Бабушка и дедушка по маминой линии

Дедушка – Эммануил Евсеевич Жарковский и бабушка –Елизавета Яковлевна Жарковская, урождённая Марьямова, жили в Киеве на Прорезной улице в доме №30 угол улицы Владимирской №39. Это был, так называемый, доходный дом госпожи Брискиной. В нём семья снимала четырёхкомнатную квартиру на третьем этаже флигеля во дворе. Двор же представлял собой замкнутую коробку, состоящую из двух семиэтажных домов, выходящих на улицы Прорезную и Владимирскую; и двух четырёхэтажных флигелей, выходящих окнами во двор. Посреди двора находился действующий ещё в те годы фонтан, а над ним возвышался огромный каштан с аккуратно расчерченными в линеечку листьями цвета тёмного изумруда. Весной он выбрасывал свои бело-розовые свечи, горящие пастелевым огнём на клочке ультрамаринового холста киевского неба.






В конце двадцатых годов Жарковские попали под так называемое уплотнение. В их квартиру вселили семью сотрудника НКВД Мединского, состоящую из трёх человек. Он по явился, держа в руках ордер на вселение, завёл дедушку в гостиную, сел за стол, положил на стол «маузер» и жёстко произнёс: «Освобождайте первые две комнаты, там теперь будем жить мы. Даю два дня». Поднялся и ушёл. В 1937 году Мединский был расстрелян, а его жена Клара Марковна все последующие годы была коммунальным кошмаром нашего маленького общежития. В оставшихся двух комнатах, одна из которых была проходной, отгораживаясь от коридора двумя шкафами и занавеской между ними, вынуждена была ютиться семья из шести человек: бабушка и дедушка; двое детей – Женя и Рита; и две тёти (бабушкины сёстры)– Циля Яковлевна и Дора Яковлевна. Бабушка с тётушками вели домашнее хозяйство, а дедушка практически до начала Войны работал старшим бухгалтером в Центральном коммерческом банке. Мама рассказывала, что незадолго до начала Войны очень активизировались подразделения местной противовоздушной обороны (МПВО). Раздавались душераздирающие звуки сирены учебной воздушной тревоги, по подъездам носились активисты МПВО, загоняя жителей в приспособленные под бомбоубежища подвалы домов. Такие учебные игры-прятки повторялись довольно часто. Однажды вся семья собралась идти в цирк. В квартире обычная подготовительная суета. Женщины выбирают лучшие платья, а мужчины гладят белые чесучовые брюки и наводят марафет зубным порошком на парусиновые туфли. Вдруг раздаётся привычный вой сирены, но дедушка решает, что один раз можно и пропустить учебную тревогу. В квартиру ворвались очередные активисты МПВО с криком:«Быстро всем вниз! Началась война...». Да, это было 22 июня1941года. В июле 1941 года семья эвакуировалась из Киева вместе с папиным предприятием, а тётя Циля и тётя Дора не захотели уезжать (так, по крайней мере, говорили нам родители). Они погибли в Бабьем Яру в сентябре 1941 года.

Бабушка, Елизавета Яковлевна, умерла во время эвакуации в Чимкенте в июле 1942 года от сыпного тифа. Дедушка, Эммануил Евсеевич, умер во время эвакуации в Чимкенте в ноябре 1942 года от голодной пеллагры. Они незаметно подкармливали нас с Ирой, буквально отрывая от себя жалкие крохи, которые доставались всем в те страшные годы.

Хотелось бы ещё вспомнить некоторых моих родных, принадлежавших к этому давно ушедшему поколению. Зимой 1959 года, будучи в Москве, я познакомился со своим двоюродным дедушкой – Аркашей при весьма неожиданных обстоятельствах. Жарковский Аркадий Евсеевич – мамин дядя, в прошлом успешный оперный певец, бас-баритон. Он пел в труппах Императорского Мариинского и Одесского оперных театров. В те годы в его исполнении было выпущено более тридцати грампластинок. Тётя Маруся (к сожалению, не знаю отчества) – его жена, весьма экзальтированная, очень худая холерического склада женщина. Впоследствии я имел возможность наблюдать, как дядя Аркаша иногда с некоторой опаской следил за её порою странными реакциями. Итак, я приехал в Москву с твёрдым, но тайным желанием показаться кому-нибудь из консерваторских преподавателей-вокалистов. К тому времени я уже год занимался в вокальной студии Киевского Дома учёных у Люси Давидовны Гринер, сын которой Григорий Гринер много лет был ведущим солистом Московской оперетты. Люся Давидовна считала, что у меня приличный баритональный бас и натаскивала меня на басовых партиях. Кроме того, благодаря содействию Лии Наумовны Дробязко (друзья моих родителей, о которых речь пойдёт позже), я попал на домашнее прослушивание к их соседке - профессору Киевской консерватории Марии Эдуардовне Донец-Тессеер. Особого восторга не было, но она сказала, что надо учиться. Почему этому наглому молодому человеку понадобилось ещё и прослушивание в Москве, не знаю. Так или иначе, ноя, гуляя по Москве, оказался перед знаменитым зданием на Собачьей площадке, где в то время находился музыкально-педагогический Институт им. Гнесиных. Без колебаний я вошёл внутрь (тогда это ещё никак не регламентировалось)и стал искать вокалистов. Это оказалось совсем простым делом. Из одного из классов на первом этаже я услышал знакомые рулады и сел ждать. Вскоре прозвенел звонок, и из класса вырвалась шумная группа студентов. Я вошёл в класс, где оставались молодой преподаватель и весьма пожилая дама – аккомпаниатор. Обратившись к ним, попросил меня послушать. Последовало несколько вопросов и моих маловразумительных ответов и, наконец: «Что будете петь?». Я же, гонимый отважной незрелостью, ответил:«Могу спеть арию Ивана Сусанина». Они переглянулись, но прозвучали первые аккорды, и я запел... «О поле, поле, кто тебя усеял мёртвыми костями?» Терпение моих слушателей закончилось довольно быстро. Я услышал: «Спасибо! Спасибо! А не могли бы вы спеть что-нибудь попроще. Вы же приехали из Киева, ну, что-нибудь украинское». «Могу спеть «Взяв бы я бандуру». Я запел. На сей раз мне удалось допеть до конца, но самым неожиданным был приговор. «У вас красивый тембр, я готов с вами работать, приезжайте летом для сдачи экзаменов». Нужно ли говорить, что я мчался к дяде Жене (подробно о нём ниже), не чуя под собой ног, и тут же вывалил всю распирающую меня радость. В ответ – холодный душ. Дядя Женя объяснил мне, что я самонадеянный мальчишка, что прежде я должен был посоветоваться с ним- известным композитором, что, наконец, слава Богу, жив ещё дядя Аркаша, в прошлом оперный певец и, что завтра же он пригласит дядю Аркашу и тётю Марусю и вот тогда то и наступит момент истины. Ночь не сложилась. Насилу дождался их прихода. За рояль сел дядя Женя и я им пропел, что мог и как смог. Дядя Аркаша только один раз прервал меня, сказав, натужно подбирая слова, что я реву, как бык, и попросил петь потише. Когда я закончил, тётя Маруся бросилась меня целовать, дядя Женя удовлетворённо улыбался, а дядя Аркаша подвёл итог: «Нужно дальше учиться. И я, пока жив, готов помогать!» и попросил передать привет мадам Тессеер. Что я неделю спустя и сделал. Так я познакомился со своим двоюродным дедушкой.

Ещё мне хотелось бы вспомнить мамину двоюродную тётю – Эсфирь Ильиничну Шуб (1894 -1959). Её брат Исаак Ильич Рошаль, всю жизнь проработавший в системе Укркоопсоюза, доживал свой век в Киеве в крохотной комнатушке на улице Большая Житомирская, где едва помещались кровать, шкаф и прикроватная тумбочка. Иногда по воскресным дням он с помощью палочки добирался к нам. Это был милейший и, несмотря на возраст, красивый человек. Его голову венчала сохранившаяся пепельная шевелюра, а лицо освещалось пронзительными глазами и доброй улыбкой в уголках рта. Изредка прибегал к нему на Житомирскую и я. Так совпало, что перед моей, описанной выше, поездкой в Москву, я был у него и рассказал о предстоящем вояже (это его слово). Он попросил меня зайти к его сестре, рассказать о нём и передать привет, хотя до сих пор между ними контактов практически не было. И это понятно. Он вёл незамысловатую обывательскую жизнь, получая удовольствие от самой жизни, избегая всяческие общественные и, уж тем более, политические коллизии. Она же, как и многие её современницы, была подлинной дочерью революции. Уроженка Черниговской губернии, Эсфирь Ильинична Шуб (Рошаль) происходила из местечковой еврейской семьи и, конечно, испытав все тяготы подобного положения, примкнула к революционной молодёжи. Последовали годы учёбы, напряжённой работы и самообразования. Она успешно работала на московских киностудиях, как кинорежиссёр, сценарист, киномонтажёр и киновед.

В 1935 году ей было присуждено звание заслуженной артистки России. Эсфирь Ильинична Шуб являлась основоположницей художественного монтажа в документальном кино. С 1919 по 1921 она работала личным секретарем Всеволода Мейерхольда. А с 1922 года её жизнь была посвящена только документальному кино. Эсфирь Ильинична была дружна с такими корифеями, как Сергей Эйзенштейн, Пётр Павленко, Александр Довженко, Всеволод Пудовкин и Александр Фадеев.


Последние годы жизни она работала над книгой «Крупным планом», на страницах которой очень живо предстала вся её жизнь. Взяв у Исаака Ильича её адрес и, понимая, что он, будто чувствуя свой и её близкий предстоящий уход, искал примирения, я клятвенно пообещал разыскать её. Она жила в центре Москвы, к сожалению, не могу вспомнить название улицы, в двух комнатах коммунальной квартиры в мансарде многоэтажного дома.

В то время Эсфирь Ильинична тяжко болела и, как я понял, уже давно не вставала с постели. Она мне явно обрадовалась и очень удивилась, что я так вымахал. Предыдущий раз она меня видела в 1949 году. Привет от брата приняла сдержанно, но чуть позднее разговорилась, вспоминала их детство и, в конце концов, написала ему довольно тёплую записку. Я остался доволен результатом своей миссии. А Эсфирь Ильинична ушла из жизни в сентябре 1959 года.

Следующая глава

Comments