Евгений Эммануилович Жарковский

Мамин брат – дядя Женя, Евгений Эммануилович Жарковский (1906 – 1985) родился, как и мама, в городе Киеве. Почему-то о дяде Жене мне трудно начать рассказ. Вот уже битый час я сижу и пытаюсь найти нужную схему повествования и подходящие слова, но это оказывается не так просто. В моей памяти всплывают два его внешних образа. Первый – это блестящий морской офицер и второй – импозантный преуспевающий композитор. Последние годы он мне внешне напоминал Василия Меркурьева в роли академика Нестратова из фильма «Верные друзья». Ему всегда удавалось каким-то чудом сохранять величие облика даже в домашнем халате. На самом деле,  это был крупный холёный рыжеватый мужчина с удивительно красивыми длиннопалыми кистями рук, переливающимися золотистым пушком волос.  В этом человеке причудливо слились множество талантов. Он был прекрасным композитором, одним из лучших среди собратьев по профессии пианистом, хорошим, как сейчас бы сказали, менеджером и блестящим оратором. Кроме того, он не был обделён и литературным дарованием. Дядя Женя с лёгкостью выстреливал забавные стихотворные экспромты и писал яркие статьи о музыке и музыкантах. Он был человеком сдержанных чувств. Как видно все заложенные природой эмоции ему удавалось растратить на холостяцких гульках, на которые он был большой мастак. 
Однако в его жизни была настоящая любовь, которую дядя Женя сохранил до конца своих дней – любовь к своей сестре - Риточке, нашей маме. И это было по-настоящему трогательно. К нам же он относился по-родственному – тепло и дружелюбно. Но в отражённых лучах его любви к маме иногда грелись и мы. О его тревоге и заботе о маме во время Войны я уже писал.  Кроме того,  после войны он неоднократно брал маму с собой на курорт (Минеральные воды) или на отдых в композиторские дома творчества. Мама рассказала забавный случай. Однажды, когда они отдыхали в Рузе, туда привезли иранскую делегацию, которую возглавлял шах Ирана – Мохаммед Реза Пехлеви. Это был один из его государственных визитов в СССР. Нашим руководителям захотелось показать, как замечательно отдыхают творческие работники. Его водили от коттеджа к коттеджу и знакомили с композиторской элитой страны. Отличился, как всегда, записной шутник - Сигизмунд Кац. Когда делегация и сопровождающие подошли к его коттеджу, их на веранде встретили С.Кац и его жена. По протоколу мажордом представил высоких гостей: «Шахиншах со своею шахинею». Сигизмунд Кац, ни секунды не раздумывая, тоже представился: «Кацинкац со своею кацинею». Потом пришлось долго объяснять шаху, почему раздался гомерический хохот. Дядя Женя всегда очень бережно относился к своему здоровью. Врачи – самые лучшие, лекарства – самые дефицитные, а парфюмерия и средства гигиены – самые дорогие. От него всегда пахло эдаким барином. Я любил бывать у них. Там я встречался, что называется, вживую с известными публичными людьми и в частности с популярными певцами  – И.Кобзоном, Ю.Богатиковым, В.Толкуновой и др. Жарковские были в дружбе с Мартинсонами, и однажды я даже играл с Сергеем Александровичем в шахматы. Это был актёр редкого комедийного дарования, а вот с шахматами у него было похуже.
С огромной признательностью я вспоминаю Дмитрия Борисовича Кабалевского, который по просьбе дяди Жени привёз из-за границы для Ирочки очень дорогое лекарство. Я с трепетом шёл в дом к живому классику, который жил в соседнем с Женей парадном, чтобы взять этот препарат. Дмитрий Борисович сам открыл мне дверь, провёл в кабинет, усадил в кресло и, угостив каким-то крепким и ароматным чаем, стал подробнейшим образом расспрашивать об Ирочке. Прощаясь, он вручил мне привезенную упаковку, категорически отказавшись взять деньги, и сказал, что, если будет ещё необходимость, мы можем без стеснения прямо обращаться к нему. Причём чувствовалось, что сказано это было совершенно искренне. 
С дядей Женей у меня связано и первое в моей жизни посещение ресторана. Это был ресторан «Пекин», куда он пригласил нас всех во время приезда в Москву в 1949 году. Это было шикарно и очень вкусно. Особенно мне запомнились суп с лапшой и грибами сянгу и утка «по-пекински». Спустя десять лет в мой очередной приезд в Москву дядя Женя предложил мне пообедать по соседству в небольшом ресторанчике Московского дома композиторов. Мы ели там их знаменитое фирменное блюдо - «караси в сметане». На меня произвели впечатление не столько эти самые караси, сколько антураж и узнаваемость сидящих за столиками людей. 
Детство, юность и отрочество Евгения Жарковского прошли в Киеве, где он в 1928 году окончил Киевский Музыкальный институт им. Лысенко. С 1929 по 1934 год он учился в Ленинградской консерватории, которую закончил по классам фортепиано и композиции. В Ленинграде он жил в общежитии при консерватории и в порядке экономии денег готовил себе на примусе обеды. Так вот на эти самые студенческие обеды повадился приходить один из преподавателей. Женя поначалу терпел, но, когда это вошло в систему, он стал думать, как от него избавиться. Этой проблемой он поделился со своим состудентом и товарищем Никитой Богословским, который уже тогда был известен своими розыгрышами. Тот Женю успокоил и сказал: «Иди, готовь обед, а я скоро приду». Вскоре он действительно пришёл, неся взятый напрокат в аптеке скелет. Они усадили скелет на то место, где обычно обедал Пётр Иванович, повесили салфетку под челюсть и стали ждать. Наконец, со стуком открылась дверь, и появился долгожданный нежеланный гость. И тут Никита обратился к скелету: «Что же Вы, Пётр Иванович, не кушаете? Ведь на Вас уже лица нет. Мы так стараемся, но видно не в коня корм». С лёгким скрипом дверь закрылась. Больше халявный едок не появлялся. 

После завершения учёбы в Ленинграде дядя Женя переехал в Москву, где вскоре познакомился с бывшей балериной Большого театра, фамилии которой я, к сожалению, не смог выяснить. Знаю лишь только то, что её звали Раиса. Она стала первой женой дяди Жени. Но счастье было недолгим. Она оказалась болезненно ревнивой дамой. Что уж там между ними происходило мне не известно, но уже к 1940 году они не только развелись, но даже дядя Женя на какое-то время бежал от неё из Москвы в Киев.
В 1943 году Е.Э.Жарковский ушёл добровольцем на Северный флот, где прослужил до конца Войны. Там же он создал свою визитную карточку – песню героев-североморцев «Прощайте, скалистые горы». В дни сорокалетия Северного флота в Североморске был открыт величественный памятник защитникам Заполярья в годы Великой Отечественной войны. С тех пор каждые 30 минут в записи звучат первые такты любимой песни североморцев  «Прощайте, скалистые горы». 


После Войны дядя Женя много и плодотворно работал. Он писал музыку в различных музыкальных жанрах. Это и симфонические произведения, и две оперы, и кантаты, и пять оперетт (оперетта «Морской узел» долгое время звучала со сцен большинства театров оперетты), и множество (более 300) песен. Их успешно исполняли лучшие певцы страны: Леонид Утёсов, Клавдия Шульженко, Гелена Великанова, Майя Кристалинская, Владимир Бунчиков, Людмила Зыкина, Иосиф Кобзон, Валентина Толкунова и многие другие. В 1952 году дядя Женя женился на молодой цветущей девушке Свете, Светлане Николаевне Михайловской (1928). Они въехали в новую шикарную четырёхкомнатную кооперативную квартиру на улице Огарёва возле Центрального телеграфа. В 1954 году у них родилась дочка – Елизавета, ставшая впоследствии квалифицированным фармацевтом. 

Дядя Женя продолжал активно работать, сочинял музыку, ездил со своими любимыми исполнителями с авторскими концертами по стране. Особенно с большой любовью и уважением его встречали на базах и кораблях Военно-морского флота. В последние годы жизни дядя Женя стал непримиримым критиком всё чаще и чащё появляющихся на эстраде и телевидении непрофессиональных или, в лучшем случае, полупрофессиональных авторов так называемых хитов и шлягеров. Возможно, действительно в их творчестве были какие-то нарушения строгих музыкальных канонов, но их песни неумолимо завоёвывали сердца людей, становясь важным эмоциональным фоном их жизни. Помню, с каким возмущением дядя Женя рассказывал об одном телефонном звонке, свидетелем которого он стал. В приёмной руководителя Союза композиторов СССР Т. Н. Хренникова раздался звонок. Секретарь сняла трубку и услышала: «Соедините меня, пожалуйста, с Тихоном Николаевичем. Это говорит композитор Алла Пугачёва». Дядя Женя долго не мог успокоиться, называя её всяческими малоприятными словами. Однако время показало, что Пугачёва создала много замечательных песен, не говоря уже о том, что её исполнительское творчество на эстраде, на мой взгляд, не имеет себе равных уже на протяжении сорока лет. В 1981 году дядя Женя получил звание Народного артиста РСФСР. Это было приурочено к его семидесятипятилетию. 

Этого признания его несомненных заслуг в области советской патриотической песни, мне кажется, он заждался, а потому, перегорев, отреагировал на него достаточно спокойно.  Осенью 1985 года Евгений Эммануилович Жарковский ушёл из жизни. Мы приехали на его похороны, где на всех произвели впечатление слова, произнесенные над гробом Иосифом Давидовичем Кобзоном. Это было сказано не формально, очень искренне и с большим уважением. После похорон уже дома нам дали понять, что мы, не то, чтобы персоны нон грата, но и радости никакой теперь от нашего присутствия никто испытывать не будет. То ли все предыдущие годы дядя Женя преодолевал Светино недоброе отношение к нам, то ли Светлана и Лиза побоялись, что мы будем претендовать на что-то. Не знаю. Но мы уехали с очень неприятным чувством. С тех пор, к сожалению, Света и Лиза практически исчезли из нашей жизни. Все наши попытки что-то наладить в разладившихся отношениях разбивались об индифферентность и холодный тон, а порой и об элементарную невежливость с их стороны. Ну, да Бог с ними. Дорогой нам образ дяди Жени от этого никак не может потускнеть. Жаль только, что мама последние годы очень огорчалась из-за этой ситуации.  Хочу завершить этот раздел папиными стихами, посвящёнными шестидесятилетию дяди Жени.







Евгению Жарковскому – юбиляру
Не позволяет стряпать на фу-фу
нелёгкое поэта ремесло.
Попробуй-ка из сотни тысяч слов
десяток нужных отобрать в строфу!
А братьям-композиторам лафа.
Будь то Шопен иль Соловьёв-Седой,
сырьё у них одно: до, ре, ми, фа,
ну и естественно: соль, ля, си, до.
Крути, верти, ворочай нотный знак,
друг к дружке тычь, соединяй дугой,
но, между прочим, примени их так,
как до тебя не применял другой.
Отдельным композиторам везёт.
Кто край таёжный темой изберёт,
но даль глухую славя на века,
жуёт не мох, цыплёнка табака.
Кто вкладывает творческий огонь
души в многострадальную гармонь,
и до седин, не видя в том греха,
растягивает старые меха.
Кто город воспевает на заре,
кто свой сюжет находит во дворе,
когда квартира, так сказать, в упор
выходит всеми окнами во двор.
Бесценный клад порой зарыт, друзья,
казалось бы в сюжете ерундовском...
Минуточку, о чём бишь это я?
Ах да, о юбиляре, о Жарковском.
Люблю Чайковского! Могуч был Пётр Ильич,
его высот никто не смог достичь.
И всех достоинств охватить нельзя
в коротеньком рифмованном наброске...
Минуточку, о чём бишь это я?
Ах да, о юбиляре, о Жарковском.
Люблю Чайковского и Пушкина люблю!
Живут, вчера написаны как-будто,
«Анчар», «Полтава», «Заяц во хмелю»...
Пардон, оговорился, хмель попутал.
Такая в голове галиматья
от родненькой от этой, от московской...
Постойте-ка, о чём бишь это я?
Ага, о юбиляре, о Жарковском.
Люблю Жарковского! Вот он передо мной.
Пусть он не пишет опер и балетов,
но сила песенных его куплетов
куда пробойней арии иной.
В полярных штормах получив крещенье,
не выхолостив песенный заряд,
он творчеством своим и в шестьдесят
приводит слушателей в восхищенье.
Когда Евгений был ещё бе-бе,
к его, в то время скромной, колыбели
три феи-чаровницы прилетели
принять участие в его судьбе.
Одна дала ему строптивый нрав,
но и правдивость, и богатство мыслей.
С тех пор он часто, прав или не прав,
в бутылку лезет... в переносном смысле.
Вторая – мастер шуток и проказ -
к постельке будущего краснофлотца
приволокла большой набор лекарств,
с которым юбиляр не расстаётся.
А третья поднесла особый дар:
сердца людские песнями тревожить.
И сорок лет наш славный юбиляр
избавиться от этого не может.
Мой друг, хоть на афише – шестьдесят,
пусть цифра шесть тебя не огорчает,
ведь хорошо известно, что цыплят,
как правило, по осени считают.
А у тебя июльская страда.
И с каждой новой песней на орбите
мы слышим дружное: «Вот это да!»
А это значит твой талант в зените!...
И вдохновения высок накал!...
Так поднимите каждый свой бокал.
За юбиляра, за жену его,
за всё многоголосое собранье
все вместе выпьем! Больше ничего
не выжмете из тоста моего.
А коли так – спасибо за вниманье!
20 декабря 1966 года.

Теперь, чтобы больше не возвращаться к теме Жарковских, позволю себе несколько строчек о моём двоюродном дяде, с которым я виделся всего один раз. Речь пойдёт о Михаиле Аркадьевиче Жарковском (1919-2007) – мамином двоюродном брате, сыне того самого дяди Аркаши, о котором уже ранее шла речь. Михаил Аркадьевич двадцать лет проработал артистом театра им. Вахтангова, но, не сыскав на этом поприще лавров, он стал продвигаться по административной линии. С 1967 по1985 год он работал директором Московского театра им. Станиславского, параллельно снимаясь в кино. Его звёздной ролью был, несомненно, созданный им образ обергруппенфюрера СС Эрнста Кальтенбруннера в телесериале Татьяны Лиозновой «Семнадцать мгновений весны». 
В 1981 году по совокупности заслуг ему присвоили звание Заслуженного деятеля искусств РСФСР. В 1985 году Михаил Аркадьевич Жарковский вышел на пенсию. Он прожил до 88 лет. 

Теперь снова вернусь-ка я к делам семейным. В доме, как говорят в Одессе, тихо, но весело. Восемь человек, включая домработницу, толклись на 32 метрах коммунальной квартиры. И всё-таки родителям каким-то только им ведомым способом удавалось в доме сохранять не только мирное сосуществование, но и постоянно поддерживать хорошее настроение и атмосферу дружбы и взаимопонимания. 18 сентября 1959 года мы отмечали мамино пятидесятилетие. Дым стоял коромыслом. Ожидался гостевой кворум. За столом по таким торжественным случаям собиралось до 25 человек. Кухня превращалась в горячий цех. Готовился полный джентельменски набор праздничных угощений. Это и салат оливье, и паштет из печени трески, и буженина домашняя или кулинарный карбонат, и толстоспинная селёдочка под рубиново-свекольной шубой, и птичье-говяжий холодец, глядящий на сидящих за столом своими морковно-яичными глазками, и горячее блюдо – обычно, свиные отбивные с благоухающим укропом картофельным гарниром. Финальным аккордом застолья всегда был чай (кофе тогда ещё не котировалось) с неизменными пирогами – «наполеоном» и «сметанником». Вкуснотище – умопомрачительное! Полуживая виновница торжества принимала поздравления, а  шутливым тостам не было конца. Папа написал небольшой поздравительный стишок, который я оформил в виде почётной грамоты.
Как всегда, гости расходились поздно ночью. А замученные хозяева приступали к расчистке авгиевых конюшен. В начале зимы 1960 года я начал встречаться с Таней, которая из-за непростых семейных отношений в своей семье вынуждена была жить в Буче под Киевом. К тому времени её мама - Елена Владимировна со своим молодым мужем - Георгием Сергеевичем и тремя сыновьями жили на улице Мечникова в одной комнате у Жориной мамы. Тане там места не было. Поэтому какое-то время после наших свиданий несчастная девочка возвращалась домой в Бучу одна поздним вечером через лес. А дома её встречали оголодавшие кошка с собакой, которые требовали еды и ласки. В конце концов, мы сняли Тане угол (раскладушка в углу комнаты) у Люды Слуцкой - моей школьной приятельницы, а впоследствии и жены моего самого закадычного друга – Пузи, он же Лёва Эдельштейн. Там она прожила почти год. Всё это очень портило жизнь главным образом, разумеется, Тане, поэтому она стала форсировать события и настаивать на ускорении оформления наших отношений. Когда я сообщил родителям, что мы собираемся пожениться, они, как мне показалось, растерянно улыбнулись и начали задавать малоприятные вопросы. Не рано ли? Как будем жить? Где будем жить? На что будем жить и, что будет с нашим образованием? Я не думаю, что мои ответы показались убедительными, но горячность, с которой я говорил, и их житейская мудрость позволили им благословить нас. По сей день благодарю их за это. Они приняли Танюшу со свойственным им тактом, а, узнав её поближе, полюбили всем сердцем. Обстоятельства  нашей свадьбы я попросил припомнить Танюшу, что она, спасибо ей, и сделала. Привожу ею написанные строчки почти без изменений:
«Как было заказано, начну со свадьбы. Был мокрый день. Именно мокрый, а не дождливый. Моя прическа завилась в мелкий барашек, чего я терпеть не могу. Платье на мне было из голубого жатого нейлона сарафанчиком с шарфом из того же нейлона, предназначенным прикрывать мои костлявые плечи.  Расписывались мы в районном Загсе, была довольно большая компания друзей, сотрудников и родственников.  Друзья были  со стороны жениха, так как у меня таковых не было. Были две девочки с завода, с которыми я работала в одной комнате. Свадебный обед был рассчитан на два дня. Первый – для молодежи. Второй – для старшего поколения. Поскольку  все это происходило дома на улице Свердлова (Прорезной) и на средства родителей жениха (у моей мамы кроме долгов за душой никогда ничего не было),  количество гостей дозировалось. Из-за чего жених потерял пару друзей, которые не получили приглашения на свадьбу из-за недостатка мест. Я в этих всех обсуждениях не участвовала из-за своих, в общем-то, никчемных возможностей. Отсутствие денег, комната в Буче, среднее образование и ничего не могущая мама со своим молодым мужем и тремя (без меня) детьми-школьниками. На свадьбу приехал из Москвы брат  мамы жениха -  композитор Жарковский с женой Светланой и дочерью Лизой, а также Любочка Горкина, подруга родителей жениха, очень колоритная и эффектная женщина. Всем им было около 50-ти и мне они казались довольно старыми. Особого пиетета к иногородним гостям не испытывала. Все были чужие. Помню, что в подготовке блюд принимали участие соседи -  Максимаджи. Приготовленное Ниной Максимаджи баклажанное соте было необыкновенного вкуса, который повторить мне не удалось за всю мою последующую куховарскую практику. Ещё мне запомнились свадебные кольца, сделанные маминым мужем, поскольку у нас на их покупку денег не было, общая усталость и вздох облегчения после окончания двух туров свадебных дней.
Мы имели три отпускных дня на свадьбу (по закону), после чего приступили к работе и занятиям на подготовительных курсах для поступления в институт. Романтики ноль. Все что-то нам дарили. В памяти осталось большое количество наборов столовых приборов фраже, которые мы потом сдавали по мере необходимости в комиссионный магазин, чтобы поддержать свой тощий бюджет. Мы и кровь сдавали, (это уже позже) платили около 25-ти рублей за 500 гр. Да плюс обед. Мы довольно долго были зависимыми и поддерживаемыми родителями, хотя паразитами нас нельзя было назвать, работали и учились, ни на что не претендуя». Вот так это выглядело. А в этом году, даст Бог, мы будем отмечать нашу Золотую свадьбу. Наши родители, я в этом убеждён, мысленно будут с нами. А тогда мои родители сняли для нас в центре города проходную комнату в двухкомнатной квартире у их знакомой – Лизы Тартаковской, весьма высокомерной дамы с аристократическими замашками. Однако это ей не мешало после того, как мы укладывались в постель, ритмично поскрипывающей в определённых ситуациях, выскакивать, как чёрт из табакерки, из своей комнаты и гордо проплывать в туалет. Год мы прожили в такой нервной обстановке. В марте 1962 года у Иры и Марата появился второй сын – Алёша. И всё это в те же 32 метра. Мама хотя бы утром сбегала от этого бедлама на работу, а бедный папа кушал творящийся в доме кавардак полной пригоршней. Но ни слова упрёка, только помощь и совет. А за советом к папе приходили многие и довольно часто. Особенно неожиданным было появление в нашем доме Ахто Леви (Липпу Леви Ахтович) (1931).
Как-то позвонил из Москвы дядя Саша Марьямов, который тогда был заведующим отделом в «Новом мире» Твардовского, и сказал, что к ним в редакцию пришёл интересный человек и одарённый писатель. Он принёс свою рукопись «Записки серого волка». Это была автобиографическая исповедь человека, прошедшего все круги ада. Мальчишкой, сбежав из Эстонии, где он родился, в Германию, он прошёл жёсткую школу гитлерюгенда, попал к «лесным братьям» и лично участвовал в грабежах и карательных операциях. В дальнейшем - 15 лет сталинских лагерей. Там ему удалось не только с ужасом оглянуться на свою прошлую жизнь, но и найти в себе силы изменить свою судьбу. Там же он вёл свой поразительный по откровенности и честности дневник-покаяние. Этот дневник и лёг в основу повести «Записки серого волка». Книга дяде Саше очень понравилась, но у него возникли вопросы, и ему захотелось, очевидно, чтобы папа, учитывая собственный тюремный опыт, прочитал эту  повесть и высказал, автору свои соображения. Когда я зашёл в комнату они с папой уже разговаривали. У стола сидел кряжистый блондин с очень жёсткими и недобрыми чертами лица. Но всё менялось, когда он начинал говорить. Мягкая неторопливая интеллигентная речь окутывала собеседника чувством умиротворения и вызывала искреннее доверие. Книгу мы всей семьёй читали запоем. Надо сказать, судя по тому, что Ахто Леви после публикации повести вновь появился у папы с благодарностью, очевидно папины рекомендации пришлись ко двору. В последствии Ахто Леви стал членом союза советских писателей СССР.
Был ещё один эпизод, который завершился не столь благополучно. Марочка Каган – подруга родителей и наша соседка заскочила как-то к нам и рассказала, что печатает публицистическую работу талантливого украинского журналиста Ивана Дзюбы, и она посоветовала ему показать рукопись папе. Так в нашем доме появился Иван Михайлович Дзюба (1931).
Это был относительно молодой брюнет высокого роста с открытым приятным лицом, в котором обращали на себя внимание высокий лоб и тёмные проницательные глаза. Он принёс свою работу «Интернационализм или русификация?». Чтение заняло у папы несколько дней. Это была большая, серьёзная и глубокая философская работа, в которой Дзюба выступил как ярый поборник, так называемой, украинской национальной идеи, подавляемой все годы  официальной идеологией старшего брата. Этот трактат, который мне тоже тогда удалось прочитать, произвёл сильное впечатление, и мне очень захотелось обсудить его с папой. Но, к моему удивлению, он предложил поприсутствовать при их следующей встрече. Должен сказать, что, пожалуй, я папу в такой роли видел впервые. Похвалив стиль, язык и логику повествования, он жёстко раскритиковал генеральную идею работы. Мне запомнились его слова о том, что национальные черты и особенности любого народа не должны выделяться за счёт других народностей и, уж тем более, не должны нести агрессию. Что же касается негативной роли старшего брата по отношению к остальным республикам и, разумеется, в том числе и к Украине, то папа посчитал это справедливым, но предостерёг Ивана Михайловича от преждевременной публикации трактата, предположив самое худшее. К сожалению, это были пророческие слова. Вскоре Иван Дзюба написал письмо в ЦК КПУ и приложил к нему свой трактат «Интернационализм или русификация?», ставший впоследствии наиболее известным его сочинением. После этого покатилось. Допросы, обыски, увольнения и исключение из Союза писателей Украины. Не помогли Дзюбе и покаянные письма и статьи в прессе, поскольку, по мнению органов, он продолжал грешить. А в 1972 году И.М.Дзюба был приговорён к пяти годам лишения свободы и пяти годам ссылки. К счастью времена быстро изменились. Ввиду открытой формы туберкулёза, а также благодаря письмам в его защиту коллег по писательскому цеху, Иван Дзюба в ноябре 1973 был помилован и выступил в «Литературной Украине» с очередным покаянным заявлением, в котором отрекся от своих «прежних ошибочных взглядов». В конце восьмидесятых Иван Дзюба стал одним из лидеров Народного руха Украины, а впоследствии, после установления независимости Украины, он два года был министром культуры Украины. Сегодня после ухода из большой политики Герой Украины, академик И.М.Дзюба занимается научной деятельностью. На мой взгляд, очень знаковая биография! 
Но вернёмся вновь в шестидесятые. Мы с Танюшей, как проклятые, работали и учились. Убегали рано утром, а возвращались поздно вечером. Как говаривал Владимир Познер: «Такие времена». В воскресенье мы с удовольствием приходили на улицу Свердлова пообедать и пообщаться. Очень не хватало родительских прикосновений, при этом меньше всего я имею в виду физический контакт. В 1963 году Танина мама со своей семьёй получила трёхкомнатную квартиру в Дарнице на улице Строителей, куда переехали и мы с Таней. Теперь у нас была маленькая комната с закрывающейся дверью. В результате 17 января 1964 года появилась Ирочка, наше единственное дитя. Какое-то время мы продолжали жить у тёщи, а уже к концу года Ира и Марат получили, кстати, тоже в Дарнице, квартиру, и мы переехали на Свердлова. Ирочке было чуть больше полугода, когда мы вынуждены были её отдать в ясли на улице Пушкинской. Это удалось только благодаря помощи маминого сослуживца, жена которого там была заведующей. В благодарность мама взялась по рекомендации Якова Самойловича отредактировать его кандидатскую диссертацию. Это был её удачный дебют в новой сфере деятельности. К тому моменту Я.С.Столяров уже работал в Киевском институте торговли. В сентябре 1964 года  к маминому 55-летию и одновременно по случаю 35-летия их совместной жизни папа написал, а без этого не могло состояться ни одно семейное торжество, стихотворное поздравление.
Риточке в день рождения
Друзья! Сегодня день особый.
Всем обаяньем женских чар,
как самородок высшей пробы
средь нас сияет юбиляр.

Случалось ли вам видеть рощу
весною после зимних стуж?
Взгляните... А ведь это тёща,
свекровь и бабушка к тому ж.

Приходит к людям возраст хмурый,
когда, простите за намёк,
круглы и даты, и фигуры,
и тощ один лишь кошелёк.

Нет, в нашем браке долголетнем
годам учёта не ведут;
мы с Риточкой не толсты в среднем,
и кошелёк не столь уж худ.

Любовь и труд мы делим вместе,
детей и внуков полон дом...
Лет тридцать пять на этом месте
друзей встречаем за столом.

И будем бесконечно рады
вас видеть долгие года...
А впрочем, ни к чему тирады –
в бокалах водка, не вода.

Так выпьем же за нашу Риту,
что всех прекрасней и белей,
которой все пути открыты...
в объятьях любящих друзей!

Мой тост исчерпан. Я кончаю,
чтоб едокам свободу дать;
но всех предупреждаю: чаю
не будет. Можете не ждать.
                    18 сентября 1964 года.
В начале 1965 года папа перенёс тяжёлый инфаркт, и мама вынуждена была выйти на пенсию, чтобы иметь возможность ухаживать за папой. Тогда из инфарктного состояния выводили очень долго. На нашем участке была очень милая врач Ида Борисовна Смирнитская, относившаяся к папе с большой симпатией. Это её медицинским уходом, мамиными молитвами и заботой удалось уже через два месяца поставить папу на ноги. Он вновь приступил к активной творческой работе. В 1966 и 1967 годах у него вышли две книжки - «В порядке зарядки» и «Головна перешкода», соответственно в Москве и Киеве. 
Лето 1965 и 1966 годов мы проводили в Пирново на Десне. Добирались мы туда разными способами – речным транспортом (это было приятно, но долго), автобусом (и не приятно, и долго), а лучше всего было добираться самолётом. Рядом с Пирново находилось село Высшая Дубечня, которая имела свой аэродром. Это было заросшее густой травой поле, на краю которого стоял сарай, именуемый аэропортортом «Высшая Дубечня». Был и начальник аэропорта – Сергей Сергеевич Гаркавка, фигура важная в фирменном картузе, от которого зависело, полетишь ты этим рейсом или будешь ждать у моря погоды. Между Киевом (аэропорт «Жуляны») и Дубечней курсировали двенадцатиместные консервные банки модели АН-2 или, как их чаще называли в народе «Кукурузники». В сарае у Гаркавки имелся радиотелефон, по которому он сговаривался с Киевом о целесообразности того или иного рейса. Так что всё было по-домашнему, почти как в фильме Г.Данелия «Мимино». В те годы многие крупные предприятия имели свои, так называемые, лагеря отдыха с домиками из фанеры и общественными туалетами, о которых Таня до сих пор вспоминает с ужасом. И всё же речка, утренняя рыбалка, а вечером трепотня или преферанс – это был приятный отдых. Но главное – тогда ещё Ирочка была совершенно здорова... 
У мамы становилось всё больше диссертационных клиентов. Она с лёгкой руки Столярова уже не только редактировала диссертации-инвалиды, но и, как блины, пекла новые - по общественному питанию. Эта приносило не только хороший заработок, но и истинное творческое удовлетворение. 
В 1962 году папа стал членом Союза писателей СССР и одновременно членом Литфонда Украины, что давало возможность хоть и с боем, но получать путёвки в Дома творчества писателей. Несколько раз папа брал для нас путёвки в дом творчества писателей в Дубултах. Мы ездили туда с Ирочкой и это были счастливые дни. Ежегодно, по крайней мере, один летний месяц, родители проводили в Ирпенском Доме творчества. Они очень любили там бывать. Дом творчества был расположен в живописном месте на невысоким холмистом берегу маленькой речки Ирпень. Там папа с огромным удовольствием и на радость местному котовьему поголовью занимался рыбалкой. Он ловил рыбу простой удочкой-поплавчанкой и очень радовался, если ему удавалось поймать с десяток рыбёшек (окуньков, устирок или плотвичек) пусть даже мелкого калибра, а уж, коль попадался, скажем, голавль грамм на 150-200, тут восторгам не было предела. Папа с гордостью демонстрировал улов своим менее удачливым коллегам. Вообще, надо сказать, что, благодаря папиному мягкому характеру и философскому спокойствию, он не расстраивался, если улов был маленьким, или, если не удавалось выиграть в шахматы или в преферанс. Для него всегда приоритетным был сам процесс, а результат – уж как получится. Правда, хороший результат доставлял ему всё-таки большее удовольствие. 
В Ирпене у родителей сложилась тёплая, дружеская компания, которая собиралась на веранде, называемой «Казино». Они резались в карты, пели песни, играли в буриме, читали стихи, ставили шарады  и просто с радостью трепались. Несколько сезонов с бабушкой и дедушкой там отдыхала Ирочка. Мы с Танюшей приезжали туда на выходные дни, и родители заказывали нам завтраки, обеды и ужины в местном ресторане-столовой (существовал такой сервис). Не могу забыть, как Ирочка нас встречала. Мы с Танюшей, сойдя с электрички, выходили на улицу, которая вела к входу в Дом творчества, где уже ждала Ирочка. Увидев нас, она мчалась, что есть мочи, навстречу. А мы, замерев от счастья, мысленно гадали, кому на сей раз она первому бросится на шею... Пару часов я в обязательном порядке проводил в билиардной. Мне казалось, что я умею играть до тех пор, пока я там не познакомился с одним из лучших, на мой взгляд, военных поэтов Александром Петровичем Межировым (1923 – 2009). Это был изящный человек с лицом, освещённым застенчивой милой улыбкой и светлым взглядом. Лёгкое заикание придавало его речи непередаваемый шарм. Обладая феноменальной памятью, он мог часами напролёт читать стихи своих любимых поэтов. Я помню, как однажды на костре, которые регулярно устраивались там, Межиров и папа наперебой читали стихи поэтов серебряного века. Папа, с гордостью могу сказать, не только не уступал, но даже порой превосходил своего молодого соперника. Что же касается игры на бильярде, то Александр Петрович обычно давал мне пять шаров форы (играли мы «американку») и без труда выигрывал, потягивая непременный коньячок, и приговаривая: «Н-н-не т-т-тушуйся, я же род-д-дился на бил-л-лиараде». Что он при этом имел в виду, я не решался спросить. Ирпенские костры были непременной традицией. Участники тщательно готовились к ним, используя всю мощь своего креативного потенциала. Перу папы принадлежат песни-пародии на литературные темы, положенные на популярные мелодии и гимн Дома творчества - Ирпенская лирическая.

РУСАЛКА

на мотив «Раскинулось море широко», музыка А.Гурилёва

В избушке над речкой жил мельник седой,
с ним дочка свежа и дебела.
Бывало сидела она над водой,
вздыхала и арии пела.

Повадился к девушке князь-крепостник,
сулил ей в супружестве клады.
Но верил не очень-то мельник-старик
в любовь его с первого взгляда.

«Не будь ты растяпой!» - он дочь поучал,
узнав про девичью провинность.
«Что клятвы? Хотя б наживи капитал,
коль не соблюла ты невинность!

Известно, какие графья и князья!
И этот заводит шарманку,
мол, мне на крестьянке жениться нельзя,
беру себе в жёны дворянку.

Промолвил и сунул ей в руки ларец -
на мелкие, дескать, расходы...
Она содрогнулась, и с криком «Подлец!»
в холодную бросилась воду.

Пирует с княгинею князь-крепостник,
и вдруг среди шумного пира
откуда-то голос-сопрано возник,
точней из подводного мира.

На голос неведомый князь подался,
узнал он зазнобу русалку...
Безвинно загубленной девы краса
его повлекла на рыбалку.

Он только успел насадить червяка,
как всплыли знакомые лица...
Невольно на ветке вспугнул старика,
себя возомнившего птицей.

Звала его дочка в мамашин чертог,
к Нептуну в холодные лапы.
Мгновенье... и князь удержаться не смог
под хохот пернатого папы.

Напрасно княгиня ждёт мужа домой,
льёт слёзы горячие в заводь...
Будь князь ты иль член профсоюза простой,
нырять обучайся и плавать!

КАРМЕН

на мотив «Бирюзовые колечки», музыка народная

Шум и драка у табачной фабрики,
прикурить друг другу девочки дают.
Но Кармен уже схватили гаврики,
«чёрный ворон» тут как тут.

За решёткой мается несчастная.
Сторожит её Хозе.
Полюбил любовью страстною
он под музыку Бизе.

Что присяга? Рассуждать тут нечего –
страсть законов всех сильней.
Он кладёт ей голову на плечико
и бежит к цыганам с ней.

Там в горах они проводят ноченьки
от родной деревни вдалеке.
Контрабандой возит он чулочики,
сыт и пьян, и нос в табаке.

Но стряслась беда непоправимая.
Как Хозе снести такой позор?
Карменситу, девочку любимую
охмурил тореодор.

И хоть ревность пережиток древности,
наш Хозе на мавра стал похож:
он Кармен в припадке ревности
саданул под сердце нож.

Вновь сбежались гаврики и оперы,
не уйти бедняге от оков!..
Для чего ж советским людям оперы,
где калечат женщин и быков?

АННА КАРЕНИНА
на мотив «Прощайте скалистые горы», музыка Е. Жарковского

У Ани Карениной горе:
постыл ей супруг - дедуган.
А Вронский был молод, и вскоре
у них завертелся роман.

Чтоб вдруг не накрыл их с поличным,
муж, подлый наёмник царя,
любовь незаконную в вихре столичном
крутили они втихаря.

Вовсю развлекалась богачка,
и так бы тянулось оно,
когда б её хахаль на скачках
с коня не упал, как бревно.

«Ах, сверзился бедный с лошадки!», -
вскричала Анюта бледна.
И мужу законному в нервном припадке
открыла всю правду она.

Кляня вертихвостку-бабёнку,
боясь, чтоб не вышел скандал,
ханжа ей не отдал ребёнка
и даже развода не дал.

Жилплощадь они не делили.
Они не делили вещей.
Жила она с Вронским.
Вопрос или - или уже не стоял перед ней.

В Париж выезжала и в Лондон,
сгорая в любовном чаду,
но жертвою стала бомонда,
который имел их ввиду.

Не звали её на банкеты.
В театре смеялись над ней.
И Вронский шкодливый, заметивши это,
к ней стал эскима холодней.

И вот разыгралася драма.
Решила: «Была не была!».
К вокзалу метнулась, и прямо
на рельсы легла.

Толстой утверждал, что по слухам
(приметливый был старичок)
в момент катастрофы у Ани над ухом
железом гремел мужичок.

Каренин по-прежнему в свете,
и Вронский, как стёклышко чист.
А кто же за это в ответе?
Конечно... один машинист.

Хоть он тормозил до упаду,
над ним разразилась гроза.
Толстой доказал этой драмой, что надо
в порядке держать тормоза.

ФАУСТ
на мотив «Когда б имел златые горы», музыка народная

В богатстве, славе и почёте,
забросив уйму срочных дел,
полжизни некий Вольфганг Гёте
над этой хохмой попотел.

Жил доктор Фауст словно в сказке,
зарывшись в книги, как бирюк.
Но старый хрен девичьи ласки
ценил превыше всех наук.

Начхав на колбы и реторты,
презрев науки пустоту,
деляга продал душу чёрту,
эх, за девичью красоту.

Тот чёрт по кличке Мефистофель -
«Гляди балда», - ему сказал,
и раскрасотку Риту в профиль
и даже глубже показал.

Невинный ангел Маргарита
свою ценила красоту,
была солидных габаритов
и даже с фиксою во рту.

Наш Фауст, юным став пижоном,
под битлов стриженый ходил.
Красою Риты поражённый,
её, конечно, соблазнил.

Его душа чернее ваксы,
он обручения не ждал...
Всё обошлось у них без ЗАГСа,
хоть чёрт её предупреждал.

Все клятвы, что давал намедни
похерил фрайер. Стыд и срам!
На сабантуй подался к ведьмам,
её послав ко всем чертям.

И вот бедняжка за решёткой.
Погибло всё - дитя и честь.
Учтите ж бедные красотки -
пусть бога нет, но черти есть!

ИРПЕНСКАЯ ЛИРИЧЕСКАЯ
на мотив «Тестильный городок», 
музыка Я.Френкеля

Нет ни моря, нет ни гор,
только речка, луг и бор.
Подпевает электричке
с Ирпеня лягушек хор.

Ежегодно полон Дом,
кто угодно в доме том,
лишь писатели бедняги
пробиваются с трудом.

Контингентец в Доме - во!
Молодёжи - никого,
лет пятидесяти с гаком
составляют большинство.

Свежий воздух, как вино.
Для больших страстей - кино,
а для низменных страстишек
на веранде - «казино».

Связь у нас на свой фасон:
входишь в будку -страшный сон!
Как всегда бессменный Дольберг1
занимает телефон.

На реке, хоть волком вой,
рыбы нет, как таковой.
Есть предание о рыбе,
что ущучил Вильховой2.

Нет предела чудесам.
Труд и отдых по часам.
Украшают людям отдых
Елькин-стрит и Елькин3 сам.

В темноте по вечерам
по аллейкам, по кустам
тщетно мамы ищут деток,
тщетно детки ищут мам.

Все едят в урочный час,
пьют кефир и кислый квас.
Мы съедаем наши зразы,
комары съедают нас.

А за сытых комаров,
постный стол и скромный кров
по расценочкам Литфонда
с нас сдирают - будь здоров!

Но, однако, каждый год,
кто со льготой, кто без льгот
под ирпенским небосводом
собирается народ.

И в вечерней тишине
при костре и при луне
каждый год друг другу встречи
назначают в Ирпене.

1 - Дольберг Дмитрий Соломонович - директор книжного магазина Литфонда.
2 - литератор.
3 - директор Дома творчества писателей Украины.

Ирпень, Дом творчества писателей Украины, 1966 - 1968 годы.

Пришло страшное лето 1967 года. Елена Владимировна и Ирочка вернулись  из Крыма весёлые и посвежевшие. Глядя на нашу загорелую девочку, мы не могли налюбоваться. И вдруг, Танюша нащупала у Ирочке на животике какое-то уплотнение. 
Дальше всё было как в страшном сне. Только на самом деле это было с нашей Ирочкой и наяву. Ужасный диагноз: аденосаркома почки; тяжелейшая операция: удаление почки; и страшная перспектива. Операцию делал Ефим Петрович Блатной – хирург – уролог Киевской больницы железнодорожников. Он убеждал нас, что удалось провести радикальную операцию, что распространения злокачественных клеток не должно быть. В то же время онкологи настаивали на проведении рентгенотерапии и последующих сеансов химиотерапии. Мама и папа принимали в этом кошмаре самое деятельное участие. Было принято решение - ехать в Москву, где находился единственный в СССР институт онкологии, и там получить дополнительно квалифицированную консультацию. В Москве к нашим проблемам подключился дядя Женя. Он договорился, что Ирочку примут в недавно организованное профессором Львом Абрамовичем Дурновым (1931 – 2005) отделение детской онкологии при Морозовской больнице. Непосредственно же Ирочкой занимался заместитель Дурнова – Александр Иванович Лебедев. 
Начались сеансы химио- и рентгенотерапии, повлекшие убийственные последствия, операции, лекарственная терапия, снова операции. Финансовую сторону, разумеется, обеспечивали мои родители. Но главное – это их моральная поддержка! Какие жуткие страдания за эти годы выпали на долю нашей девочки! С каким мужеством Ирочка переносила всё, что с ней происходило! Как мучительно вспоминать это...  Теперь вся жизнь семьи была подчинена лишь одному – спасти Ирочку. Но все наши молитвы, усилия врачей, помощь друзей и бескорыстное участие порой совершенно посторонних людей оказались тщетны. 12 марта 1980 года наша дорогая Ирочка ушла из жизни. 
Приношу свои извиненения за эти горькие строчки, но не написать об этом я не мог, поскольку многие годы наша семья жила под этим дамокловым мечём. И всё-таки, после вынесения не оставляющего никакой надежды диагноза-приговора, общими усилиями удалось на 12 лет продлить Ирочке жизнь. И были в эти годы у неё и периоды устойчивой ремиссии, и радостные дни, и яркие впечатления, и очень тёплые отношения к ней окружающих нас людей. 
Первые два года после операции мы на лето снимали дачу под Киевом в селе Горенка недалеко от Святошино у бабы Жени. Ирочке там очень нравилось. Основной груз забот лёг, как обычно, на моих родителей. Но, когда мы после работы приезжали, на дачу и спрашивали маму, как прошёл день, не слишком ли она устала, тут в разговор вмешивалась баба Женя: «Та шо там устала. Цилый день курыть и в карты пече!». Действительно у мамы раскладывание пасьянса было основной формой отдыха. При этом как не закурить любимый «Беломорканал». Но для жительницы деревни тогда это было невиданное барство.

Comments