцы, жить, как Ленин,
А не так, как Митя Урин.

Рифма стой! Не слишком грубо.
Стройтесь мысли по порядку...
Яшка Шмуклер и Трегубов
равноценные ребятки...

Но не словом, а на деле
доказать я это призван.
Вам, конечно, надоели
Кабаки и афоризмы...

Как же иначе отметить
сей союз - судите сами...
Вместе им дано на свете
быть в шарадах холуями.

Ах, Трегубов, трубадуром
Вас хотел бы лицезреть я!
У него губа не дура,
но она, к несчастью, третья...

Яшка Шмуклер - мрачный скептик
Зрел, как дыня на баштане.
Без пяти минут электрик,
И навеки голоштанник.

Мысль высокую лелея,
Я бы внёс ещё ремарку,
Но в присутствии Алея
Мой талант идёт насмарку.

С видом бешеного мавра
Будет сыпать он тирады
Про любовь ихтиозавров,
Про массонские обряды.

Он не ведает злословья,
А в груди его с укором
усыплённое Любовью
Дремлет яблоко раз...Дора!

Милый Тодя, честь студента
Не уронишь... Ты - всезнайка!
В ожиданьи оппонента
По тебе скучает... Райхер.

Ведь живём мы не в Антанте,
В СССР, в стране рабочих.
Потому я так талантлив,
Сексуален и находчив.

Если б Пушкин (жаль поэта)
Знал мои памфлеты даже,
Он не пулей бы - памфлетом
зарядил стволы Лепажа1.

Иностранного повесу
Тем памфлетом разорвало б.
И не стало бы Дантеса,
Как и Пушкина не стало.

Но судьба легко и тонко
Всех дарит особой меткой.
Вот и Марочка девчонка
Родилась на свет кокеткой.

И несёт свою повинность,
До всего успев коснуться.
Но она, прости невинность,
Любит Саньку-душегубца.

Тяжело мне, очень тяжко.
Смесь коварства с детской лаской.
Я бы выпорол подтяжкой
Ловеласа с Святославской.

Изик Цесин, как здоровье,
Как делишки в институте?
Дорогой Исаак Петрович,
Ты, как витязь на распутьи.

Ах, молва тебя погубит.
Не люблю досужих песен...
Говорят Шопен и Шуберт -
Это всё равно, что - Цесин.

Не поддамся на приманку,
Не повешу нос на квинту.
На лице твоём осанка
Пожилого вундеркинда.

Там, где небо бирюзою,
Где вздыхают кипарисы,
Горькой цесинской слезою
Плач Израиля написан.

Эпитафию заранье
Приготовь себе с печалью,
Чтоб её на барабане
Допризывники играли!

Все мы здесь не лыком шиты,
Только Френкель вышит лыком,
Но зато уж наша Рита
Не собьётся с панталыку.

Что за память! Твёрже кремня.
Помнит речи, встречи, лица.
Даже ей самой на время
Нет возможности забыться.

Вот и Любочка, чуть было
Не забыл её затеи,
Все экранные светила
Потускнели перед нею.

За неё погибнуть любо!
Впредь, средь бешеных оваций
На экране только Люба
Гордо будет красоваться!

Я устал, покоя жажду.
Всё смешалось: кони, люди...
Но святое имя дважды
Повторять язык мой будет.

Гильда, Гильда, нет покоя...
Плохо с рифмами моими...
Кто же дал тебе такое
Заковыристое имя?

По-немецки есть «дас бильде»,
По французски «ле табле» есть...
Рифма дивная на Гильда
И не скверная люэс.

Ты, могу сказать по праву,
Королева вечеринки!
Ты затмишь лучами славы
Зданье пасмурное КИНХа.

В этом ВУЗе столько швали!
Ты ж пройдёшь, как дивный странник
По ступенькам, что знавали
Только Тодиков и Санек.

Ты не будешь впредь бесцельно
В ясный день ходить под зонтом.
Занимайся беспредельно,
Расширяя горизонты.

На соцэк плыви баркасом,
На юрфак плыви ладьёю,
Может где-нибудь в Черкассах
Станешь важной нарсудьёю.

И меня под знаком дружбы,
Бесконечного студента
Привлечёшь по долгу службы
И присудишь к алиментам.
                    Киев, 1927 год.
1 - дуэльные пистолеты, которыми пользовался Пушкин на дуэли с Дантесом.

Перечисляя имена «чипыстановцев» я назвал их так, как они называли себя сами, что так и отпечаталось в моей памяти по рассказам родителей. Они вновь собирались вечерами, звучали стихи и музыка, разыгрывались шарады. Ужасы сталинского правления страной пока обходили их стороной. А впрочем, это было не совсем так. В конце 1936 года арестовали Фёдора Семёновича Алея (Тодика Алея Шмуклера) талантливого журналиста и милого молодого человека, а уже в марте он судом-тройкой был приговорён к расстрелу. 10 марта 1937 года его расстреляли. Спустя 20 лет он был реабилитирован.  

В 1934 году в возрасте 28 лет уходит из жизни от неизлечимой болезни сердца Дмитрий Эрихович Урин. Это был блестяще образованный молодой человек, один из самых ярких «чипыстановцев», заводила и душа компании.

В «Чипыстане» Митя познакомился с очаровательной Мифой Шварцман, которая вскоре стала его женой. Яркая внешность, лёгкость характера и весёлый нрав – были её отличительными чертами. Обладая незаурядным литературным талантом, Дмитрий Урин уже с 18 лет начал публиковаться в периодической прессе, а впоследствии издал несколько небольших сборников рассказов и повестей, писал пьесы и руководил в Киеве литературной студией «Вагранка», в которой папа с ним и познакомился. Позднее в стихотворении, написанном папой по случаю отъезда Юлия Бера в Ленинград, будут такие строчки:

Мне покой сердечный странен...
Ты печален, я нахмурен.
Вот рыдает на диване
Гениальный Митя Урин.

Несмотря на врождённый порок сердца, Дмитрий Урин был человеком полным жизненной энергии, идей и замыслов. На творчество Дмитрия Урина обратил внимание Исаак Бабель. В 1928 году он пишет в письме к В.П.Полонскому: «Приехал только вчера, и уже сегодня молодой здешний писатель Дмитрий Урин прочитал мне свои рассказы. Мне кажется, что это настоящий писатель, и я просил его, когда он приедет в Москву (а приедет он через три-четыре дня) обратиться к Вам: похоже на то, что надо запомнить эту фамилию. Она может засиять хорошим блеском». В 1930 году папа и Митя встретились в Челябинске, куда Урин, как журналист прибыл на строительство Челябинской гидроэлектростанции. Последние почти два года жизни он был прикован к постели, но продолжал по мере гаснувших сил писать, встречаться с коллегами и друзьями «чипыстановцами». Спустя несколько лет после смерти Мити Урина Мифа вторично вышла замуж. В 1943 году у неё родился сын Юра, впоследствии доцент электротехнического факультета КПИ. Весной 1945 года погибает Мифин второй муж – Михаил Богославский. Мифа с матерью и Юрочкой возвращаются из эвакуации в Киев. Она работает актрисой Киевского русского драматического театра.

Живут очень скромно в маленькой комнатушке актёрского дома на улице Пушкинской. Мифа с Юрочкой часто бывают у нас в доме. Его никто иначе, как Юрочка, не называет. Это умненькое прелестное постоянно улыбающееся белобрысое дитя становится всеобщим любимцем. Я, как старший товарищ, какое-то время шефствую над ним. Внезапно в 1957 году после обширного инфаркта умирает Суламифь Моисеевна Шварцман-Урина-Богославская. Юрочка остаётся на попечении бабушки. Друзья Мифы (в том числе и мои родители) помогают им как могут. Наибольший груз опеки приняли на себя Кржепицкие. Но о них подробнее позже. К несчастью, преждевременная смерть настигла в 2010 году и Юрочку Юрия Михайловича Богославского. Такой жестокий и неумолимый рок витал над этой семьёй. 
В 1937 году папу направляют на вновь построенный важнейший объект пятилетки Новочеркасский паровозостроительный завод в отдел главного энергетика. Станица Новочеркасск строилась по приказу Александра Первого как новая столица Донского казачества на высоком берегу реки Акай – притока Дона. Город возводили на большом плоскогорьи с широкими площадями и радиально расположенными к ним улицами. На центральной площади великолепный Вознесенский кафедральный собор, переживший впоследствии все издевательства большевиков и нашествие фашистов. 
В первой половине XIX века город населяло 20 тысяч человек, но уже к началу ХХ века его население перевалило за 100 тысяч. В городе стала развиваться промышленность. С приходом Советской власти эта тенденция продолжилась и уже в 1936 году начал действовать крупнейший в стране Новочеркасский паровозостроительный завод, директором которого с 1936 по 1938 годы был Максимов Николай Александрович. Он и принимал папу как молодого специалиста, назначив его заместителем Главного энергетика завода. В этом отделе тогда работал ещё один молодой специалист Ян Томашевский, с семьёй которого моих родителей связала многолетняя дружба. Я не знаю, работала ли в Новочеркасске мама, знаю лишь то, что она занималась вокалом и пела в оперной студии дома культуры завода. В их исполнении были поставлены опера Даргомыжского «Русалка» и опера Дзержинского «Тихий Дон»», в которой мама спела роль Аксиньи. У мамы было очень вкусное меццо-сопрано и ей эта партия по-видимому очень удалась. На премьере «Тихого Дона» присутствовал М.А.Шолохов, от которого спустя короткое время пришло маме письмо со словами признательности и благодарности. Вспоминается ещё один эпизод, рассказанный мамой. Как у всех певиц, даже провинциальных клубов, у мамы появился поклонник, который стал настойчиво добиваться, если не взаимности, то хотя бы внимания. Когда же он понял, что его попытки не будут иметь успеха, он решил отомстить. На очередной спектакль он уселся в первом ряду и, дождавшись начала арии Аксиньи, стал грызть лимон, обливаясь соком и шумно причмокивая. Для певца – это настоящая пытка, потому что рот заполняется слюной и петь становиться почти невозможно. Такие вот страсти бушевали в станице. 
Главной же заботой мамы была маленькая Ира, которая росла живым и пытливым, малопослушным и упрямым ребёнком. С ней всё время происходило что-то экстраординарное. То на ровном месте она ломает руку, то травится бензином. Это случилось, когда они с няней пошли погулять. Но няня решила заскочить к своему ухажёру и пока они, удалившись, шалили, Ира обнаружила на подоконнике бутылочку, напоминающую такую же, как стоящую дома со сладкой микстурой. Пытливось и жадность сработали безотказно. С сильным ожогом пищевода Иру отвезли в больницу, а няня прибежала к маме со словами: «Бижить скорише. Вона ще жива!». Можно легко себе представить, что пережила тогда мама. К тому времени родители решились на второго ребёнка. Жизнь протекала как у всех. Старались не видеть того, что происходило вокруг, и не думать о том, что эта параноидальная вакханалия могла коснуться провинциального Новочеркасска. Папа приходил с работы, семья обедала, занимались нехитрыми домашними делами, а, когда Ира засыпала, папа выходил с мамой, которая уже была в положении, на прогулку. Однажды, во время прогулки папа рассказал, что несколько дней назад арестовали Максимова директора завода, мама очень разволновалась, но папа со свойственной ему рассудительностью сказал, что во всём разберутся (так считали многие), что истина восторжествует и что, уж во всяком случае, это нас не коснётся. В эту ночь арестовали папу. 
Как оказалось, понадобилось столько лет, чтобы сюда докатились волны «Процесса Промпартии» или, как его ещё называли, «дело Рамзина». Отголоски этого тщательно спланированного уничтожения ни в чём не повинной технической интеллигенции старого образца добрались и до Новочеркасска. И неважно, что под ту же гребёнку попадали и молодые специалисты, выпускники уже советских ВУЗов. «Лес рубят – щепки летят!». Приехали, как было принято, ночью, ворвались в дом, перерыли всё вверх дном и, не обнаружив ничего предосудительного, увели папу. С шумом захлопнулась дверь «воронка» с надписью «Хлеб». Ира вспоминала, что мама сидела в ночной рубашке на кровати, вцепившись побелевшими пальцами в никелированную спинку. Она не плакала, но её сотрясала дрожь, от которой ходуном ходила вся кровать. И это было очень страшно. 
Папе и группе его сотрудников было предъявлено обвинение во вредительстве по заданию иностранной державы. Допросы длились беспрерывно всеми дозволенными тогда методами. Я не стану описывать подробности, поскольку это уже многократно рассказывали тысячи и тысячи жертв сталинской паранойи и, так называемой, народной власти. Скажу лишь, что через 16 месяцев домой (слава Богу!) вернулся пожилой, беззубый и седой, как лунь, человек. Это был мой папа. Во время почти полуторагодового следствия папа сознательно давал на себя показания о вредительстве. При этом он подробно описывал придуманные им технические детали. То, что он не молчал, а что-то подписывал, давало некоторое смягчение пыточного конвейера. Этой тактикой ему удалось поделиться со своими подельниками и они на допросах стали делать тоже самое. Всё это время папа не терял присутствия духа, поддерживал на редких свиданиях маму и даже писал стихи. 
***
Пожалуй я и горевать не стал бы.
И в час разлуки песню б напевал,
Когда б не знал, что этим дружным залпом
Мой стих со мной уложат наповал.
Но вдохновенье взятое в оправу
Всего, что дышит, движется, поёт.
Могу ли я отдать им на расправу,
Как тело обречённое моё!
Оно шумит в стволах стихов проросших
Из крепкой ткани слова-волокна...
А жизнь поэта – мимолётный росчерк
Ночной звезды над прорубью окна!
Новочеркасск, ДПЗ, 1939 год.
***
Поёт петух. Какая рань.
Как просто курам на смех поднят
Урок заученный вчера
Крикливым голосом сегодня!
Шагать без сна, в который раз,
Сквозь строй догадок и намёков.
Терпенье за год умудрясь
Измерить толщиной подмёток...
Следить в тревоге, как зима
Выводит профиль кровель чёткий.
Всё знать и не сойти с ума,
Петлю набросив на решётку!
И жаром воспалённых гланд,
Едва припав к остывшей кружке,
Шепнуть простуженным углам,
Что с ними я в давнишней дружбе.
Всё пережил, всё испытал,
Узнал внезапно ночью лунной,
Что совесть ходит по пятам
По-прежнему чиста и юна!
Новочеркасск, ДПЗ, 1939 год.

А мама, потеряв всякую надежду на благополучное разрешение этой отчаянной ситуации, написала М.Шолохову слёзную мольбу, памятуя о его тёплом предыдущем письме, с горьким описанием нелепости всего происходящего и с просьбой о помощи. Как ни странно, ответ она получила и довольно быстро, но в нём была лишь вежливая стандартная формулировка, дескать, наши органы строги, но справедливы и, в конечном итоге, во всём разберутся. Шолоховские письма долго хранились родителями, но всё же затерялись во время эвакуационных переездов вместе с другими куда более важными документами. Когда я стал относительно взрослым, и со мной уже можно было говорить на эту тему, папа мне рассказал, что им в какой-то мере повезло. Весной 1939 года был смещён, а затем и арестован Ежов. Наступила короткая передышка в насилии. Судебные «особые тройки» были заменены судами с обычной атрибутикой – линиями обвинения и защиты. Папа от защиты отказался, но попросил проведения технической экспертизы подписанных протоколов допроса. И это оказался в тот момент выигрышный ход. Экспертиза легко разобралась в абсурдности обвинений, и суд вынужден был оправдать всю их группу. Но, как в том старом анекдоте – осадок остался.

За время пребывания в КПЗ в семье произошло, как мне думается, важное событие. Мама родила сына, на которого сбежались посмотреть все ходячие в роддоме. Ребёнок имел 55 сантиметров роста и 5 килограммов вполне живого веса. В связи с этим на помощь маме в Новочеркасск приехала бабушка Лиза, которая и оставалась с нами до отъезда в Киев.

В конце 1939 года семья переехала в Киев, где папа был назначен начальником производственно-технического отдела «Укркоммунэнерго». Осенью 1940 года Ира пошла в первый класс, а маму приняли на работу экономистом в учреждение, которое находилось на улице Золотоворотской в трёх минутах ходьбы от дома, что было весьма удобно, учитывая наличие маленького ребёнка в доме, да и, как показала практика, за Ирой дополнительный присмотр тоже не был лишним. Однажды мама проспала. А в то время прошёл ряд постановлений ЦК партии и Совета Народных Комиссаров об установлении драконовских порядков, связанных с усилением трудовой дисциплины. И в частности, в последнем из них определялась ответственность вплоть до уголовной даже за десятиминутное опоздание. И надо же такому случиться – мама проспала. Вскочив с постели, она, гонимая безумным страхом и, мало что соображая, набросила прямо на ночную сорочку чёрное шёлковое манто, привезенное папой из командировки во Львов, и помчалась сломя голову через дорогу на работу. Разгорячённая, она ворвалась к себе в отдел и, сбросив манто, села отдышаться. Радости сотрудниц не было предела – на маме сверкала белая шёлковая сорочка. Однако опоздание удалось минимизировать, и мама не была предана остракизму.

Незадолго до начала Войны образовался творческий тандем. Дядя Женя и папа придумали сюжет оперетты. Папа написал либретто, а дядя Женя, разумеется, музыку. Оперетта, которая называлась «Её герой», была принята к постановке Московским театром оперетты, но началась Война, и театру стало не до новых спектаклей. Для меня предвоенное время не оставило в памяти никаких следов. Первое, что я запомнил, это какие-то поспешные сборы и слёзы на глазах мамы и бабушки. Так в мою жизнь ворвалось это страшное слово «Война».

Папино учреждение получило приказ срочно эвакуироваться в Харьков, наивно полагая, что 500 километров на восток достаточная гарантия безопасности. В нашем вагоне, который в народе назывался «теплушкой», посредине стояли почти до потолка ящики с каким-то оборудованием, а все стены были уставлены трёхэтажными нарами, на которых располагались семьи эвакуируемых. Эта обстановка для такого малыша, как я, располагала к весёлым фантазиям и играм. Дети носились по вагону, ползали по полкам и играли в прятки. Но безудержная детская радость от смены обстановки длилась недолго. Как гром среди ясного неба, в полном смысле этого выражения, совсем рядом раздались оглушительные взрывы, от которых стены вагона стали содрогаться, будто они были сделаны из картона. Липкий страх надолго забрался в мою детскую душу. Немцы бомбили Дарницкий железнодорожный узел, где переформировывался и наш состав. Налёты продолжались до самого вечера. Особенно запомнились прерывистые ярко-зеленые линии, пронизывающие в завораживающей близости вечернее небо. Это пролетающие мессершмитты трассирующими пулями прицельно и хладнокровно расстреливали разбегающихся в панике людей. В Харькове папа сразу же занялся размещением предприятия на новом месте, а нас приютила семья бабушкиного брата Марьямова Мойсея Яковлевича, отца дяди Саши, речь о котором ещё впереди. Вскоре из Черкасс в Харьков приехала и бабушка Люба. В Черкассы вот-вот должны были войти немцы, поэтому бабушка в панике, побросав в саквояж самое необходимое и в сумочку документы и семейные драгоценности, уехала к нам в Харьков, зная лишь номер телефона Мойсея Яковлевича. На вокзале, выйдя из поезда, она нашла будку таксофона, чтобы позвонить Марьямовым. Она так торопилась поскорее добраться, что уже спустя десять минут она к своему ужасу поняла, что в будке осталась её сумка с документами и всем, что было нажито за всю жизнь. Она вернулась, но, увы, в будке ничего не было. Теперь в квартире Марьямовых расположилась наша семья уже в составе семи человек. Пребывание в Харькове длилось три месяца.

Через два месяца папа получил повестку из военкомата. Утром следующего дня он должен был явиться на призывной пункт. Родители возвращались трамваем домой, и мама тихо плакала, прислонившись к папиному плечу. На очередной остановке в трамвай втиснулся человек-шар. Это был начальник папиного главка – Иван Ильич Долина. Он обладал феноменальной памятью и знал хорошо не только многих своих подчинённых, но и их жён. Увидев плачущую маму, спросил: «Марго! А шо це ты плачешь?». Мама рассказала о повестке, на что он посоветовал вытереть слёзы, забрал повестку и велел папе наутро явиться на работу, а не на сборный пункт, объяснив, что их предприятие имеет броню для выполнения особо важного задания в покидаемых городах. Под натиском немецких войск фронт очень быстро смещался на восток. Начинался второй этап эвакуации.

Предприятие и мы вместе с ним взяло курс на Среднюю Азию в Казахстан. Нашим конечным пунктом был город Чимкент. Мы ехали без папы, который с группой сотрудников оставался в покидаемых городах, чтобы взрывать в них электростанции. Отсутствие папы вызывало огромное чувство тревоги за него и очень осложняло эвакуационные будни. Дорога была нескончаемой, что превращало жизнь в замкнутом пространстве вагона в пытку. За окном расстилалась бескрайняя монотонная степь, проникая в вагонные щели тонкой песчаной пылью. Редкие короткие остановки состава, перебои с едой и водой и переполненные нечистотами вёдра – всё это не способствовало хорошему настроению. Рядом с нами ехала семья главного бухгалтера. Он, его жена и маленький сын Лёка, чуть постарше меня. Жена, как гоголевская «дама, прекрасная во всех отношениях» любила вставлять в свою речь французские словечки. Памперсов, понятное дело, в те годы ещё не было, поэтому она периодически спрашивала своего сыночка, а надо сказать, что дикции у неё был полный рот: «Лёкаська, а Лёкаська, ты хочешь «пур ле пти» или «пур ле гранд»?». И вдруг из угла вагона, где на полу безмятежно возился Лёка, раздался грубоватый женский голос: «Та шо ж там Лёкаська, Лёкаська! Вин вже всрався!».

Добирались мы до Чимкента почти три недели. Там нам предоставили две комнаты в деревянном доме барачного типа на улице Зелёная балка (теперь улица Коксай), расположенной на окраине города. Сегодня Чимкент третий по величине и населению город Казахстана, а тогда этот разбросанный в степи, прижатый плоскими крышами к сухой земле посёлок, принял 17 эвакуированных предприятий с персоналом и их семьями. Инфраструктуры, как сейчас говорят, никакой. Продовольственные магазины были от нас очень далеко, да и те стояли пустыми. Рядом находился лишь завод по переработке хлопка, который спасал нас от голода. Из хлопкового жмыха делались лепёшки, которые жарились на отходах хлопкового масла. К встрече 1943 года снабженцы каким-то чудом раздобыли барана, который был сообща проглочен за праздничным столом. Это был единственный раз за два года, когда удалось поесть мяса. Голод, пожалуй, был самым ярким ощущением тех лет. Получаемых по карточкам продуктов было совершенно недостаточно. Иногда у местных жителей удавалось раздобыть очень вкусные полоски сушёной дыни, которые назывались в народе, по-видимому, из-за малоаппетитного внешнего сходства, бараньими кишками. Ещё детская память сохранила очень необычное воспоминание. Вроде бы, недалеко от нашего барака стоял другой барак, в котором жили какие-то странные, как нам казалось, взрослые дети. Они одевались по-взрослому и вели себя совсем не по-детски. Все наши попытки втянуть их в нормальные детские игры оказывались безуспешными. Как потом выяснилось, это была труппа артистов цирка лилипутов. Почему этого не запомнила Ира, я объяснить не могу.

Летом 1942 года от сыпного тифа умерла бабушка, Елизавета Яковлевна. Так и осталось загадкой, где она, практически не выходящая из дома, могла подхватить тифозную вошь. А в ноябре того же года умер дедушка, Эммануил Мойсеевич, от голодной пеллагры.

Горе прочно обосновалось в нашем доме. Вскоре пеллагрой заболела и мама. К счастью, ей быстро поставили этот тяжкий диагноз (уже был горький опыт с дедушкой), благодаря чему самого страшного удалось избежать. Единственным спасением при этой болезни являлось усиленное питание. На работе папе выписывали спирт, обмениваемый на базаре на жизненно необходимые продукты – яйца, масло и молоко, которые мама ела, обливаясь слезами, т.к. вынуждена была это делать, прячась от голодных детей.

Я уже говорил об удивительной братской любви дяди Жени к маме, хочу лишь подтвердить это чудом сохранившимся письмом от него с фронта 1943 года.

И дядя Женя выполнил своё обещание. Мама, по крайней мере, дважды, получила от него посылки из Североморска, где он служил на кораблях Северного флота. К лету 1943 года после завершения Сталинградской битвы в Великой Отечественной войне происходит решающий перелом. Фронт откатывается на запад и предприятие, на котором работал папа, передислоцировали в Астрахань. Трест «Укркоммунэнерго» переименовали в «Особвосмонтаж», что само по себе уже говорило о предстоящих восстановительных работах. Учреждение разместилось в пригороде Астрахани в селе Калиничи, расположенном на живописном берегу реки Болда – рукаве дельты Волги. Эта речка стала нашей настоящей кормилицей. Зайдя в неё по колено, можно было буквально руками ловить рыбу. Как я теперь понимаю, рыба набивалась туда, чтобы отнереститься, а тут... жадные руки голодных эвакуированных людей. Спасибо тебе, рыба! Надо сказать, что в Астрахани, благодаря изобилию рыбы, голод отступил. Семьи сотрудников поселили в новом доме, в котором не было воды и туалет, соответственно, располагался во дворе. Зато рядом с кухней находилась ванная комната, в которой стояла ванна, используемая, ввиду отсутствия воды, в качества холодильника. В ней можно было обнаружить обшитую изнутри клеёнкой плетённую из рогозы корзинку «зембель», наполненную изнывающей от янтарного жира каспийской чёрноспинной селёдкой, более известной под названием – каспийский залом. Там же могли находиться и золотистые полоски тёши, копчёные или вяленые обрезки брюшек крупной волжской рыбы. Бывало, в этой чудо-ванне находили своё последнее пристанище знаменитые астраханские арбузы. Главным же дефицитом по-прежнему были хлеб, картошка и сахар. Проблема сладостей для меня четырёхлетнего мальчишки была особенно актуальной, а потому не удивительно, что однажды пришедшую за мной в детский садик маму встретила взволнованная воспитательница, которая стала шептать маме на ухо: «Вы только послушайте, что говорит ваш сын! Он утверждает, что у вас дома ванна заполнена сахаром!». Моей фантазии не было предела, мне очень хотелось выделяться даже на фоне таких же сопляков, как я. Как-то услышав, как уборщица жалуется заведующей садиком, что пропало висевшее на заборе ведро, я решил вмешаться и пролить свет на указанные обстоятельства. Уверенным тоном я заявил, что ведро украл мой папа, аргументировав его поступок вполне естественным соображением: «Кто же ещё? Ведь он уже сидел в тюрьме». К счастью, у них в тот момент хватило юмора. Вобщем жизнь налаживалась. Родители работали, Ира училась в школе, а я, чем мог, развлекался в детском саду. Шестого ноября 1943 года на вечере, посвящённом очередной годовщине Октября (сейчас сказали бы – на корпоративной вечеринке), объявили об освобождении Киева. Это был единственный раз, когда папу видели пьяным. Мама насилу увела его с вечера и по дороге домой папа, совершенно лишённый природой музыкального слуха, непрерывно пел на жуткую мелодию одну и ту же фразу: «Я не знаю полезных песен!».

В декабре 1943 года папа уехал в Киев на восстановление электростанции. У мамы на руках в чужом городе остались двое детей и больная свекровь, у которой открылись на ногах трофические язвы. Вскоре мама сама заболела двусторонним крупозным воспалением лёгких и попала в больницу, где все больные страдали от холода до тех пор, пока сотрудники папы не принесли в палату «козла» самодельную печку, которая давала благодатное тепло от спирали, намотанной на асбестовую трубу. С большим трудом достали пенициллин, только-только появившийся и служивший панацеей от всех воспалительных процессов. К счастью, и на сей раз, тяжкая болезнь отступила. Приехал папа, чтобы вывезти предприятие с оборудованием и людей. Ехали долго, целый месяц, но это уже была дорога домой! По совету опытных людей все, кто, сколько смог, запаслись ещё по дороге из Чимкента на берегу озера Баскунчак солью, а в Астрахани бочонками или зембелями с селёдкой. Это оказалось впоследствии самой надёжной валютой, как по пути в Киев, так и в самом Киеве. Киев, особенно его центральная часть, лежал в страшных руинах. Вот так выглядела улица Прорезная после освобождения города. Этот снимок сделан со стороны Крещатика из той же точки, с которой была сделана фотография Прорезной начала ХХ века (стр. 17).

Но в свою квартиру на Прорезной мы вселились не сразу. Некоторое время мы жили на улице Тарасовской в деревянной развалюхе с туалетом и водяной колонкой во дворе. Благодаря этому, Ира получила свой первый опыт оплаченного труда. Мама за небольшое вознаграждение приспособила Иру приносить питьевую воду из колонки и выносить помойные вёдра. Но это продолжалось недолго. Родители судились с дворником, который не только занял наши две комнаты на Прорезной, но и с лёгкостью завоевателя освоил всю оставленную нами мебель и домашнюю утварь. Комнаты удалось отвоевать при помощи дяди Жени, который специально прилетел для этого с фронта на несколько дней. Красавец морской офицер произвёл сильное впечатление не только на меня, но и на судью. Я ходил за ним хвостиком, то и дело, норовя коснуться чудо-кортика или сверкающих и дивно бренчащих медалей. Вскоре семья дворника освободила нам квартиру, освободив заодно её и от всех наших вещей. Кровати, стол, стулья и фанерный шкаф с ржавым зеркалом удалось относительно недорого приобрести за деньги, вырученные от продажи бочонка селёдки. Таким же способом было куплено и пианино, без которого эту квартиру невозможно было представить. Осенью 1944 года скромно отпраздновали 15-летие родительского союза. Война близилась к победоносному завершению, и это был первый семейный праздник, отмеченный за эти тяжкие годы.

Риточке к годовщине свадьбы

Прими осенние цветы...
Их нежный запах, яркость цвета,
тепло и свежесть – все черты
неувядающего лета.
С тех пор прошло пятнадцать лет,
когда из тайного участья
мне как-то вынула билет
судьба-шарманщица на счастье.

И вот тогда явилась ты...
и ежегодно в день свиданья
слова и строки, и цветы
не стоят знака восклицанья.
                    6 ноября 1944 года, Киев.

Наша квартира после пребывания чужих людей смотрелась непривлекательно. Что же касается того, как выглядели места общего пользования, то это, как говориться, не для слабонервных. Пол кухни был укрыт корявыми досками, в которых прорехи и щели служили надёжным укрытием для мышей и огромных чёрных тараканов. Над головой в половине кухни устрашающе нависала антресоль, которая долго меня манила своим таинственным чревом. Однажды, когда никого из взрослых не было дома, я взобрался туда по приставной деревянной лестнице и передо мной открылся загадочный и, как мне тогда казалось, сказочный мир. В куче всяческого барахла, сваленного там, я обнаружил старые ёлочные игрушки, разодранного, но вполне узнаваемого, деда Мороза и много других очень полезных и важных вещей. В ванной комнате со стенами, съеденными сыростью и грибком, стояла эмалированная чугунная ванна, покрытая рыжими узорами кружевной ржавчины. В туалете на бетонном полу стоял сочащийся и качающийся унитаз с расположенным под самым потолком ржавым бачком, из которого струилась цепочка с тяжёлой фарфоровой ручкой-слезой. Все попытки родителей договориться с соседкой о каком-то ремонте то ли на паритетных условиях, то ли самостоятель но заканчивались невозмутимо-тупой реакцией: «А меня всё устраивает». В такой квартире и с таким соседством мы прожили больше тридцати лет. Картину этого коммунального рая остаётся завершить описанием омерзительных запахов чёрного двора с общественным туалетом и мусорными контейнерами, щевелящимися под натиском вечно голодных крыс, и грохотом с утра до ночи жестяных подносов, погружаемых и разгружаемых в углу двора в ненасытное брюхо ресторана. В нашем доме на углу улиц Прорезной и Владимирской сразу после Войны открылся ресторан «Коктейльхолл» прибежище криминального мира и «золотой молодёжи». Просуществовал он недолго, спустя несколько лет его территорию уютно обжил вполне демократичный ресторан «Лейпциг».

После блестящей, в полном смысле этого слова реставрации, он уже несколько лет стоит пустым – никак видно не сложат цену, чтобы найти достойного покупателя.

Но пора вернуться вновь к ресторану «Лейпциг». Так вот именно в этот ресторан привозили подносы с пирожными и жестяные цилиндры, в которых доставлялось мороженое «эскимо». Искушение для нас пацанов было слишком велико! На этом-то бывало наше хорошее воспитание и давало сбой и, чего греха таить, иногда нам удавалось чего-то утащить. Однажды я был среди нашей дворовой шпаны особенно удачлив, что вызвало у остальных вполне понятную зависть. Во-первых, то ли пирожное, то ли мороженое досталось мне одному, а во-вторых, что ещё более противно, меня не поймали и не надавали по заднице. Этого мой лучший друг Миша Гинзбург уже совсем не мог пережить. Внешность у него, прямо скажем, была ангельская. Он, дождавшись во дворе прихода с работы моей мамы, подбежал к ней и, преданно глядя своими сияющими жёлтыми глазами, тихо сказал: «Тёть Рита, а ваш Валик... Нет, лучше я не скажу, что он натворил». Произнеся это, он сделал вид, что и вправду собирается уйти, в надежде, что ему не дадут исполнить это. И действительно, мама, взяв его за руку, стала доискиваться истины. Крепость пала довольно быстро. Вечером меня ждал разговор с пристрастием. Почему-то наша дружба с Мишей от этого ничуть не пострадала.

И так, мы вселились в нашу квартиру на Прорезной. Жизнь пошла вновь своим чередом. Пришёл май 1945 года, а с ним и великая Победа. Для меня 9 мая – это единственный светский праздник, оставшийся от советских времён, который я ощущаю всем сердцем. Папу назначили директором небольшого электроремонтного завода треста «Особвосмонтаж», который находился в десяти минутах ходьбы от дома на улице Малоподвальной, а маму взяли на работу экономистом в плановый отдел «Киевресторантреста».

Все родительские друзья вернулись из эвакуации, поэтому 18 сентября 1945 года на мамин день рождения, хотя это была и не круглая дата, все собрались у нас за именинным столом, как прежде. Должен сказать, что у нас в семье главным семейным праздником был мамин день рождения. Мы всегда к этому готовились, придумывали какие-то подарки и поздравления, а папа писал обязательные стихи.

Риточке в день рождения

Сентябрь. Уходит бабье лето.
С утра рассыльный у дверей,
стихи на память в три куплета
и в полночь сборище друзей.

Искрится влага огневая,
встречая пасмурный рассвет.
Я пью вино и повторяю
в одном мгновеньи 20 лет.

Когда б за это награждали
из года в год и в этом вновь,
я б удостоился медали
за многолетнюю любовь!
            18 сентября 1945 года, Киев.

Ира уже с сентября 1944 года пошла по-соседству в школу, меня же отправили в первый класс школы лишь в 1946 году. Летом, чтобы я не болтался без надзора во дворе и, учитывая мои криминальные наклонности, меня отправляли в пионерские лагеря. Я этому всегда сопротивлялся, потому что был от природы огненно рыжей масти и сразу становился предметом всяческих насмешек и издевательств. Правда, к концу смены мне всё-таки удавалось завоевать какой-то авторитет, но это всегда требовало времени и усилий. По воскресеньям ко мне приезжали родители, которых я начинал ждать уже со следующего понедельника. Они привозили всякие вкусности и терпеливо выслушивали мои жалобы. Но, главное, им каким-то образом всегда удавалось меня успокоить и даже развеселить. После их отъезда я с оптимизмом вновь возвращался к своим обидчикам.

Страна медленно приходила в себя, с огромным трудом преодолевая последствия этой чудовищной Войны. Но, едва оправившись, руководство страной затеяло очередную кампанию, чтобы народу жизнь мёдом не казалась и, дабы карась не дремал. Всю историю молодого советского государства можно графически представить себе как череду страшных чёрных полос-кампаний. Это и уничтожение старой технической интеллигенции, о чём уже шла речь, и борьба с кулачеством лучшими сельхозпроизводителями, и, наконец, широкая кампания по борьбе с врагами народа во всех областях политической, военной и хозяйственной жизни страны. Под иезуитским руководством Сталина народ жил в постоянном страхе и унижении. На этот раз роль карася была отведена интеллектуальной элите. Уже во второй половине 1947 года началась идеологическая кампания под малопонятным названием «Борьба с космополитизмом», направленная против отдельной прослойки советской интеллигенции, рассматривавшейся в качестве носительницы прозападных тенденций. Кампания имела явную антисемитскую направленность и сопровождалась обвинениями евреев в «безродном космополитизме» и враждебности к патриотическим чувствам истинных советских граждан, а также их увольнениями с занимаемых должностей и арестами. Тучи стали сгущаться и в промышленности. Прокатилась волна партийных собраний, где безжалостно клеймились эти самые «безродные космополиты», которые лишались своих партийных билетов и должностей. Такое же собрание было проведено и на заводе, где работал папа. К общему удивлению, ему объявили только строгий выговор, и папа принимает мужественное и мудрое решение не дожидаться очередных репрессий. Он подаёт заявление об увольнении. Этот шаг, уход с директорского поста, многим тогда казался чистым безумием. К нам приехал из Москвы папин начальник, управляющий главком – Долина И.И. Я хорошо помню их разговор за обедом, поскольку всё время торчал у него за спиной и грыз редиску, лелея надежду получить разрешение потрогать его орден Ленина. Кончилось это тем, что он обернулся и с улыбкой прорычал: «Та шо цэ ты там сзаду хрюкаеш? Сидай за стол!». Иван Ильич пытался уговорить забрать заявление об увольнении, но папа остался непреклонным. С этого времени папа полностью перешёл на литературные хлеба. Забавно, что ещё несколько лет после папиного ухода с завода, его фотография висела на доске почёта Ленинского района. Папа продолжал писать стихотворные фельетоны и юморески, обличая, как тогда говорилось, разнообразные социальные недуги внутри страны и развенчивая происки международного империализма. Такое было время. Когда мы его спрашивали, откуда он черпает бесконечно эти темы, он со свойственным только ему приглушенным смешком (фырканьем), отвечал, что нужно уметь читать газеты между строк. Его публиковали на страницах многих газет и журналов Украины, он уже стал постоянным автором стихотворных фельетонов союзного юмористического журнала «Крокодил», являлся внештатным сотрудником украинского юмористического журнала «Перец», писал интермедии и скетчи для ведущих эстрадных мастеров разговорного жанра. У папы вынужденно складывался необычный режим дня. Писать он мог только поздно вечером, когда дом затихал, точнее, когда дети, наконец, уходили спать. Утром все разбегались по делам: мама на службу, мы с Ирой в школы, а папа занимался разнообразными внешними делами – бегал по редакциям и решал неотложные хозяйственные дела. В 1950 году мама с дядей Женей по его приглашению поехала на Кавказ в санаторий в Новый Афон. Её пребывание там совпало с очередным днём рождения. Папа написал ей туда очередные, но, как всегда, замечательные поздравительные стихи.

Риточке в Новый Афон

На нашем домашнем безоблачном фоне
всё то же: работа, стихи, телефон...
Иные картины в Ахали Афоне,
где моря и неба волнующий фон.
Ах, небо... Кавказское синее небо!
Скалистые тропы и тучки в кустах...
Как жаль мне, что рядом с тобою я не был
в заманчивых этих орлиных местах!
Ты пишешь: «Тоскую. Замучила скука.»
(Я все сохранил дорогие листки.)
Но это ни ты, и ни я, а разлука
льёт воду на мельницу нашей тоски.
Я встречу тебя у подножки вагона
и взгляд мой поймает улыбчивый твой
в тот день, когда времени маятник сонный
бесстрастно отстукает – сорок второй.
Пустое... Нам годы даны для контроля
того, что зовётся земным бытиём...
А мы поменяемся с вечностью ролью
и будем, как вечность, бессмертны вдвоём.
Так знай же, беглец из Ахали Афона,
что Киев попрежнему так же хорош.
На нашем домашнем безоблачном фоне
ты нынче, как южное солнце взойдёшь!
                        18 сентября 1950 года.

Приготовлением еды, уборкой и стиркой с 1945 по 1964 (уход мамы на пенсию) занимались домработницы Паша, Маруся, Галя и тётя Мотя, которые в разной степени становились членами нашей семьи. В те годы в домработницы шли одинокие молодые женщины, угнанные во время Войны в Германию и вернувшиеся назад, не имея, как говорится, ни кола, ни двора, а главное, не имея прописки. Поэтому работа в семье была для них единственным выходом. Тётя Мотя – первая и последняя пожилая домработница, запомнившаяся своей реакцией на послеобеденный ворох грязной посуды, которую ей предстояло вымыть. При её виде она безнадёжно произносила: «Краще в Днепр». Вечером семья собиралась за обеденным столом обсуждалось происшедшее за день. В основном это касалось работы родителей и новостей в стране и мире. Нашими школьными делами, как мне помнится, занимались мало, поскольку Ира и так была круглой отличницей, но и я был избавлен от мелочной опеки. Родители считали, что дети не нуждаются в жёстком прессинге, и, что не только нации по конституции имеют право на самоопределение, но и дети, поэтому они лишь деликатно корректировали генеральную линию нашего развития. Нас миновали нудные нотации и пустопорожние нравоучения. Хотя, припоминается случай, который произошёл зимой 1953 года. Это была зима с бесконечными и затяжными снегопадами, и двор был основательно завален снегом. Лишь прочищенные дворником тропинки давали возможность добраться жильцам к своим подъездам. Я вышел перед сном погулять, но из ребят никого не оказалось, и я в тоске и печали слонялся по двору без дела. И тут мне в голову пришла счастливая мысль – поиграть в Тарзана. А надо сказать, что фильм «Тарзан» только недавно прошёл с огромным успехом по всем кинотеатрам, и пацаны, пытаясь подражать его знаменитому крику, при всяком удобном случае орали дурными голосами. Вот и я забрался в ларёк, стоящий с сорванной крышей в углу двора, и стал поджидать свою жертву, которую я смогу порадовать своим точным подражанием крику Тарзана. Ждать пришлось недолго. Домой возвращались наши соседи сверху – Барские. И я тут же продемонстрировал свои недюжинные способности. Я заорал, а тётя Алла рухнула, как подкошенная, в снег. Её муж – дядя Клим стал её приводить в чувство и, спустя какое-то время, ему это удалось. Я же теперь уже со страхом наблюдал за происходящим, ожидая своей неминуемой печальной участи. Меня без труда выволокли из укрытия и привели домой, описав родителям в стихах и красках происшедшее. Мама почему-то при этом нервно улыбалась и курила свой «Беломор», а папа, терпеливо всё выслушав, поинтересовался: «Ты что дурак?» и влепил мне пощёчину. Видно это моё приключение ему не слишком пришлось по вкусу. Это был первый и последний случай воздействия на меня путём рукоприкладства. Как я теперь понимаю, нас воспитывали личным примером и обстановкой, царящей в доме и отличающейся исключительной доброжелательностью, ненавязчивым просветительством и гостеприимством. В доме очень часто собирались гости. Приходили по случаю и просто так. Я это очень любил. Во-первых, мне всегда было интересно слушать их разговоры, а позднее и принимать в них участие, а во-вторых, эти посиделки сопровождались вкусным чаепитием с бутербродами, печеньем или кексом, что мне тоже очень нравилось. Загнать меня в постель было очень непросто. Я не стану сейчас перечислять всех друзей моих родителей, которые бывали у нас в доме, но я обязательно постараюсь вспомнить, что удастся, и рассказать о них.

Днём к папе приходили актёры, для которых он писал тексты к эстрадным номерам. Я вспоминаю известных в то время конферансье братьев Астаховых. Старший – высокий, аскетического вида, похожий на дядю Сэма (символ США). Он страдал какими-то желудочными проблемами, спасаясь от мучившей его изжоги пищевой содой, которую всегда носил с собой. В связи с этим в их дуэте ему отводилась роль жёлчного насмешника. Младший – добродушный толстяк, внешне напоминающий Черчилля, являлся объектом издевательств. Поскольку тексты изобиловали остроумными шутками, а их актёрское мастерство было на хорошем уровне, они заслуженно пользовались успехом у неизбалованных тогда зрителей. Бывала у нас такая супружеская пара Донскеры. Её звали – Марина, а его Иосиф. Они мне запомнились новогодними ёлками-утренниками (очевидно потому, что брали меня с собой), на которых они очень весело и убедительно изображали Деда Мороза и Снегурочку. Моё детское воображение поражал актер-вентролог (чревовещатель) Румянцев. Он держал на руках замечательного мальчика – куклу, которая открывала и закрывала рот и умела очень забавно вращать глазами. Между ними происходил смешной диалог. Артист задавал свои вопросы мальчику, который бодро отвечал. При этом возникала полная иллюзия, что кукла действительно умеет разговаривать, так как рот Румянцева оставался плотно закрытым. Я всегда с восторгом наблюдал за ними в чуть приоткрытую дверь из соседней комнаты. Дважды у нас были знаменитые на всю страну Тарапунька и Штепсель. Тимошенко Юрий Трофимович (1919 – 1986) и Березин Ефимов Иосифович (1919 – 2004) – народные артисты Украины. Это был, пожалуй, самый яркий парный конферанс в стране. Удачное сочетание украинского суржика (Тарапунька) и рафинированного русского языка (Штепсель), блестящей актёрской игры и остроумного текста гарантировали им постоянный успех. Совместная работа с этими артистами всегда доставляла папе большое удовольствие.


В июне 1951 года должна была состояться традиционная декада украинского искусства в Москве. А надо сказать, что это мероприятие, как сейчас сказали бы эстрадное шоу, находилось под контролем чуть ли не Политбюро ЦК и рассматривалось как символ неминуемо крепнущей дружбы народов СССР. И вдруг за месяц до начала декады цензурный комитет забраковал часть интермедий из репертуара Тимошенко и Березина. Срочно были призваны на помощь два лучших эстрадных автора Павел Григорьев и Исаак Золотаревский. Григорьев был остроумный, но крайне неулыбчивый человек. Вообще неулыбчивость – это особое свойство юмористов. Все лежат покатом от смеха, а они сдержанно произносят: «Очень смешно!». Но совершенно неожиданно выяснилось полное несовпадение стилей работы. Павел Григорьевич мог шутить только днём из положения лёжа, а папа – поздно вечером, сидя за своим письменным столом. После непродолжительной борьбы соавторы пошли на сближение и добились консенсуса. Выяснилось, что оказывается можно работать вместе, сидя на лавочке в Золотоворотском саду.

Результат превзошёл все ожидания. Как всегда, выступление Ю.Тимошенко и Е.Березина на сцене Большого театра имело грандиозный успех.

Но особая симпатия всей нашей семьи была однозначно отдана очень популярному в те году артисту эстрады, блестящему пародисту-вокалисту Константину Николаевичу Яницкому (1919-2001).

Это был артист редкого обаяния, достаточно плотный шатен, обладающий баритоном очень красивого тембра. Мне кажется, что внешне он был похож одновременно на Збигнева Цибульского и Донатаса Баниониса. Когда я сказал, что его любила вся наша семья, то при этом имел в виду и нашего сибирского кота Руслана. Он проникся к Яницкому прямо таки пылкой страстью. Как только Константин Николаевич раздевался и заходил в комнату, Руслик мчался в коридор, усаживался в его подбитые красной байкой сверкающие галоши и писал в них, жмурясь от удовольствия. Дальше события развивались по понятному сценарию. Яницкий, надевая галоши, обнаруживал всё это безобразие. Папа в ужасе бежал отмывать осквернённую обувь, но это не помогало. Запах кошачьей мочи вывести никакими средствами не удавалось. И ещё длительное время в Укрконцерте узнавали Яницкого по запаху, считая его репутацию окончательно подмоченной. Ему не помогала и смена галош, потому что Руслан был верен в своих привязанностях, а Константину Николаевичу очень не хотелось менять автора. Одновременно с работой для мастеров разговорного жанра папа продолжал писать сатирические и юмористические стихи. С 1955 года по 1970 год у него последовательно вышли шесть книжек:

– 1955 год – «Наболевший вопрос» в библиотеке «Крокодила», издательство «Правда», Москва;

– 1956 год – «Разрешите побеспокоить» в соавторстве с А.Костовецким и Е.Чеповецким, издательство «Радянский письменник», Киев;

– 1960 год – «Белые вороны», издательство «Советский писатель», Москва;

– 1966 год – «В порядке зарядки» в библиотеке «Крокодила», издательство «Правда», Москва;

– 1967 год – «Головна перешкода» на украинском языке в папином переводе, издательство «Радянська Украина», Киев;

– 1970 год – «По движущимся целям», издательство «Радянский письменник», Киев.

Папа регулярно печатался во многих газетах и журналах. Забавная ситуация сложилась при публикации его стихов в толстом украинском литературном журнале «Днипро». Когда это произошло в первый раз, папа к своему крайнему удивлению обнаружил, что автором стихотворения стоял не Исаак, а Иван Золотаревский. Возмущённый папа позвонил к главному редактору, тот тоже возмутился и извинился за ошибку то ли наборщиков, то ли корректоров. Но в следующем номере ситуация повторилась, повторился и разговор с главным редактором, который на сей раз заверил папу, что не было никакого умысла и такое больше не может повториться. Но и в третий раз, как водится, Иван Золотаревский оказался автором очередного стихотворного фельетона. Очень уж смущало руководство журнала папино библейское имя, хотя стихи им нравились. Но папа их больше им не предлагал. Раз в месяц папа принимал участие в тематических совещаниях журнала «Перец». На этих заседаниях лучшие юмористы и художники-карикатуристы предлагали на рассмотрение редколлегии остроумные различные темы и подписи для карикатур. Руководил этими совещаниями, которые обычно носили затяжной характер, главный редактор журнала Ф.Макивчук. Человек номенклатурный, а потому осторожный и обстоятельный, он приветстствовал длительные и подробные обсуждения. Карикатуристы же терпеливо ожидали, когда будут приняты лучшие из предложенных тем и подписей для будущих рисунков, чтобы получить от редактора задания на ту или иную карикатуру. Некоторые из них откровенно зевали, а иные просто засыпали, что вызывало справедливый гнев редактора. Выход из положения для себя нашёл художник Анатолий Арутюнянц – он нарисовал на стёклах своих очков внимательно смотрящие перед собой глаза и, надев очки, спокойно дремал, благо во сне он не храпел. Папа об этом рассказывал с большим удовольствием, как всегда, пофыркивая от смеха. Надо сказать, что за подписи под рисунками неплохо платили, поэтому папа тематические совещания старался не пропускать. Активное участие в этом турнире остроумцев принимал и Абрам Костовецкий. Это был действительно остроумный и жизнерадостный мужчина, лишённый комплексов, очень шумный и чрезвычайно разговорчивый. В «Перце» кто-то по аналогии с известным героем драмы Т. Г. Шевченко назвали Костовецкого Назаром с Подола. При этом говорил он скороговоркой, имея полный рот языка. К сожалению, мне не удалось раздобыть его фотографии, но он мне запомнился по бесовским искоркам его серых глаз, чрезмерно увеличенных толстыми линзами стёкол очков. Когда он приходил к папе, квартира резко уменьшалась в размерах и тишина исчезала, как категория. В Интернете я нашёл замечательные строчки о Костовецком в воспоминаниях киевского литератора Марка Меламеда. Он пишет: «Довольно длительное время были у меня приятельские отношения со старым перчанином и автором текстов к плакатам украинской творческой мастерской «Агитплаката» Абрамом Моисеевичем Костовецким. Это был крупный мужчина с зычным голосом и борцовскими качествами, особенно проявлявшимися тогда, когда ктото высказывал сомнение в ценности хотя бы одной строчки из его стихотворения. Его не обвинишь в злоупотреблении изящной словесностью. Доводы его были просты и весомы, как железобетонная балка и, разговаривая с ним на темы его стихов, нужно было соблюдать определённую технику безопасности». Приведу характерный пример его юмора:

Дорогая Голда Меир,
Не зовите нас до вас.
Не морочьте нам дем эир,
Нам их крутят и без вас.

Этим милым четверостишием А. Костовецкого я хотел бы завершить заметки об этом человеке. Выше я уже писал, что в 1956 году вышел сборник стихотворений трёх авторов «Разрешите  побеспокоить», так сказать, сообразили на троих. Третьим папиным соавтором был Ефим Чеповецкий (1919). В послевоенные годы он, как и папа, подвизался на поприще сатирических и юмористических стихотворных фельетонов, часть которых и вошли в эту книжку.

После окончания Московского литературного института, где его учителями были Самуил Яковлевич Маршак и Лев Абрамович Кассиль, он под их влиянием стал заниматься детской литературой. Ефим Петрович автор многих книг для детей и юношества, а также сценариев для мультипликационных фильмов. Уже много лет он живёт в Чикаго (США). И Костовецкий и Чеповецкий были значительно моложе папы и имели существенно меньший литературный опыт, поэтому относились к нему, как к мэтру, с подчёркнутым пиететом. Но, когда собирались у нас дома, готовя к печати сборник, они по любому вопросу входили в раж, и тогда становилось «ужасно шумно в доме Шнеерзона». По крайней мере, их возню мне в соседней комнате было слушать значительно интересней, чем делать опостылевшие домашние задания.

В то время как дома происходила такая кипучая творческая жизнь, мама в своём тресте ресторанов добросовестно занималась рядовой работой плановика-экономиста. Обсчитывались ресторанные меню, составлялись грандиозные планы по улучшению работы предприятий общественного питания с одной единственной целью удовлетворить постоянно растущие требования к поглощаемой пище трудящихся города Киева. Но, не смотря на весь этот бред, а тогда в тотальной системе всеобщего планирования по-иному и не могло быть, мама подходила к своей работе ответственно и даже находила в ней какие-то объекты для творческого подхода. У неё был очень знающий, умный и симпатичный начальник – Столяров Яков Самойлович. Это был красивый человек с чисто русской внешностью (похожий на актёра Е.Самойлова), с заразительным смехом и сияющими глазами. В начале войны он был угнан в Германию и до мая 1945 года находился там, скрывая своё еврейство. Благодаря знанию идиш, он очень быстро овладел немецким языком, а его талант художника позволил ему иметь к будничной трудовой повинности ещё и дополнительные заработки. Четыре года он прожил под страхом разоблачения, непостижимым образом скрывая свою усечённую плоть, а, вернувшись в свою страну, встретил недоверие и враждебность. Но, преодолев всё это, он не обозлился, встал на ноги, сохранив жизненный оптимизм и свой заразительный смех. Я любил бывать у мамы на работе, особенно под Новый год, когда сотрудникам раздавались, так называемые, праздничные пайки, в которые обязательно включался килограмм мандарин и полкило шоколадных конфет. Во-первых, поскольку к маме очень хорошо относились, мне перепадало кое-что сверх нормы, а, во-вторых, я очень любил наряжать ёлку, чуть ли не главными украшениями которой являлись мандарины, обёрнутые в алюминиевую фольгу, извлечённую из отработанных электролитических конденсаторов, и конфеты в ярких, как мне тогда казалось, цветных фантиках. Позднее, когда я учился уже в старших классах, вместе со мной росли размеры и вес этих самых новогодних пайков, и моя роль теперь сводилась к помощи в доставке домой праздничных продуктов. Яков Самойлович ещё отлично играл в шахматы и устраивал в тресте регулярные шахматные турниры, в которых и я принимал участие. В то время я посещал шахматную секцию дворца пионеров, руководимую милейшим человеком со странной фамилией Саускан.

Летом 1949 года мамин двоюродный брат дядя Саша Марьямов пригласил нас провести отпуск под Корсунем-Шевченковским на живописном берегу притока Днепра речке Рось. Александр (Эзра) Мойсеевич Марьямов (1909-1972) родился в Одессе. После окончания филологического факультета Черкасского педагогического института он начал активно заниматься журналистской деятельностью сначала там же в Черкассах, а позднее уже в Харькове, где у него выходят две книжки на украинском языке. Во время Войны дядя Саша ушёл служить добровольцем на Северный флот. Там он работал собственным корреспондентом газеты «Краснофлотец». После войны вернулся в Москву, где в качестве очеркиста и литературного критика сотрудничал с «Литературной газетой» и журналом «Новый мир». Когда же А.Т.Твардовский возглавил журнал, он пригласил А.М. Марьямова на должность заведующего отделом. После Войны у дяди Саши вышли в свет три книги: «Довженко» (1968), «За двенадцатью морями» (1975) и «Поезд дальнего следования. Очерки» (1985 посмертно). Дядя Саша был женат на актрисе Елене Владимировне Савченко (1914-2002). У них было двое сыновей – Михаил и Александр (Алик). Были и, слава Богу, есть. С Мишей мы регулярно встречались при каждом моём появлении в Москве. Обычно, когда я очередной раз приезжал в командировку, мы созванивались и встречались у Юры Марьямова (моего двоюродного дяди), где устраивали братский ужин. Традиционно за мной были свиные отбивные, а Юра мастерски жарил картошку с луком. Эти встречи были для меня очень дороги и надолго оставались в памяти. Что же касается Алика, то он как-то незаметно дистанцировался от всех нас, не испытывая, очевидно, необходимых родственных чувств. Но месяц, проведенный с ними в Корсуне-Шевченковском, я всегда вспоминаю с удовольствием. Родители сняли рядом с Марьямовыми комнату в хате под соломенной крышей с глинобитным полом и потрескавшейся русской печью, на которой мама иногда готовила дачную еду. Обычно же всё готовилось на керогазе – выдающемся достижении нагревательной техники тех лет (по крайней мере, в сравнении с примусом, которыми были уставлены все коммунальные кухни). До сих пор не могу забыть мамины куриные обеды (ароматные бульоны и дивные маленькие душистые, источавшие укропный запах, котлетки) и землянику с молоком. Но самым, пожалуй, сладким воспоминанием той поры было ежедневное пробуждение. Я просыпался от ласковых прикосновений солнечных утренних лучей и глухих шлепков, раздающихся за окном. Это с дерева, стоящего под окном, от дуновения ветра падали в изумрудную траву тяжёлые, нагретые солнцем, с сочной и сладкой мякотью лиловые сливы Ренклод. Я вскакивал с кровати и бежал за хату, чтобы, обливаясь медовым соком, насладиться дивным вкусом этих плодов. Дядя Саша и тётя Лена со своими сыновьями Мишей и Аликом и весёлым фокстерьером Кутькой жили в аналогичной хате недалеко от нас. Дядя Саша мне напоминал Карабаса Барабаса, только домашнего и очень обаятельного. Это был дородный человек. Создавалось впечатление, что он перемещается в пространстве с оглядкой на свои грандиозные габариты.

Во время дружеских разговоров он, как огромный довольный кот, тихо мурлыкал. Тётя Лена, настоящая русская красавица, донская казачка была ему под стать.

На Украине про таких женщин говорят: «Гарна та пишна». Это была ренуаровски кустодиевского типа женщина с заразительным детским смехом. После окончания «Гитиса» тётя Лена какое-то время работала в московском драматическом театре им. Пушкина и снялась в нескольких фильмах. До сих пор слышу хрустальную россыпь её звонкого смеха. От тёти Лены и дяди Саши просто-таки веяло весёлым здоровьем. На детей своих они обращали мало внимания, и мне казалось, что вся их любовь и нежность была направлена на любимого фокстерьера – Кутьку. А чуток поодаль расположилась семья Александра Степановича Левады, очень такого правильного, а потому и очень успешного украинского писателя и политического деятеля. Он в те годы был чуть ли не министром культуры Украины. С ним были его вторая жена, привезенная с фронта, Кира Васильевна и её дочка Люся, которая была старше меня на год или два.

Вынужден сделать небольшое отступление (уж слишком теснятся облака воспоминаний) и немного рассказать о его первой жене – Тасе (Наталье Львовне) Марейнис и её детях Юре (1930-2006) и Жене (1939-2002). Наталья Львовна большую часть жизни прожила в Виннице, где работала литсотрудником в местной газете. Это была, судя по некоторым рассказам, женщина с сильным характером, умная и волевая. Друзья младшего сына называли её Наталья Тигровна. Мне она запомнилась высокой женщиной с очень выразительным лицом в обрамлении пышных седых волос. С родителями она была знакома ешё с довоенной поры. Старший сын Юрий Александрович Левада (1930-2006) впоследствии выдающийся российский социолог и политолог, был ребёнком от первого брака. А младший сын Евгений Александрович (1939-2002) был сыном Левады и занимался в разных ипостасях и в разных учреждениях идеологической работой. Мы с ним дважды пересекались, как участники Международных конгрессов русской прессы. А, когда мы были школьниками, я его недолюбливал, т.к. мне его всегда ставили в пример, как лучшего ученика школы и мальчика образцово-показательного поведения. Мои родители этим похвастаться не могли, впрочем, может быть, им этого и не слишком хотелось. После переезда в Киев Наталья Львовна часто бывала у нас дома, и мои родители относились к ней с уважением и большой теплотой. Ведь она сама, практически без мужской руки, воспитала и дала образование двум парням в такое тяжёлое время. А.С.Левада, ощущая всю полноту ответственности своего высокого положения, не афишировал бывшей брачной связи с женой-еврейкой, и это даже отражалось на его отношениях с сыном.

Теперь снова вернёмся в июльский Корсунь-Шевченковский. Дни проходили главным образом на речке в купании и рыбной ловле. Ира и Миша, как старшие, держались от нас малышни несколько в стороне. Мы же, Алик, Кира и я, вели себя, как и положено десяти – двенадцатилетним, играли в квача, прятки, кто дальше прыгнет, кто дальше плюнет, и просто валяли дурака. Люся вела себя как заправский мальчишка-сорванец, но должен признаться, что тогда во время какой-то очередной нашей возни я впервые в жизни почувствовал какое-то смутное шевеление в трусах. Это было настолько неожиданно, что, несмотря на уже мою солидную теоретическую пионерлагерную подготовку, я долго не мог прийти в себя. Но поделиться этими ощущениями ни с кем не осмелился. Надо сказать, что родители, не знаю, как было с Ирой, но со мной так на эту тему никогда и не поговорили. Изредка вечером взрослые – Марьямовы, Левады и родители собирались за общим ужином. При этом на стол ставилась сулея хозяйской самогонки, какого-то убийственно-синего цвета. Это была буряковка. Выпив, они очень комично морщились, но, удовлетворённо крякнув, набрасывались на простую деревенскую закуску: ржаной хлеб, огурцы, помидоры и отварную картошку. Не помню точно, но думаю, что сало тоже участвовало в этом празднике жизни. После ужина (детей кормили отдельно) и коллективного перекура (папа и мама курили практически всю свою взрослую жизнь, причём исключительно папиросы «Беломорканал») начинались игрища, в которых и мы могли принимать участие. Часто играли в лото или карты, пели песни, читали стихи или разыгрывали шарады. Это лето осталось в памяти весёлым и солнечным праздником. Кроме того, в Киеве родители практиковали воскресные семейные прогулки. К тому времени Ира – уже взрослая девица от этого всячески устранялась. Мне запомнились наши походы в Ботанический сад. Мы брали с собой сделанные мамой бутерброды и клюквенный морс. Моими любимыми бутербродами были – подсоленный чёрный хлеб с маслом и кружками редиски. Учитывая чувство голода, как постоянно действующий фактор молодого растущего организма, для меня всегда главной проблемой было дожить до момента, когда из маминой сумки извлекался долгожданный бутерброд. Мы садились на скамейку в тени буйных крон инвентарных деревьев и очень быстро поглощали всё, принесенное с собой.

В конце октября 1949 года родители взяли Иру и меня в Москву. Там они хотели отметить двадцатилетие совместной жизни (6 ноября), сбежав к ближайшим московским родственникам от поздравительного нашествия киевских друзей. Нас гостеприимно приняли в семье папиного брата – дяди Шуры и тёти Клары. Там я познакомился с их дочерьми – моими кузинами – Галей и Наташей. Младшая из них – Наташа сразу же завоевала моё юное и горячее сердце, но я, похоже, оставался без взаимности, поскольку была существенная разница в возрасте – 1,5 года. Московских друзей и родичей оказалось достаточно много, а две комнаты папиного брата на Кропоткинской в коммунальной квартире, разумеется, не смогли вместить всех поздравлянтов. Пришлось открывать двери и выставлять столы в коридор. Тосты, поздравительные стихи и забавные розыгрыши длились до позднего вечера. Но все были довольны и не хотели расходиться. Соседи тоже с радостью приняли участие в этом весёлом застолье. Тогда такое никого не смущало. В этой поездке от впечатлений у меня кругом шла голова. Нас приглашали в гости, мы ходили по театрам (и меня пускали). Почему-то запомнился наш визит к тёте Розе и дяде Пете Штильманам.

Они так для меня в памяти и остались тётя и дядя, поэтому отчеств я их не знаю. Это были довоенные друзья родителей – очень интересные люди. Дядя Петя работал в каких-то правительственных структурах экспертом по зерновым культурам. Внешне они выглядели довольно забавно – Пат и Паташон в смешанном разряде. Он – высокий строгого вида импозантный мужчина, она – маленькая изящная как японская статуэтка женщина, на лице которой всегда играла доброжелательная улыбка. У них не было своих детей, поэтому весь заряд своей нерастраченной нежности доставался чужим, а в данном случае мне. Жили Штильманы в большой двухкомнатной квартире в доме на Дорогомиловской набережной. Привыкшие к приёмам на уровне столичного бомонда (в их доме бывали А.Ахматова, К.Чуковский и др.), они поразили меня сервировкой своего стола. Мы кушали на саксонском фарфоре и серебре, и пили из сверкающего хрусталя. Жесткие накрахмаленные салфетки доставляли дополнительные неудобства. Но больше всего поразил поданный, как первое блюдо, французский суп, состоящий из накрошенных в кефир различных овощей – аналог более понятной нам окрошки, которую мама делала летом на хлебном квасе. Мне запомнился рассказ тёти Розы, который она передавала со слов Корнея Ивановича Чуковского. В конце двадцатых годов Сталин возжелал возвращения на родину И.Е.Репина. Зная тёплое отношение Репина к молодому литератору, он пригласил к себе Чуковского и настоятельно попросил посетить Репина на его даче «Пенаты» в Куоккала (Финляндия) и уговорить стареющего живописца вернуться в Россию. Разумеется, Чуковский послушно поехал, а, вернувшись, доложил, что Илья Ефимович наотрез отказался, ссылаясь на отсутствие необходимых сил для переезда. Эта версия так и осталась бы неизменной, если бы не Война. Когда советские войска заняли Куоккалу, на даче Репина молодой офицер обнаружил дневник художника, в котором прочёл лаконичную запись: «Приезжал Корней. Очень отговаривал!». Благо, лейтенант, нашедший дневник, оказался в прошлом студентом литинститута, где преподавал Чуковский, поэтому он, минуя спецслужбы, передал дневник Корнею Ивановичу, а то бы пришлось, скорее всего, Чуковскому рассказывать эту историю не Штильманам, а соседям по камере.

А вот ещё одно событие, которое осталось в памяти на всю жизнь. Дядя Женя взял меня с собой на Октябрьскую демонстрацию. Это была колонна Союза композиторов, в которой шли корифеи советской музыки, такие как Т. Хренников, Д. Шостакович, И. Дунаевский и др. Наша колонна двигалась по первой линии и, когда мы подходили к Мавзолею, идущий рядом Вано Ильич Мурадели, к тому времени уже заклеймённый совместно с Шостаковичем и Прокофьевым за «сумбур вместо музыки», посадил меня на свои могучие плечи. Это позволило мне рассмотреть с довольно близкого расстояния всё руководство страны. В центре трибуны стоял сам И.В. Сталин – рыжеватый человек, что для меня – рыжего казалось несомненным плюсом, с каким-то пятнистым и рябым лицом (потом мне объяснили, что это были последствия пережитой оспы), в фуражке с очень высокой тульей. Спустя буквально минуту после того, как мы поравнялись с мавзолеем, Сталин, очевидно, решил пойти передохнуть. И, о ужас! О развенчание моих мальчишеских иллюзий! Великий вождь, титан, богатырь сошёл с какой-то подставки и оказался ростом ниже многих, стоящих рядом. Тулья его фуражки медленно проплывала, едва возвышаясь, над трибуной Мавзолея. Я был потрясён! Уже спустя много лет, когда мне стало ясно, что представлял собою этот тщедушный человек, его внешний облик стал вполне монтироваться с кошмаром его правления. Мне кажется, что о Сталине чисто поэтическими средствами лучше всех сказал мой любимый поэт – великий Андрей Вознесенский в своей поэме «Шушенское»:

Как он страдал в часы тоски,
Когда по траурным трибунам -
По сердцу Ленина! - тяжки,
Самодержавно и чугунно,
Стуча, взбирались сапоги!
В них струйкой липкой и опасной
Стекали красные лампасы…

Однажды дядя Женя повёл нас в клуб Союза композиторов на выступление Вольфа Мессинга – выдающегося эстрадного артиста, демонстрирующего свои психологические опыты по телепатии отгадывание мыслей на расстоянии. Кроме того, он обладал огромной гипнотической мощью. Его выступления проходили всегда с неизменным успехом. Это был человек ниже среднего роста с пышными волнистыми тёмными волосами, но с малопривлекательной внешностью. К тому же во время сеансов на шее под ухом у него вздувалась шишка величиной с куриное яйцо. Из зала вызывались желающие, которые, держа его за руку, должны были мысленно по определённой схеме внушать ему поставленное задание. При проведении своих поражающих воображение опытов он очень нервничал, кричал на этих несчастных на плохом русском языке: «О чём ти думаишь (думаешь)? Виши (выше), нижи (ниже), мишли (мысли, думай!)». Некоторые, особенно нервные, начинали плакать и, в конце концов, убегали. Но Мессинг всегда с блеском доводил до конца каждый эксперимент. На всех нас это произвело настолько сильное впечатление, что, вернувшись к Строевым, мы все по очереди стали это пробовать. Как ни странно, но всё-таки у двоих получилось. Это были папа и я. Причём выполняли мы достаточно сложные задания с необычайной лёгкостью, не обижая своих сопровождающих. В конечном счёте, мы решили, что он специально создаёт такую нервную обстановку для разогрева публики или, как говорили эстрадники, для лучшей продажи номера. Надо сказать, что в последствии изредка в кругу своих друзей я проводил эти опыты. И вдруг в начале шестидесятых, а это были годы так называемой хрущёвской оттепели, мне позвонили из горкома комсомола и попросили выступить с этой хохмой в городском молодёжном клубе «Мрия», который находился на улице Леонтовича. Как к ним попала информация об этих моих способностях, я так и не узнал. Но это было предложение, от которого я не смог отказаться. Нервничал ужасно! Но ещё больше нервничала Танюша, которая уже после конца моего выступления даже не в силах была танцевать. А это она очень любила и могла! Вечер прошёл успешно, я ни разу не ошибся и все остались довольны. Но меня это так вымотало, что уже дома в полном изнеможении я сказал Тане, что выступил одновременно два раза – первый и последний.

Я помню, что родители, куда бы мы ни приходили в гости, с удовольствием рассказывали о достижениях Иры в учёбе. Действительно Ира всегда была круглой отличницей. У неё была шикарная красномедного цвета коса, что тоже вызывало общий восторг. Я же отличался от своих сверстников лишь тем, что очень любил встревать в разговоры взрослых и при этом, как ни странно, не только не получал щелчков по носу, но отдельными неосторожными людьми даже поощрялся. Особенно трогательное отношение к себе я ощущал со стороны Любочки Горкиной (так её называли все) и её мужа Санечки Прибыловского (так называла его она). К ним мы ещё вернёмся. Они проводили меня на какие-то (сейчас просто не помню) дневные детские спектакли и встречали после их окончания, давая возможность родителям выполнять московскую программу на все 100%. В это время у папы только начинали налаживаться тесные отношения с журналом «Крокодил». Он должен был встретиться с главным редактором журнала поэтом-сатириком Сергеем Александровичем Швецовым и показать ему свои новые стихи. Эта встреча надолго определила их творческую дружбу. В последствии принятие к печати очередного папиного стихотворения подтверждалось телеграммой из Москвы: «Материал принят. Привет, Швецов». С тех пор, всякий раз, когда приходил свежий номер «Крокодила» и папа видел в нём свои стихи, он с довольной улыбкой протягивал маме журнал и говорил: «Привет, Швецов». В это время папа очень активно и плодотворно трудился на своём новом литературном поприще. Параллельно со своей поэтической деятельностью в области сатиры и юмора, папа совместно с известным украинским конферансье Николаем Михайловичем Синёвым написали пьесу «Транзитные пассажиры», которая с успехом шла во многих областных театрах страны. Николай Михайлович был крупный мужчина с большой лысой головой и очень выразительными кистями рук. На его лице выделялись совершенно круглые глаза, с постоянно застывшим вопросом, а большой лоб был рассечен двумя треугольниками бровей.

Будучи профессиональным актёром, он в обычном разговоре произносил слова с лёгким прононсом, да ещё и артикулировал, помогая своими огромными ручищами с длиннющими пальцами. Меня очень веселило, когда Николай Михайлович произносил слово «пиеса». Он был постоянным ведущим на правительственных концертах, прошёл почти полувековой путь артиста эстрады – конферансье, рассказчика и куплетиста. О событиях и перипетиях своей яркой жизни он написал в начале восьмидесятых автобиографическую книгу «В жизни и на эстраде». По пьесе «Транзитные пассажиры» известный украинский композитор Оскар Сандлер написал оперетту, которая была поставлена в Полтавском театре в 1956 году. В связи с широкой постановочной географией «Транзитных пассажиров» мне на ум приходят две, на мой взгляд, любопытные истории. Авторы были приглашены на премьеру пьесы в Черновицкий областной театр. Всё прошло очень хорошо. Зрители и артисты были довольны. После спектакля во время банкета к папе подошёл заместитель директора Черновицкой филармонии Пинхус Фалик (1909-1985), в чьём ведении в то время находился театр, представился и познакомил папу со своей женой. Ею была выдающаяся еврейская певица и актриса Сиди Львовна Таль (1912-1983).

Они обратились к папе с просьбой сделать переводы нескольких песен с идиш на русский язык. Через год в 1959 году Сиди Таль приехала в Киев для участия в концерте, посвящённом 100-летию ШоломАлейхема, где присутствовала внучка писателя известная американская писательница Бэл Кауфман, живущая в Америке. На следующий день Таль и Фалик были у нас дома. Папа прочитал свои переводы её песен, а Сиди Таль села за пианино и, что называется, спела их с листа. Обаяние этой женщины было безгранично. Лёгкий акцент только добавлял ей шарма. За обедом гости не скупились на комплименты в адрес папы и хозяйки дома. Добавлю лишь, что с, известной всему миру по роману «Вверх по лестнице, ведущей вниз»», я имел удовольствие познакомиться на Втором конгрессе русской прессы в Нью-Йорке.

Следующая история, о которой я хотел поведать, случилась тоже на премьере «Транзитных пассажиров», только теперь уже в Сухумском драматическом театре. На вокзале папу встречал Министр культуры Абхазской АССР. Это папу сразу насторожило. И действительно, как пройдёт премьера, там никого не беспокоило. Никто не сомневался, что всё будет хорошо. Важно было с присущим Кавказу гостеприимством привечать дорогого (папа был без Синёва) и почётного гостя. Папу кормили и поили, как на убой, без пауз и передышек. Весь запас лекарств был съеден уже в первый день, а папа много лет страдал язвенной болезнью. И всё же спектакль прошёл действительно успешно. А потом был завершающий банкет. Стол ломился от вин и яств. Пиросмани отдыхает. Тосты произносились иезуитски умело. Все попытки папы увильнуть от очередного наполненного вином рога, заканчивались такими убедительными доводами и уговорами, что бедняга всё равно вынужден был всякий раз сдаваться. Не помогла и папина шутка по поводу неиссякаемого винного рога изобилия. Торжества шли под лозугом «Ты меня уважаешь?». Кончилось это тем, что папин киевский домашний врач доктор Пинес приводил его в относительную норму почти два месяца.

Успешное шествие «Транзитных пассажиров» по стране в корне изменило материальное положение нашей семьи. Управлением защиты авторских прав (УЗАП) в конце каждого месяца на папин счёт переводились авторские гонорары от сборов со спектаклей. И всякий раз, получая очередную порцию, папа, перефразируя известное выражение, торжествующе произносил: «Бог дал день, Бог даст тыщу!». Семья теперь могла себе позволить поехать к морю, а родители – на курорт полечиться. Мы дважды дикарями побывали в Ялте, папа, мне помнится, ездил в Ессентуки и Хосту, а маму, обычно, брал с собой дядя Женя либо в Кисловодск, либо в Рузу – Дом творчества Союза композиторов. Поскольку дядя Женя всегда очень следил за своим здоровьем, то в эти поездки он брал с собой огромный несессер с медикаментами. Весь стол в его комнате заваливался всяческими крайне необходимыми лекарствами. Поэтому на одном из обязательных капустников в Рузе однажды прозвучали такие строчки:

Снова приедет Жарковский с сестрой, 
Вновь захламит он свой стол ерундой...

Я всегда с большим нетерпеньем ожидал приезда родителей из южных краёв по двум причинам. Во-первых, я скучал, а во-вторых, они всегда привозили с собой оттуда всякие диковинные плоды: алычу, орехи, хурму, каштаны и, самое главное, краснобокие замшевые персики. Вынужден скороговоркой проговорить, вернее, коснуться некоторых жизненных вех дяди Жени, этого требует канва повествования, а главное о нём ещё впереди. Итак, в 1952 году дядя Женя женится (пардон за каламбур) на Свете – Светлане Николаевне Михайловской (1928). В начале 1953 года Жарковские въехали в шикарную четырёхкомнатную квартиру композиторского кооператива на улице Огарёва. А летом того же года дядя Женя снял большую дачу под Звенигородом в живописнейших местах Подмосковья, заслуженно называемых русской Швейцарией, и пригласил всех нас провести вместе с ними летний месяц. Но всё по порядку. Мы ехали впервые в жизни в отдельном купе. И это уже был праздник. Осваивание вагонных тамбуров и туалета, прыгание с полки на полку, поедание разной вкусной, взятой с собой снеди, да что там говорить! А чего стоили остановки поезда, когда можно было выскочить из вагона в растянутых на коленях трикотажных спортивках (при этом я ощущал себя, чуть ли не членом союзной сборной) и купить у толпившихся тёток горячей картошки и домашних солений или свежих ягод и первых яблок сорта «белый налив». На худой конец, можно было ограничиться и жареными семечками «конский зуб», которые продавались из каких-то нереальных гранёных стаканчиков-напёрстков. Делалось всё это наспех, с оглядкой на суровых проводниц. А как хорошо спалось на верхней полке! Родители видели, что нам хорошо и удовлетворённо улыбались. Утром я проснулся, и после обычных утренних процедур и чая с картонными галетами занял исходные позиции, прижавшись лбом к окну, в ожидании Москвы. Прибыли. Зазвучала песня Покраса на слова Лебедева-Кумача «Утро красит нежным светом...». Нас встречал дядя Женя и его водитель Николай, как потом оказалось, это был отец Светы – профессиональный водитель. Дядя Женя, недавно купивший машину марки «Победа», никак не решался сесть за руль. Когда же мы вошли в их квартиру, по крайней мере, я испытал шок! В те годы, годы массового коммунального сожительствования, такая квартира казалась земным раем. Я знаю, что разрешения на строительство этого жилищного кооператива добился его председатель выдающийся советский композитор Исаак Осипович Дунаевский. Тогда это могло удасться только ему – автору музыки к любимым фильмам кремлёвского вождя. Шикарная передняя, едва ли не большая по площади наших двух комнат на Прорезной, со встроенным гардеробом, из которой можно было попасть напрямую в кабинет, спальню, кухню и места общего пользования, а длинный узкий коридор прямо из передней вёл в огромную гостиную и детскую комнату. Нас встретила Светлана – яркая, красивая женщина, пышущая каким-то весёлым здоровьем, и Зинаида Сергеевна, родная сестра Николая Сергеевича отца Светланы, которая вела всё домашнее хозяйство. Перезнакомившись, перво-наперво нам предложили надеть домашние тапочки (пришлось постигать эту науку), затем, оставив наши дорожные вещи в передней, нас повели на экскурсию по квартире. Света, как опытный гид начала с мест общего пользования. Сверкающая зеркалами и бело-голубой глазурью изразцов большая ванная комната была оборудована помимо собственно ванной и размашистым фаянсовым умывальником. По этому поводу вспомнились строчки В.В.Маяковского:

Это - белее лунного света,
удобней, чем земля обетованная,
это - да что говорить об этом,
это - ванная.

А ещё слева от входа стояло какое-то для меня совершенно незнакомое устройство, напоминающим диковинный унитаз. Света покрутила хромированные вентили, и оттуда игриво забила горизонтальная струйка. Мне объяснили, что это и назвали смешным словом – биде. У меня сложилось такое впечатление, что мои родители эту штуку тоже увидели впервые. Рабоче-крестьянское государство легко обходилось без подобного рода излишеств. Тут же дядя Женя рассказал, что вопрос установки в квартирах биде разделил членов кооператива на две неравные части. Большинство, как и следовало ожидать, были против, но меньшинство, куда вошла вся музыкальная элита, оказалось решающим, мотивируя тем, что музыка должна быть чистой со всех сторон. Известный острослов – композитор Сигизмунд Кац прокомментировал эту ситуацию коротко: «Друзья познаются в биде». Туалет, стены которого были выложены голландским кафелем, был оборудован большим встроенным в заднюю стенку шкафом. Кухня оказалась не очень больших размеров, тем не менее, в ней разместился стол с четырьмя табуретками, посудный навесной шкаф, огромный холодильник «Зил» и газовая плита, что после примусов и керогазов казалась просто чудом. Зажжённые горелки светились завораживающим голубоватым светом, испуская с лёгким шелестом облизывающее дно кастрюли пламя. Кстати, пока мы не ушли из кухни, я должен сказать, что тогда я впервые в жизни ел сосиски. Затем нас завели в спальню, обставленную мебелью из орехового дерева. Два шкафа во всю стену, две широкие деревянные кровати, две прикроватные тумбочки и у окна трюмо с пуфиком. Постель прикрыта небесно-голубого цвета атласными китайскими покрывалами с набивным серебряным рисунком, а на окнах такого же цвета гардины, подвязанные парчовыми поясами с золотыми кистями. Ну, чистый ампир! Это мне показалось пределом роскоши, ведь я ещё не бывал ни во дворцах, ни в богатых музеях. Кабинет находился рядом со спальней. Все четыре стены были до потолка уставлены книгами. Посреди кабинета стоял концертный рояль фирмы «Стейнвей», заваленный нотами. У окна огромный письменный стол с резными тумбами и креслом, а в низкой нише, врезанной в книжные полки, раскинулся диван, который позднее неоднократно будет подставлять мне своё мягкое нутро во время моих командировочных наездов в Москву. Гостиная запомнилась не только своей роскошной мебелью, но, главным образом, стоящим в пузатом серванте царским столовым сервизом на 12 персон. Причём, царским – это не фигура речи, как сейчас любят говорить, а действительно, это был сервиз с царскими вензелями из саксонского фарфора «голубые мечи». Детская, которая тогда была гостевой комнатой, мне никакими особенностями, будоражащими воображение, не запомнилась. Я так подробно остановился на описании квартиры дяди Жени лишь только потому, что это уж очень сильно отличалось от условий, в которых жили мы и всё наше окружение. Как ни странно, это оказалось одним из самых ярких впечатлений моего детства. Несколько дней спустя, мы поехали с Жарковскими на дачу в Звенигород, который находился в 50 километрах от Москвы. Красоты этих мест чудесным образом расположились на полотнах И.И.Левитана, А.К.Саврасова, И.Е.Репина и многих других великих русских живописцев. А для детей там было сказочное раздолье. Купанье в речке, прогулки по благоухающим лугам и неистощимые домашние затеи. Компания подобралась весёлая и горазда на всякие выдумки. Иногда в этом принимали участие и взрослые, намеренно создавая интеллектуальный фон нашим игрищам и забавам. Родители затевали с нами постановки шарад. Придумывалось слово, которое разбивалось на значащие слоги, и потом эти слоги и задуманное слово в целом разыгрывались весёлыми сценками, а зрители должны были отгадать, какое слово разыгрывалось. Обычно мы делились на две команды. Во главе одной стоял папа, а другую возглавляла мама или дядя Женя. Но им удавалось как-то так нами руководить, что мы были уверенны в том, что почти всё мы придумали и разыграли сами. Запомнилось слово «метрдотель», которое разбили на три слога метр+дот+ель. Очень смешно папа изображал метрдотеля ресторана, улаживающего конфликт с капризными клиентами. Часто играли в «наборщика». Из букв одного длинного слова нужно было составлять другие слова. Побеждал тот, у кого слов оказывалось больше. Тут не было равных дяде Жене, за ним, наступая на пятки, шла мама, а мы – дети пасли, как говорится, задних. Света в этих играх обычно участия не принимала. А мы боролись всерьёз. Недалеко от нас находилась дача академика Передерия – выдающегося мостостроителя. По субботам и воскресеньям там собиралась «золотая молодёжь». У Андрея сына академика была машина «Москвич», что в то время даже для детей таких знаменитых родителей было в диковинку. Иногда эта машина выскакивала из ворот дачи, как чёрт из табакерки, и носилась по посёлку, выделывая пируэты, явно противоречащие правилам дорожного движения. Из дома, в котором они собирались, звучала манящая совершенно незнакомая джазовая музыка, слышны были взрывы смеха, громкие крики, а порой и пьяная ругань. Нас мучило любопытство, но мы вынуждены были оставаться на почтительной дистанции. Однажды к ним на «козликах» ГАЗ-67 приехала милиция, и всех увезли. По слухам на этой даче произошла поножовщина со смертельным исходом. Я ходил, задыхаясь от нахлынувших чувств, связанных с этими событиями, и даже чувствовал себя, в какой-то мере, их участником. А уже в Киеве прочитал статью Б.Протопопова и И.Шатуновского «Плесень», которая вышла в «Правде» в ноябре 1953 года. В ней шёл разговор о праздношатающейся молодёжи, детях известных и обеспеченных родителей, восхваляющих чуждые простому советскому человеку западные ценности, одевающихся по зарубежным журналам и предпочитающих советской музыке музыку тлетворного запада. В те годы звучал гневный лозунг или, как теперь говорят, слоган:

Сегодня ты играешь джаз,
А завтра Родину продашь.

На самом деле это было начало широкой и разнузданной кампании по борьбе со стилягами – молодыми людьми, которым, благодаря родителям, выезжающим иногда заграницу из затхлого советского бытия, удалось заглянуть в приоткрывшуюся щёлку и глотнуть немного свежего воздуха. Но борьба с ними развернулась нешуточная. По городу ходили народные дружинники, и ловили, так называемых, стиляг, обрезали их набриолиненные коки волос и разрезали брюки-дудочки. Такие были времена.

Как-то на выходные дни к Жарковским в гости приехала Светина двоюродная сестра Таня со своим мужем. Таня была ослепительной красавицей, я просто не мог оторвать от неё глаз и тайно мысленно её преследовал. Много лет спустя, когда мы встретились вновь, её внешность мне уже не показалась такой безупречной. К тому времени у меня было с кем сравнивать. А её мужем был известный детский писатель Иосиф Дик (1922-1984), который вернулся с Войны без обеих кистей рук и одного глаза. Но назвать его инвалидом просто не поворачивался язык. Это был человек полон жизни, управляющийся своими культями во всех жизненных ситуациях без посторонней помощи им же придуманными и изготовленными приспособлениями. Я видел, как он пишет, вмонтированной в протез ручкой, я был свидетелем, как он ловко управлялся с бутылкой, разливая напитки соседям по столу. Но самым потрясающим было наблюдать, как он водит машину. Иосиф предложил нам прогулку на машине по лесу. Вместо рулевого колеса у него был установлен диск с отверстиями под культи, на рычагах переключения передач и сцепления специальные кольца. Управлял машиной он настолько непринуждённо, успевая при этом разговаривать с сидящими рядом и петь, что было ощущение, будто машина, с лёгкостью минуя встречающиеся деревья, управляется сама. Его пример позволил мне сформулировать для себя простую жизненную истину: в человеке всегда достаточно сил, чтобы преодолеть даже самое тяжкое, если найти убедительный стимул, а таким стимулом может быть сама жизнь.

Но всё имеет начало и конец. У родителей закончился отпуск, вернее у мамы, поскольку папа, как свободный художник, имел не только ненормированный рабочий день, но и нерегламентированный отпуск. Мы вернулись в Киев, и каждый занялся своими делами. Мама погрузилась с головой в проблемы общественного питания, папа продолжил калёным железом сатиры и юмора выжигать всяческие недостатки, Ира окунулась в гущу студенческих событий, а я со товарищи впустую расходовал энергию и остатки лета. Наш дом по-прежнему, как магнит, притягивал Ириных и моих друзей и друзей наших родителей. В эти годы у нас часто бывали Скоморовские, Томашевские, Кржепицкие, Коганы, Бергольцевы, Соболи, Марочка Каган и Мифа Богославская, речь о которых ещё впереди. Застолья были скромными: водочка, винегрет, картошка и селёдочка, а позже ассортимент расширился появлением салата оливье и жареной в луке печёнки. А к чаю обычно в зависимости от времени года и настроения мамы были тающие во рту коржики, хрусты в сахаре или, так называемый, сочный сливовый «витин» пирог. До сих пор память сохранила вкус маминых кулинарных творений.

Папа с Синёвым закончили работу над «Транзитными пассажирами» и, как заправские сбытовики, продуманно и планомерно стали предлагать свою пьесу театрам. Параллельно папа продолжал сотрудничать с периодическими изданиями. В Москве он познакомился, уж не помню как, с молодой испанисткой Майей Абезгауз, которая предложила сделать переводы двух пьес Лопе де Вега. Она делала подстрочник с необходимыми языковыми комментариями, а папа по подстрочнику делал поэтический текст, максимально приближая его к оригиналу. Для этого пришлось знакомиться с особенностями литературного испанского языка, перечитать пьесы Лопе де Вега, уже переведенные к тому времени на русский язык, и всю критику по литературному наследию великого испанского драматурга. В результате двухлетней работы были сделаны переводы двух пьес, которые никем и никогда ещё не были переведены на русский язык: «Валенсианские безумцы» и «По мостику Хуана». Пьеса «Валенсианские безумцы» в папином переводе много лет шла на сценах театров страны. В частности, я обнаружил последнее сообщение в Интернете о том, что эта пьеса была поставлена Константином Райкиным в 1990 году. Так часто бывает в жизни, что творческое наследие намного переживает автора, а в данном случае ещё и переводчика.

Осенью 1953 года к нам по дороге из Инты в Москву заехал Люся Каплер, приятель молодости моих родителей, бывший «чипыстановец». Я помню, что за столом сидел очень симпатичный коренастый мужчина с измождённым широким лицом. Его голову венчала непокорная пышная шевелюра. Говорил, главным образом, он и его слушать можно было бесконечно.

Алексей Яковлевич Каплер (1904-1979), выдающийся советский кинодраматург, автор таких фильмов, как «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году» имел неосторожность на приёме в Кремле в 1942 году познакомиться с юной Светланой Сталиной. Вспыхнул бурный и трагический роман, подробности которого всем известны, а потому без ущерба для повествования, я их опускаю. Сталина не обрадовала перспектива стать тестем еврея, и он отправил несчастного влюблённого на десять лет (5+5) подальше от Москвы под Воркуту. Не помогло ни то, что Каплер к тому времени был обладателем Ордена Ленина (1938), ни даже то, что он был лауреатом Сталинской премии первой степени (1941). И вот загадка: где вершатся людские судьбы? Там в Инте, в «Отдельном лагерном пункте №5» Люся Каплер встретился с будущим мужем Иры – Маратом Берковским. В рамках кампании по борьбе с «безродными космополитами» высасывались из пальца дела антисемитской направленности. Марат – студент первого курса Киевского Киноинженерного института, получивший в 1949 году 5 лет, как участник сионистского заговора (а надо сказать, что участники этого самого коварного заговора познакомились друг с другом лишь на суде), отбывал свой срок на строительстве очередной шахты в Инте. Туда же в 1950 году прибыл по этапу ЗК №... Каплер. В тех условиях землячество (оба киевляне), да ещё подкреплённое национальным единством, так или иначе, соединяло людей, даже несмотря на разницу в возрасте и уровень жизненного и интеллектуального кругозора. Они много свободного времени проводили в разговорах вместе и Марат, раскрывши рот, слушал интереснейшие истории из жизни кинематографа более опытного товарища по несчастью. Вернувшись в мае 1953 года в Киев, Марат познакомился с Ирой. Он вместе с мамой жил тогда у Марьямовых на улице Пушкинской. Марьямов Исаак Яковлевич (1899 – 1964), дядя Изя – мамин дядя (родной брат бабушки) работал снабженцем на кинофабрике. Его жена – Генриетта Григорьевна (1901 – 1969), тётя Гутя, была домохозяйкой. Их дети – Ива и Юра – мои тётя и дядя соответственно. Сегодня Ива живёт в Тель-Авиве, а Юра – пока в Москве. Пишу пока, потому что как раз сейчас Юра и его жена Наташа оформляют (давно надо было) свой отъезд в Америку, где живёт сын Наташи. Какое-то время после войны с Марьямовыми жила Ася Григорьевна Копыленко (1903-1972) – родная сестра тёти Гути, мать Марата. Дядя Изя и тётя Гутя внешне представляли собой весьма комичное зрелище – высоченный и какой-то остроугольный, как михалковский дядя Стёпа, Изя и маленькая кругленькая, обтекаемая, как гоголевская Коробочка, Гутя.

Это были очень милые и душевные люди. Жили материально они довольно стеснённо, но когда бы я к ним ни приходил, меня всегда перво-наперво сажали за стол и кормили, а на десерт был знаменитый компот тёти Гути и коржики. Марьямовский дом славился своей доброжелательностью и гостеприимством. Ива помогала мне с английским, а Юра давал мне переписывать свои старые сочинения, отличающиеся, очевидно, высокой художественностью, что и привело его, в конце концов, в литераторы. Пока тётя Гутя воспитывала детей и создавала в доме патриархальный уют, дядя Изя разъезжал по своим снабженческим командировкам, выбивая фонды и дефицитные материалы для кинофабрики, но, попадая в Москву, они с дядей Женей (тогда он ещё был холостяком) пускались во все тяжкие и отрывались с девочками по полной программе. Мне рассказывал дядя Женя, что у них это называлось – пошалить. Учитывая превосходство дяди Изи в возрасте, как старшего в клане, папа в шутку называл его «архипархом», а его служебные поездки – «гастроли архипарха».

В 1954 году Ира успешно окончила Киевский институт народного хозяйства и получила назначение в Донецк. К тому времени они с Маратом уже женихались на полную катушку, и даже была назначена на ноябрь дата их бракосочетания. Но судьба-индейка творила своё чёрное дело в октябре Ире было предписано явиться по месту назначения в Донецк. Папа поехал вместе с ней, чтобы первое время поддержать ребёнка помочь с поиском жилья и просто на всякий случай. Но тут фортуна, что называется, неожиданно проявила свою благосклонность. Место, предназначенное Ире, оказалось уже занятым и ей дали открепление. Через два дня они счастливые вернулись домой.

Вскоре в Киев проведать сестру приехал Люся Каплер, и родители вновь встретились с ним. Они рассказали, что тот самый Марат, с которым он коротал эти жуткие годы в ГУЛАГе, вот-вот станет мужем их дочери. Каплер лестно отозвался о женихе и даже прислал Ире и Марату поздравительную телеграмму. В дальнейшем мы его видели только на телевизионном экране в качестве замечательного ведущего передачи «Кинопанорама». Но жизнь всегда полна неожиданностей. На днях мне позвонил человек и представился Анатолием Алексеевичем Каплером. Он живёт в Дюссельдорфе, а узнал о моём существовании от нашего общего доброго знакомого Георгия Пакмана. Разговор длился больше 40 минут, и нам никак не хотелось его завершать. Мы договорились о встрече в Кёльне, тем более что Анатолий сам водит машину, несмотря на свой солидный возраст (82). И, чтобы завершить тему, связанную с именем Каплера, перескажу историю, которую поведал мне по телефону Анатолий. Когда А.Каплера посадили, сразу же из титров фильмов исчезла его фамилия. Режиссёр обоих картин Михаил Ромм автоматически становился единственным автором и получателем гонорара за двоих. Но после возвращения Каплера в Москву выяснилось, что Ромм открыл отдельный счёт на имя Каплера и перечислял туда все до копейки деньги, причитающиеся ему, как сценаристу. Эта сумма – более ста тысяч рублей позволила Алексею Яковлевичу достаточно быстро вписаться в непростую московскую жизнь.

Однако вернёмся вновь в пятидесятые годы. Как и было запланировано, Ира и Марат стали мужем и женой 21 ноября 1954 года. Наш терем-теремок пополнился ещё одним симпатичным молодым человеком. Он настолько легко и естественно вписался в нашу семью, что никого не удивило, когда однажды он, немного перепив, торжественно провозгласил: «Тёща – это человек!».

В 1956 году я закончил середнячком школу. Надо сказать, что папа и мама, как и в случае с Ирой, не слишком участвовали в моём учебном процессе, зато и хвастаться им было нечем. В институт не поступил (очень мешала пятая графа), пришлось идти в вечерний техникум и поступать на работу. Я пришёл учеником слесаря на завод, где всего девять лет назад директором был папа, и совершенно незаслуженно получал к себе особое отношение всех – от рабочих и до руководства, греясь в лучах доброй памяти людей о папе. О нём говорили только хорошее, искренне и, разумеется, теперь совершенно бескорыстно. Я радовался, гордился и старался не подвести. Придя домой, пересказывал всё папе, а он, как обычно фыркал, скромно отводя глаза, но я видел, что ему это было тоже приятно.

В сентябре 1957 года неравновеликими усилиями Марата и Иры на свет божий был произведен Дима, он же Владимир Маратович, внук-первенец. Любимец дедушки и бабушки. Терем-теремок разрастался. У папы теперь для работы оставались только поздние вечерние часы. Мама, прибегая с работы, сразу подключалась к обихаживанию внука. Но все трудности, возникшие в связи с появлением нового человечка, с лихвой компенсировались у наших родителей чувством любви и нежности к этому маленькому существу. Когда привезли Димочку из роддома, начался нескончаемый поток приветствий. Наибольшее впечатление произвёл приход Юрия Петровича Дольда-Михайлика друга Марочки Каган, который заранее оговорил своё кумовство и, соответственно, приоритетность в выборе подарка.

Юрий Петрович Дольд-Михайлик (1903-1966) известный украинский писатель, драматург и публицист, автор, пожалуй, самой популярной в пятидесятые – шестидесятые годы остросюжетной трилогии о разведчике Григории Гончаренко (он же Генрих фон Гольдринг). Спустя много лет Юрий Петрович познакомил нас со своим младшим братом, который был прямым прототипом Григория Гончаренко, и вся основная сюжетная канва книги списана с событий его жизни военных лет. C ним случилась достаточно банальная история. После напряжённейших лет в логове врага он возвращался домой. Когда он ужинал в привокзальном ресторане, к нему пристал пьяный фронтовик, который оскорбил его, обозвав тыловой крысой. И тут, как ни странно, у опытного разведчика сдали нервы, и он выстрелил в обидчика. Отсидев десять лет, он теперь жил в Харькове и работал токарем на ХТЗ. По первому, самому известному роману трилогии «И один в поле воин» в 1960 году на киностудии им. Довженко был снят фильм «Вдали от Родины», который побил все рекорды популярности и стал безоговорочным лидером проката. С Юрием Петровичем поддерживались тёплые отношения все годы вплоть до его кончины. Были встречи у нас дома, у него на даче и даже совместные выезды на его катере на рыбалку.

Но вернёмся к появлению у нас нового члена семьи. Юрий Петрович заехал на своей новой «Волге» к нам во двор и снизу настойчиво просигналил (тогда это ещё было возможно), а, убедившись, что мы дома, втащил в квартиру с помощью своего водителя детскую коляску, наполненную бутылками коньяка, конфетами и фруктами. Как водится, были произнесены цветистые тосты во здравие новорожденного, его родителей, бабушки и дедушки. После очередной порции коньяка стало ясно, что Юрий Петрович притомился, и Марочка увела его к себе, благо она жила этажом выше нас. У Иры хранится книга Юрия Петровича «И один в поле воин» с дарственной надписью: «Ире и Марату, с уважением от кума и автора. Юрий Дольд».

Здесь мне хотелось бы сделать паузу в моём относительно последовательном повествовании и переключить ваше внимание на моих родных дядьёв – дяде Шуре и дяде Жене.


Comments