Прикосновение к родословному дереву

Муниципальное образовательное учреждение.
Средняя общеобразовательная школа № 4 имени Ю.А. Гагарина.
Республика Коми, г. Сыктывкар.
2006
Авторы:
Андреев Андрей Васильевич, ученик 11 класса
Бунина Анна Васильевна, ученица 11 класса

Научные руководители:
Чуракова Любовь Алексеевна, преподаватель истории СОШ №4
Харюков Сергей Корнеевич, инженер ООО «Лукойл-Информ»



СОДЕРЖАНИЕ
Вступление.
1. Семья Вибе (обзор дерева). Источники.
2. Меннониты.
3. Раскулачивание. Архангельская область.
5. 1937–1938 годы.
6. Война. Выселение в Казахстан. Абрам Фаст.
7. Трудармия.
8. Послевоенные годы, 1945–1956.
Заключение.
Библиография, источники.
Родословное дерево. Wiebe-Вибе-Фаст-Харюковы и другие. Схема.



«Кто прячет прошлое ревниво, тот вряд ли с будущим в ладу...»

А. Твардовский

Вступление


Когда мы узнали о проведении конкурса «Человек в истории. Россия - ХХ век», то решили принять в нем участие. И на это есть свои причины. Дело в том, что в городе Сыктывкаре, столице Республики Коми, ежегодно проводится городская краеведческая олимпиада по истории, и в прошлом году мы приняли в ней участие, заняв I место. Готовясь к Олимпиаде, мы посетили Национальный музей Республики Коми и заинтересовались выставленным там огромным генеалогическим деревом семейства Вибе, которое произвело на нас большое впечатление своей обширностью и оформлением. В этой же экспозиции находилась книга «Воспоминания Вибе Корнея Корнеевича», в которой излагается история семьи Вибе, начиная с XIX века. На Олимпиаде среди болельщиков оказался автор этого дерева Сергей Корнеевич Харюков, к тому же одноклассник нашей учительницы. Прочитав положение о конкурсе, мы встретились с ним и, побеседовав, пришли к выводу, что наша совместная работа может представлять взаимный интерес – мы знакомимся с историей семьи Вибе и пишем работу на конкурс, а Сергей Корнеевич продолжает свою работу над созданием более полной истории своей семьи.
Сначала мы хотели просто изложить содержание представленной книги. Воспоминания Корнея Корнеевича ценны тем, что автор рассказывает о трагической судьбе своих родителей, братьев и сестёр, честно и искренне пишет о себе, о своих проступках и ошибках. На примере семьи Вибе в воспоминаниях показана трагическая судьба почти всех российских немцев, простых людей, граждан России, в советский период.
В процессе работы мы разбирали «завалы» Сергея Корнеевича: копии архивных документов, переписку, воспоминания родственников, переводы статей и писем, книги, семейные фотографии. Уже приступив к работе, решили, что «Воспоминания Корнея Корнеевича» мы просто приложим к этой работе, взяв из них небольшие фрагменты, соответствующие выбранной теме. А в качестве основных источников используем неопубликованные рукописные и машинописные воспоминания других членов этой большой семьи: Елены Генриховны Фаст, Августы Генриховны Дайкер, Абрама Яковлевича Фаст и других.
Читая и анализируя рукописные переводы воспоминаний Елены и Августы, решили, что одним из акцентов нашей работы будет тяжелая доля женщин и детей в трагические годы истории нашей страны середины XX века. Какие унижения, кроме тягот и лишений, выпавших на долю всего советского народа, пришлось им испытать, и что помогло им выжить, сохранить свою веру, принципы. Так же мы решили показать патриотизм российских немцев, которых обвиняли в пособничестве фашистам, а они рвались на фронт, чтобы защищать Родину. В своей работе мы коснулись вопросов веротерпимости и межнациональных отношений, постарались показать, как простые люди отстаивали свою гражданскую и духовную свободу в условиях тоталитарного режима.

Каковы же цели этой работы?

Во-первых, мы сами хотели узнать глубже историю советского периода нашей страны на примере конкретной семьи.
Во-вторых, хотелось бы, чтобы наша работа подтолкнула кого-либо еще к изучению своих корней, жизни предков, и тогда они обязательно узнают что-то интересное из их жизни. Вот наглядный пример: старшая сестра Сергея Корнеевича, преподаватель православной воскресной школы в городе Набережные Челны, в Татарстане, показала своим слушателям генеалогическое древо семьи Вибе. После чего одна из слушательниц этой школы стала составлять свое родословное дерево. Отыскав ранее неизвестных родственников, организовала их встречу, результатом которой стало строительство православного храма на собранные ими деньги на родине предков, в Костромской области.
В-третьих. На тему репрессий написано много литературы, поэтому наша работа – только капля в море. Зачем же нужна эта «капля», в чем ценность и актуальность нашей работы?  А в том, что ее уже читают наши одноклассники, родители, учителя. И у людей разных поколений открываются глаза на те страшные события, многие удивляются и спрашивают: «Неужели такое могло быть?»
В-четвертых, надеемся, что поможем сохранить память о тех трагических событиях, о миллионах безвинно погибших людей. Мы хотим, чтобы через истории отдельных семей больше людей узнали историю своей страны. Ведь, не зная прошлого, не разобравшись в нем, особенно в его трагических периодах, мы не сможем построить будущее.

Итак, комфортно усевшись на диване, иногда с чашечкой ароматного кофе, читаем собранные материалы, включив диктофон, ведем беседы с Сергеем Корнеевичем, слушаем его рассказы, комментарии, ответы на наши многочисленные вопросы…

Сергей Корнеевич рассказал нам, как когда-то, году в 1980-м, прочитал статью некого Максимова в журнале «Знание-сила» или «Техника молодежи». Каким-то образом, обойдя цензуру, был напечатан реферат на книгу Беттельхайма о воспитании рабской психологии в тоталитарном государстве на примере нацистской Германии 1930-х годов. Статья открыла глаза на многое, происходившее и происходящее у нас, в Советском Союзе.
Среди многих в то время откровений, там описывался такой пример: заключенный в концлагере, доведенный до отчаяния, бросается на колючую проволоку, находящуюся под напряжением, чтобы покончить жизнь самоубийством. Охранники успевают спасти его. Какое же наказание грозит заключенному? Смерть. Каков же тогда смысл в его спасении? Огромнейший, с воспитательной точки зрения. Человек, бросаясь на проволоку, совершает Поступок. Пусть под воздействием, под непосильным давлением со стороны угнетателей, но сам принимает решение. А вот этого он и должен быть лишен, на это и направлена вся тоталитарная машина, ее идеология.
Наказание – смерть. Жизнь человека для такого государства, для власти – ничто. Власть может сделать с ним что угодно, но не он сам. И в расстреле человека смысл не в его именно смерти, а в назидании оставшимся, в намерении сломить их волю. А вот если его воля сломлена, и окружающие, товарищи увидели это, то тогда можно и не расстреливать (это уже, скорее всего, по Оруэллу).

После такого отступления, в своей работе: при изучении документов из государственных и ведомственных архивов, чтении воспоминаний, записок и писем семейного архива, мы старались смотреть на происходившее и под этим углом, отмечая действия власти, репрессивной машины, и выделяя Поступки наших героев.



1. Семья Вибе (обзор дерева). Источники.

Родословное «дерево» семьи Вибе представлено с отступлениями от классических схем. Автор, разбираясь в родственных связях, собирая информацию об отдельных семьях-веточках, на каком-то этапе захотел получить наглядное изображение «дерева» на одном листе.
На самом деле на схеме представлено сразу несколько «деревьев» - семей:
Основное, в центре, – потомки Иоганна Вибе, (Johann Wiebe, 1806-1872), прапрадеда Сергея Корнеевича по линии отца, деда, прадеда, носившие фамилию Вибе.
В правом нижнем углу – потомки Барбары Фаст (1854-1932), урожденной Вибе, прабабушки по линии отца, бабушки, носившие фамилию Фаст.
Эти родственники по отцовской линии представляют немцев – меннонитов, переселившихся в Россию из Западной Пруссии в XIX веке.
В правом верхнем углу размещены родственники автора по линии его мамы – Харюковы. Это русская половина предков автора, потомки крестьян из Вологодской области.
И там же родственники жены Сергея Корнеевича, Татьяны - Петуховы, чья кровь течет уже в их детях.
Семья потомков Вибе представлена наиболее полно, мы вкратце проследим ее, взяв за точку отсчета семью Иоганна Вибе (1806-1872) и Маргариты Гамм (Margarethe Hamm, 1814-1885) и их детей. Всего у них было 13 детей, некоторые из них умерли младенцами или совсем молодыми. В основания главных ветвей дерева этой семьи поставлены четыре сына Иоганна и Маргариты: Иван, Герхард, Вильгельм и Герман (Johann, Gerhard, Wilhelm и Herman) и дочь Агата (Agathe), вышедшая замуж за Генриха Янцен.
Между 1868 и 1872 годами вся семья Иоганна и Маргариты Вибе с детьми и внуками переехала из Западной Пруссии в Россию, и осела на севере Самарской губернии, в Кошкинском районе. Во вновь образованной колонии Альт-Самара, или Александерталь, по названию центрального села, последней материнской колонии меннонитов в России. Колония включала в себя села Мариенталь, Нойхоффнунг, Либенталь, Гротсфельд и другие.
Предки по линии Фаст прибыли в Александерталь примерно в эти же годы. На схеме участники переселения из Пруссии выделены фиолетовым цветом. Уклад жизни в колонии подробно описан в книге Бернхарда Гардера «Alexanderthal», а выдержки из нее – в прилагаемой книге Корнея Вибе.
 

 Карта Александртальской колонии

Многие меннониты переселялись из Пруссии приблизительно в это время. Это происходило по причине увеличивающегося давления на меннонитов на их родине, принуждения к участию в военных силах и нарушения их изолированного образа жизни. Российское правительство обещало им более высокий уровень независимости и освобождение от воинской обязанности. В подавляющем большинстве своем переселенцы были земледельцами, крестьянами.
Сыновья Иоганна и Маргариты Вибе, братья Герхард (Gerhard Wiebe, 1844-1923) и Герман (Herman Wiebe, 1850-1920) были бизнесменами, открывшими свое дело в самой Самаре. Они много ездили по России и контактировали с миром вне меннонитских колоний. Они знали больше, чем большинство меннонитов о политической  ситуации в стране. Меньше, чем через 25 лет жизни в России они приняли трудное решение - оставить преуспевающий бизнес и вторично полностью начать все сначала, теперь в Америке. Покинув Россию в 1894 году, они осели в штате Небраска, а в более поздние годы их потомки расселились по всей территории США (американские ветви выделены на схеме желтым цветом).
В 1920-е годы, уже после революции в России и Гражданской войны, многие меннониты также решили оставить Россию, переехав в Америку (США, Канада, страны Южной Америки). Из рассматриваемой нами семьи с этой волной покинули Россию только семья Абрама Вибе (Abraham Wiebe, 1880-1950), сына Вильгельма (Wilhelm Wiebe, 1847-1900), и семья Екатерины Вибе, по мужу Никкель, (Katharina Wiebe, 1873-1932), дочери Ивана (Johann Wiebe, 1840-1918). Их семьи уехали в 1924 и прибыли в Канаду в 1925 году, положив начало канадским ветвям семьи (на схеме выделены зеленым цветом).
Абрам и Мария Вибе приняли решение оставить родную страну и соотечественников, чтобы обеспечить своим детям лучшую перспективу жизни в свободной стране. Это было очень трудным решением, так как у них была хорошая жизнь в России, а что их ждет на новой земле, они совсем не знали. Они продали свою собственность, которая дала им какую-то сумму на начало жизни в Канаде, но почти ничего не знали об условиях жизни в новой стране, и совсем не знали языка. В более поздние годы Абрам часто напоминал своим детям о преимуществах Канады, несмотря на то, что семья испытывала большие финансовые затруднения. Он очень высоко ценил свободу и всегда этому поклонялся.

К 1927 году покинуть Россию и эмигрировать в другие страны стало уже невозможным.

В этой работе мы не будем рассматривать эти ветви, хотя воспоминания, написанные их представителями, представляют несомненный интерес. Особенно в сравнении с воспоминаниями родственников, оставшихся в России.
Отметим только, что с американской стороны инициатором собирания родословной была Фрида Пеннер (1898-2002) (Frieda Agatha Penner), сноха эмигрировавшего из России Германа Вибе (1850-1920). Да, да, годы жизни указаны совершенно верно, она умерла в возрасте 104 лет. На представленной фотографии ей 102 года. Сейчас с американской стороны продолжает заботу о «дереве» Норман Харрис, (Norman Ray Harris), ее внук.

Отступление Сергея Корнеевича:

С Норманном у меня года два длилась довольно активная переписка. И если незнание языка затрудняет общение, то оно ничуть не мешает пониманию. Мы довольно скоро пришли к тому, что «мой английский лучше, чем его сербохорватский», по его определению. Потом уточняли написание русских имен, он все хотел написать, что если я Харюков, то и моя мама Харюков, а если я Корнеевич, то и моя сестра – Корнеевич. «Это что же, – писал он – мне каждый раз в программе при вводе данных от руки менять окончания, что ли?» Однако договорились – брат все-таки...

Норман же был первым, который выставил «дерево» в Интернете. Оно у него гораздо шире, там собраны и показаны «восходящие» ветви, уже испанские, португальские, английские и пр.

С канадской стороны отметим Джона Вибе (John Wiebe, 1926), первого из сыновей уехавшего Абрама, рожденного уже после эмиграции, в Канаде. Его жена Элси (Elsie Andres, 1923) является инициатором «собирания» канадской ветви «дерева семьи Вибе».
Говоря о канадцах, здесь стоит еще отметить бережность отношения к историческим материалам. Отправленная им книга «Воспоминания Корнея Вибе» была сразу же переведена на английский язык и сдана вместе с переводом на хранение в Музей меннонитов провинции Манитоба. Кстати, именно оттуда Сергей Корнеевич после долгих поисков получил записи Иоганна Вибе, своего прадеда, жившего и умершего в России, написанные им до 1916 года.


Немного об истории создания «дерева семьи Вибе»:

Корней Корнеевич начал писать свои «Воспоминания» примерно в конце 1980-х. В их семье не было принято говорить о прошедших годах. Очень хочется сказать «к сожалению», однако умом понимаешь, что таким образом родители, дяди и тети, как могли, оберегали своих детей от возможных неприятностей.
В 1993 г. он посетил Германию, побывал в гостях у своих многочисленных двоюродных, троюродных братьев и сестер, выехавших туда в основном уже в годы перестройки (на схеме – голубой цвет). К сожалению, каких-либо описаний тех встреч, а тем более материалов, хранящихся в тех семьях, он оттуда не привез и не оставил.
Его дети подключились, собирая хотя бы минимальные сведения о ближайших родственниках. В том числе уже и по линии Харюковых.
Корней Корнеевич каким-то образом вышел на канадцев, и в 1997 или 1998 г. получил от них книгу Джона и Элси Вибе «Wiebe Family Tree». К сожалению, он был уже смертельно болен, и в 1999 году его не стало. Своих «Воспоминаний» оформленными он так и не увидел. Сергей Корнеевич все пытался собрать дополнительные, расширенные сведения о своей семье, подхватил переписку с канадцами, стали появляться новые связи в России и Германии, США и Канаде, пока старшая сестра не остановила его: «Сергуня, давай выполним просьбу папы, и закончим оформление его книги. А потом уже продолжай дальше. И тогда его книга будет книгой-воспоминанием, а ты уже собирай книгу-эстафету...».
Сергей Корнеевич согласился, и в 2002 году они оформили «Воспоминания» окончательно, от себя только добавили последнюю главу, ознакомившись к тому времени с архивными делами ОГПУ, НКВД, МВД на папиных родителей, братьев и сестер.
Весной 2002 года он узнал, что летом в Германии планируется встреча выходцев из Александертальской колонии. Он захотел побывать на ней, и все сложилось наилучшим образом. Они с дочкой побывали на этой встрече. Первые 10 экземпляров «Воспоминаний» он и отвез на встречу александертальцев. Увы, кроме прекраснейших воспоминаний о скоротечных встречах, о самой атмосфере большой дружной семьи, почти никаких материалов он оттуда тоже не привез. И организаторы той встречи, проведя ее на самом высоком уровне, каких-то итоговых подборок сделать так и не смогли. Во всяком случае, в последующие три года.
В 2003 году, в октябре, умерла жена Сергея Корнеевича, он  попал на полгода в больницу. Вот именно в это время им и было нарисовано «дерево» в том виде, в каком оно и существует сейчас. Какие-то материалы накоплены с тех пор, но не настолько, чтобы отпечатать вторую редакцию. Но даже в таком виде оно работает! Несколько экземпляров Сергей Корнеевич разослал по родным, и теперь пусть изредка, но получает сведения о новых для него ветках и веточках. Звонят и пишут незнакомые до сих пор люди, которые увидели это дерево у своих более близких родственников и нашли, или не нашли, на нем свои имена. И тогда он точно знает, что не зря нарисовал его.  И не оставляет пока желание разобрать все накопленное и оформить должным образом. Непременно на русском языке! Именно нам, живущим в России, нужны знания нашей недавней истории.
Сергей Корнеевич говорит, что когда он  первый раз увидел свое «дерево» отпечатанным, вдруг осознал, что совершенно случайно выбрал правильный цвет для родных, оставшихся в России. Это же «белые пятна» нашей истории! Как тяжело искать сведения о них, чуть ли не о каждом – в архивах МВД, ФСБ. Раскидало по всей стране, большинство не по своей воле. Многие «сгинули», «распылены». Старые фотографии, переписка изъяты, утеряны или уничтожены. Поэтому и надо собирать по крупинкам, чтобы сохранить память о них, о наших корнях.

Об оформлении этой работы:

На уменьшенной копии «дерева», на схеме, помещенной в конце работы, мы выделили узловые точки дерева и тех, чьими воспоминаниями мы воспользовались. Некоторые воспоминания разбили на части и разместили их в главах, соответствующих тому или иному периоду нашей недавней истории. Записи американцев и канадцев не цитировали, они представляют несомненный интерес, но мы посчитали, что они выходят за рамки этой работы. Отметим только, что, читая, сравнивая воспоминания тех или иных родственников, обращаешь внимание на формы глаголов в изложении тех лет, независимо от языка, на котором они написаны. Если немцы, въехавшие в Россию, а так же канадцы и американцы пишут «мы поехали», «мы решили», то в воспоминаниях российских немцев (и не только) советских лет преобладают слова «нас повезли», «нам пришлось», «нам приказали» и т.д.  Вот они, отношения человека и государства в условиях тоталитарного режима.
Цитаты из чьих-либо воспоминаний слова Сергея Корнеевича выделены курсивом.
В больших фрагментах воспоминаний мы выделили подчеркиванием те или иные фразы, показавшиеся нам настолько значимыми и законченными, что мы оставили их без комментариев.
Приводим также фотокопии некоторых опубликованных документов из перечисленной в конце работы литературы, и неопубликованных из следственных, уголовных дел. Некоторые материалы приводим из устных бесед.
Приносим извинения за неизбежные ошибки при написании имен, фамилий, а кое-где и названий населенных пунктов. Во многом это объясняется переводами, а то и двойными, тройными, с языка оригинала, особенностями транскрипции. (Например: Харюковы – Charukovy – Kharyukovs. Johann – Иоганн или Иван, а у канадцев Джон). Вторая причина – регистрация немецких имен и фамилий в советские годы: Wilhelm стал Василием, Heinrich – Андреем, Riesen – Резиным и т.п.).



2. Меннониты

Так как все предки Сергея Корнеевича по немецкой линии были меннонитами, то мы вкратце опишем, кто же они такие.

«Меннониты – духовное течение появившееся  в 30-х гг. XVI в. в  Нижнерейнской области, на территории современной Голландии. Во главе его стал Менно Симонс (Симонис Меннон; 1496 - 1561), бывший католический священник из Голландии. С риском для жизни он путешествовал по стране, посещал рассеянные анабаптистские группы в Северной Европе и вдохновлял их своими проповедями, которые произносил обычно под покровом ночи. Менно был убежденным пацифистом, его имя прочно связано с неприятием насилия в анабаптизме. В 1539 г. Менно Симонс написал трактат «Основа христианского учения». С 1544г. его сторонники стали называться меннонитами.
... В 1632 г. на Дартской конференции были утверждены основы меннонитского вероучения. В том числе отказ от любых клятв (также и от присяги) и воинской службы. Меннониты самоизолировались и от государства, и от общества. Они стали прекрасными фермерами, умелыми хозяевами и вообще людьми, для которых главное - спокойная и тихая жизнь. В настоящее время в мире насчитывается около 1,5 млн. меннонитов.»
Энциклопедия для детей. Т.6,  ч.2. Религии мира. – М.: Аванта+, 1996. с.462.

Каковы же жизненные основные правила меннонитов? Приводим по описанию Б. Гардера и воспоминаниям Корнея Вибе:
  • Жили большими дружными общинами, в которых все имели равные права и обязанности. Каждый мог рассчитывать на помощь своих собратьев, и в то же время сам должен был поддерживать собрата, вдову или сироту. Безнравственность, пьянство, жадность и раздоры служили поводом исключения из общины.
  • К старейшим принципам меннонитов относилось то, что среди них не должно быть нищих, поэтому каждая община должна была иметь фонд из добровольных взносов, чтоб в случае необходимости помочь нуждающимся.
  • Воинская служба считалась запрещенной.
  • Меннониты были исключительно трудолюбивы, и где б они не жили, в Нидерландах, Пруссии или России, им удавалось в короткие сроки превращать непригодные участки в плодородные земли. Их жизнь проходила в постоянных поисках новых методов хозяйствования. Все члены их семей, в том числе и дети, трудились с раннего утра.
  • Большое внимание уделяли культурным и духовным сторонам жизни. В каждом селе была своя школа, которая строилась и содержалась силами села.
  • Гостеприимство относилось к неписаным законам жизни. Помолвки, свадьбы, похороны превращались в общие мероприятия, на которые съезжалось до 50 семей.
Таким образом, это была тяжелая, но хорошо налаженная мирная и стабильная крестьянская жизнь. Но грянул 1917 год, и советская власть по-своему истолковала своеобразие уклада меннонитских поселений:

Из секретного Обзора Полномочного Представительства ОГПУ в Казахстане 28.2.1930.

Религиозный фанатизм, особенно среди меннонитов, настолько силен, что зачастую затмевает всякое партийно-советское влияние. Усугубленный родовыми отношениями и «помощью богатых бедным», он является главным и очень большим препятствием классовому расслоению в немецкой деревне.

Как же все надо перевернуть с ног на голову, чтоб такое написать! Люди уже жили по социалистическим законам, заботились о том, чтобы у них не было бедных. Однако большевики понимали социализм по-своему – главное, чтобы не было богатых. Получается, что власть была заинтересована, прежде всего, в классовом расслоении деревни, в столкновении бедных с богатыми. Вот он, пресловутый классовый подход, который не укладывается в рамки христианской морали и нормальных человеческих отношений.
И еще один взгляд на меннонитов, но уже современный, нам хочется отметить.
Не нас одних заинтересовало родословное дерево семьи Вибе и «Воспоминания Корнея Вибе». В 2004 году Сергей Корнеевич был приглашен на городскую конференцию краеведов, и одним из результатов его участия в ней явилась статья, напечатанная в православной газете «Эском» - «Вера». А чуть позже она же была размещена на нескольких сайтах в Интернете. И сейчас ее можно посмотреть по адресу: http://vera.mrezha.ru/466/12.htm.

Рассказывает Сергей Корнеевич:
«Публикация в газете вызвала противоречивые чувства. Корреспондент написал статью, передал ее мне на проверку и замечания. Мы с сестрой, человеком глубоко верующим, преподающей в православной воскресной школе, сделали некоторые правки, показавшиеся нам существенными. Однако каково же было наше удивление, когда статья была опубликована в газете. Наших правок как будто и не было. Статья предварялась словами: «о том, как его (Сергея Корнеевича) предки-меннониты, твердые протестанты, перешли в Православие». А добавление редакционного вступления с цитатой из рассказа Чехова «Убийство» со словами «о том, как нашел подлинную веру некий обрядовер, многое претерпев, попав на каторгу» только усилило неверный акцент статьи.
Конечно же, не христиане-меннониты стали православными, а некоторые из их потомков, в основном живущие в России, в православной стране. Мне просто стыдно перед моими родственниками в Германии и России, сохранившими веру своих предков, за характеристику их как «обрядоверов» Как они радовались за меня, как искренне поздравляли меня с крещением в 2004 году. Никого из них не смутило принятие мною именно православия. И тут вдруг такая характеристика их веры, да еще вложенная якобы в мои уста.
Как же много может испортить отдельный человек (корреспондент, редактор) необдуманными (а может обдуманными?) словами в и так непростых отношениях между конфессиями, внося между ними раздор.


Однако публикация этой статьи в Интернете, как истории семьи Вибе, на русском языке принесла и несомненную пользу. Сергей Корнеевич стал получать отклики от незнакомых до сих пор родственников из России и Германии, с которыми началась переписка. Стала накапливаться дополнительная информация, и даже произошла встреча и знакомство с троюродной сестрой, приезжавшей из Свердловской области в Сыктывкар на межрегиональную конференцию «Немцы в Республике Коми и на Севере России» в ноябре 2005г.



3. Раскулачивание. Архангельская область.

Крепкие меннонитские хозяйства в условиях массовой коллективизации не могли не попасть под раскулачивание. Мы не ставили целью описывать этот мрачный период в своей работе, но чтобы показать на примере семьи Вибе весь путь, который пришлось пройти миллионам российских граждан, все-таки сделаем небольшие вставки из имеющихся у нас материалов. Остановимся на тех моментах, которые нас особенно взволновали. Основным источником послужили воспоминания Корнея Корнеевича Вибе. Берем на себя смелость изложить некоторые отрывки их книги от третьего лица.
В первую партию раскулаченных и высланных в Архангельскую область попало больше 30 семей колонистов-меннонитов из Александертальской колонии. В том числе и семья Вибе Корнея Ивановича и Ренаты Яковлевны Фаст, родителей Корнея Корнеевича, живших в селе Мариенталь. В это время в семье было 11 детей: Екатерина, Луиза, Иван, Агата, Маргарита, Корней, Генрих, Герхард, Эрна, Альфред, Вильгельм.
Трудно поверить, что в мирное время, в мирный дом большой трудовой семьи с малыми детишками, врываются представители власти и объявляют о раскулачивании и высылке. На сборы дают несколько часов, жестко ограничивая количество увозимых с собой предметов личного туалета и домашнего обихода.
Представители власти, зорко следя за каждым шагом, все время поторапливали, понукали. Много самого необходимого осталось брошенным в покинутом доме.
В малом двухосном вагоне ехало пять семей, самая малая из которых состояла из шести чело-век. Если для маленьких детей стоящая в вагоне «параша» просто заменяла ночной горшок, то для подростков, а особенно для взрослых, она представляла серьезные неудобства. Лишь в один люк вагона сверху проникал свет. Остальные люки, как и двери, были задраены и снаружи заперты на замки.
В апреле 1930 года целый состав со спецпереселенцами прибыл и выгрузился на разъезде «836 км» Северной железной дороги, не доезжая около 300 км до Архангельска. Были здесь русские и немцы, мордва и чуваши, татары и эстонцы - все из Куйбышевской области, в основном многодетные семьи. Создается впечатление, что раскулачивали не «мироедов», а детей.
С разъезда повезли людей в лес по зимней лесовозной санной дороге, уже основательно раскисшей под весенним теплом. Вещи и малых детей везли на конных подводах, остальные шли пешком. Приехали (пришли) в поселок, состоявший из лесорубочных бараков, расположенных в 22-м квартале в 8 км от железной дороги. Семья Корнея Вибе, в числе шести немецких и одной эстонской семьи была поселена в бараке № 10. Примерные размеры барака: 12-13 х 7-7.5 м. Потолок, сложенный из необстроганных бревен, был чуть выше голов отцов и взрослых братьев. По обе стороны из конца в конец барака тянулись двухэтажные нары, на которых, тесно прижавшись друг к другу, ночью спали, а в холодные дождливые дни просто валялись, так как деваться было просто некуда. В середине барака в одном конце находилась большая русская печь, а в другом конце стоял длинный стол, за которым по очереди семьями принимали пищу обитатели барака, которых было больше 50 человек. Учитывая отсутствие кухонь и других подсобных помещений, особого раздолья им не было.
Большое беспокойство, особенно ночью, им доставляли клопы, полчищами вылезавшие из неоштукатуренных стен барака, потолочных бревен, досок на полу.
Взрослые, старше 16 лет, работали на лесозаготовках и строительстве, а также на лесных складах, биржах, на разделке и окорке древесины. Спецодежда и обувь не выдавались, а свои быстро изнашивались, обновление исключалось вообще. Люди работали в рваной, часто промокшей одежде, мерзли. Такие условия быстро привели к массовым заболеваниям тифом и другими болезнями. Ни врачей, ни другого медперсонала на поселке не было.
Старшие - Катя, Лиза, Иван и Маргарита - тоже переболели тифом, а сестры Корнея Агата и Маргарита и меньшие братишки Альфред и Вильгельм заболели более страшной болезнью - менингитом. Агата умерла 21 мая 1930 года. Похоронили ее на лесном погосте в 22 квартале.
Ренату Яковлевну с больными детьми Маргаритой, Альфредом и Вильгельмом 25 мая увезли в Вологду в больницу. С ними туда поехала  двоюродная сестра, Наталья Валь, в помощь по уходу за больными. Больных из 22 квартала на носилках вынесли до железнодорожной станции, там погрузили в санитарный вагон. Корнея Ивановича в этот вагон не пустили, и он поехал в Вологду пассажирским поездом, устроил там свою жену и Наташу на частную квартиру. В больнице они дежурили по очереди.
Братишки вскоре умерли один за другим. Рената Яковлевна с Наташей похоронили их в одной могиле. А где эта могилка, теперь никто не знает. Маргарита перенесла болезнь, выздоровела.
Говорят, «беда не ходит одна». Для этой семьи, особенно для Ренаты Яковлевны, 1930 год был тяжелейшим. Как только она все выдержала, пережила. Ко всем переживаниям весны 1930 года обрушилось самое страшное: арестовали отца (Корнея Ивановича), обвинив его в контрреволюционной деятельности.
Вернулся Корней Иванович из Вологды 5 июня, и в тот же день был арестован. При аресте, конечно, производился тщательный обыск, изымалось все письменное, печатное. Все ведь было на немецком языке, а обыскивающие языка не знали, и во всем усматривали контрреволюционную литературу и переписку. Изъяли тогда же и дневниковые записи  его прадеда, продолженные дедом, а затем и отцом Корнея Корнеевича.
Весть об аресте мужа застала Ренату в Вологде с больными, умирающими детьми. Похоронив двух малышей и оставив выздоравливающую Маргариту на попечение племянницы Наташи, она вернулась в 22-й квартал в начале июля 1930 года. В конце июля вернулись и Наташа с Маргаритой.
Корнея Ивановича Вибе расстреляли в 1931 году. (Об этом семья узнала только в 1989 г.)
Так осталась Рената Яковлевна одна с восемью детьми, из которых только трое - Катя, Лиза и Иван (20, 18, 16 лет) были подмогой.
В лесном поселке 22 квартала они прожили до начала 1932 года. Промышленное значение этой территории освоением лесных близлежащих массивов было исчерпано.
В период строительства нового поселка заболела тифом сестра Лиза. Ее увезли в Няндомскую районную инфекционную больницу, где она 21 ноября 1931 года умерла.
В начале 1932 года всех их переселили на новый поселок Холмолеево. Продукты выдавались по карточкам по очень скудным нормам, особенно на иждивенцев. Теперь  на двух работающих, Катю и Ивана, было шестеро иждивенцев – их мама, Маргарита, Корней, Андрей, Гриша и Эрна. На выкуп мизерного пайка, выдаваемого по карточкам, нужны были еще и деньги. А откуда было их взять? Запасов не было. Значит вся надежда на заработки.
Непосильная же, изнуряющая работа Кати на лесозаготовках оплачивалась очень скупо. Спецодежду и спецобувь, как и в 22-м квартале, не давали. Их тоже надо было приобретать самим.
Иван, приезжая на выходные дни, обязательно привозил хлеба и денег, урывая их из своих не избыточных пайка и заработка. В свои 18-20 лет Иван самоотверженно заботился о семье, отказывая себе в самом насущном.
Все они – члены семьи Вибе в этих тяжелых условиях постоянно заботились друг о друге, ведь они могли надеяться только на себя и на своих близких. Большое значение для них имела вера в Бога.

В.Высоцкий

Сколько веры и лесу повалено,
Сколь изведано горя и трасс!..
Меннонитская община ни в 22-м квартале, ни на новом поселке Холмолеево не прекращала своей духовно - религиозной деятельности. Проводились общие богослужения в воскресные дни, детские и молодежные занятия по изучению святого писания. Именно они прививали основы нравственности, полностью выкорчевать которые были уже не в состоянии все старания «коммунистических» пропагандистов и воспитателей.
Рената Яковлевна, чтоб содержать семью, брала заказы на шитье и этим пополняла семейный бюджет. А ведь на шитье по заказам надо было выкраивать и время и место. Какую только изобретательность она не проявляла. Ведь одежда детей изнашивалась, рвалась. Как она только ни латала, лепила, перекраивала изношенную, рваную одежду. И в каких условиях. В комнате стоял один стол, который служил и кухонным, и обеденным, и рабочим для всех. Пятеро младших стали ходить в школу, и за этим столом делали уроки. Катя тут же вечерами чинила, штопала свою рабочую одежду, тут же шила Рената. В длинные зимние вечера светила одна лампа-коптилка - круглый фитилек, пропущенный через жестяную трубочку в бутылку с керосином.
Позже, в 1938 году, власти по-своему истолковали такую жизнь:

Из обвинительного заключения по следственному делу №22083

Вибе Рената Яковлевна являлась активной участницей к-р. фашистско-повстанческой организации, вскрытой и ликвидированной в Няндомском районе. Проживая в Няндомском районе, среди населения проводила к-р. агитацию, восхваляла фашистский строй в Германии. Имела письменную связь с к-р. фашистскими «благотворителями» в Германии и Швеции, от которых получала материальную помощь, т. е. в преступлении, предусмотренном ст.ст. 58 п.10 и 11 УК РСФСР.

В чем же провинилась домохозяйка Рената Вибе? Подход тот же самый, что и в первом документе, приведенном нами – узкоклассовый, который делил людей на своих и чужих, сторонников и врагов. А легко ли превратить человека во врага? Конечно, надо только придумать обвинения, пусть даже самые фантастические, не укладывающиеся в рамки здравого смысла.

Далее снова по воспоминаниям:

В августе 1934 года набирали молодых женщин со спецпоселка в домработницы и няни к областному начальству в Архангельск. Выбор пал на немок, безупречно честных, трудолюбивых и приученным ко всем домашним делам. В числе этих «избранниц» были и сестра Корнея Катя, и двоюродная сестра Катя Валь. Они попали к секретарю Северного крайкома Падалкину, первая в качестве домработницы и повара, вторая - няни. Это было, конечно, избавлением от каторжного труда на лесозаготовках, хотя нелегкая жизнь ждала их и там.
Незадолго до репрессий своих хозяев в 1937 году прислуги были возвращены на спецпоселок, где их снова ждал непосильный, изнуряющий труд на лесозаготовках.
Корней Корнеевич пишет: «Теперь, оглядываясь назад, поражаюсь силе духа и выносливости сестры Кати и ее ровесниц. Такие адские условия работы и жизни сегодняшнее поколение, особенно женщины, не вынесли бы. А ведь впереди их ждали еще куда более жуткие испытания!»

В нашей работе мы подробно цитируем воспоминания Елены Генриховны Фаст (Елена Гамм, 1914-1991) и ее младшей сестры, Августы Генриховны Дайкер (1925-1997, Auguste Hamm). Августа и Лена приходятся троюродными сестрами Корнею Корнеевичу Вибе, то есть их деды – родные братья, те самые Иван и Вильгельм Вибе, которые стоят у основания главных ветвей семьи Вибе. Вся эта семья Гаммов проживала в Александертальской колонии, там же где и семья Вибе, только Гаммы жили в селе Нойхоффнунг (Надеждино), а Вибе - в селе Мариенталь.

Елена Фаст и Августа Дайкер иногда по-разному смотрят на одни и те же события, так как в то время одной было 27 лет, и у нее уже была своя семья и маленькие дети, а другой было всего 17, и она сама была еще ребенком. Стиль воспоминаний Августы более рассудителен и менее эмоционален, чем очень эмоциональный, поэтический стиль Елены.  

Из воспоминаний Августы Дайкер:

«Мои воспоминания возвращаются к очень раннему детству. Я росла в годы терроризма, преследования и принудительных переселений. Мне рассказали, что сразу после моего рождения, когда я лежала на подушке, а мои родители, братья и сестры радовались моему рождению, моя тетя, Маргарита Зуккау (Margarete Wiebe, 1875-1935), сказала: «Почему мы только маленькие бедные черви, рожденные в этом злом мире». Много раз в более поздние годы я думала о том, что она сказала. Когда начались аресты и принудительные выселения, одним из первых, кого посадили в тюрьму, был ее муж, Иван Зуккау (Johannes Sukkau, 1872-1937), бывший миссионером, священником и распространителем религиозной литературы.
30 марта 1930 года его семью уведомили, что их выселяют, как кулаков, а через два дня посадили в сани и увезли. Мне было тогда 5 лет. Мои родители пошли за ними, чтобы попрощаться. Был ужасный холод. Я нашла пару больших башмаков, намотала что-то на плечи, и тоже пошла на улицу. Я до сих пор хорошо помню эту картину, и она останется в моей памяти всю оставшуюся часть моей жизни.
Через какое-то время дядя Иван Зуккау был выпущен, и вернулся домой к своему хозяйству, которое уже было почти разрушено, передано в колхоз, и находилось в ужасном состоянии.
Его семьи дома уже не было, он начал поиски и нашел их в Архангельской области. Старшая дочь уже умерла там при трагических обстоятельствах в мае 1930 года (Рита Зуккау похоронена в 22 квартале, в одной могилке с Агатой Вибе, сестрой Корнея Корнеевича Вибе). В Рождество 1932 года дядя Иван и тетя Маргарита Зуккау возвратились к нам истощенными, и поселились в нашем летнем доме. Сыновья, Вилли и Ганс, с ними не вернулись, остались в Архангельской области.
9 июля 1933 г. Иван Зуккау крестил на реке Кондурча мою сестру Лену и целую группу молодых и более старших родственников. Перед крещением он прочитал в церкви свою последнюю проповедь. Очень скоро его снова арестовали. Я хорошо помню, как однажды днем два милиционера пришли во двор, разыскивая его. Очень дружественно они хлопали по плечу тетю Маргариту: «Мы вернем его обратно». Больше она никогда его не видела. Через много лет мы узнали, что он был расстрелян.

Тетя Маргарита умерла в январе 1935 года. В день ее похорон была снежная буря. Над могилой, плача, мы пели песню: «Свет после тьмы, Мир после войны, Радость после слез, Счастье после горя».
Из мужчин и женщин, насильственно выселенных в Архангельскую область, вернулись очень немногие. Мы так никогда и не узнали, что случилось с их сыновьями Вилли и Гансом.

Эта «веточка» семьи Зуккау на «дереве» семьи Вибе была вырублена под корень.

После смерти тети Маргариты моя мама осталась единственной из семьи Вильгельма Вибе. О семье Абрама Вибе, брата моей мамы, который эмигрировал в Канаду в 1924 году, мы тогда ничего не знали.
Церкви были разрушены, пасторы арестованы, и никто не смел говорить слово о Боге или о своей вере. В нашем доме, за закрытыми дверями мы пели хором. Отец занимался песнями со старшими детьми.
В январе 1934 наш отец, Корнелиус Гамм, был арестован первый раз. Спустя несколько месяцев он возвратился к нам совсем ослабевшим и больным. И снова были четыре года счастливой жизни вместе, даже если мы были разбиты работой и бедностью.
11 июля 1938 г. отца снова арестовали, на этот раз одновременно со своим зятем, Генрихом Фаст. Генрих и Лена жили тогда с нами со своими двумя детьми, двухлетним Вилли и Лолли, которой было только 11 дней.
Это было в понедельник, вечером. Отец только что пришел с работы, но не успел поужинать, когда их увезли на двух отдельных телегах. Прежде, чем их увезли, производившие арест обыскали весь дом, и среди других вещей забрали из шкафа дневник тети Августы.
Накануне вечером, в воскресенье, мы в последний раз слышали наших родителей, поющих вместе.
Отец больше не вернулся.
Около 20 лет спустя один из товарищей отца по заключению посетил нас и, увидев моих детей, сказал со слезами на глазах: «молитвы дедушки не пропали даром».

В голове не укладывается – как можно поступить так с людьми, ни в чем не повинными?! Сколько загублено жизней, сломано судеб. Ради чего?!



5. 1937–1938 годы.

Следующая волна репрессий коснулась этой большой семьи в 1937–1938 годы. Независимо, были ли они раскулачены и сосланы, или оставались на родине. Мы возвращаемся к воспоминаниям Корнея Вибе:

Настал мрачный 1938 год. Описывать обстановку в стране нет необходимости. О сталинских массовых репрессиях, физическом истреблении людей по жестокости превзошедших средневековые инквизиции католической церкви, написано и сказано уже много.
20 марта 1938 года арестовали маму, а 30 марта – сестру Катю и брата Ивана. Для арестов из района приезжала бригада энкавэдэшников, со списками расходились по баракам, проводили обыски и уводили арестованных, которых каждый раз набиралось несколько десятков. Арестованных увезли в Няндому, в тюрьму, оттуда их этапировали в Архангельск, где около года держали в тюрьме. Всех арестованных, за редким исключением, осудили за «контрреволюционную деятельность» к различным срокам лишения свободы. Ивана осудили на 10 лет, Катю - на 8.
Была арестована и сестра Маргарита в июне 1938, в ноябре ей даже объявили приговор - 10 лет, но после доследования суд оправдал ее, и ее освободили, продержав в тюрьме 10 месяцев.

После ареста Ренаты Яковлевны, Кати и Ивана сестру Эрну в числе других детей репрессированных взяли в детский дом в селе Моша. Забирали этих детей в принудительном порядке.
О судьбе родителей дети ничего не знали до 1956 года, а о том, что Корнея Ивановича расстреляли еще в 1930 году, а Ренату Яковлевну – в 1938-м, узнали только в 1989 году (Копии выписок из протоколов получены еще позже, в 2002 году).
Эрна пробыла в детдоме недолго, вскоре ее забрали обратно в поселок. Окончив семилетку, поступила в педучилище в г. Ульяновске, где жила у родственников. Там она прожила и училась до начала войны. В начале войны попала под массовое переселение немцев в Казахстан.
В марте 1942 года всех мужчин немецкой национальности мобилизовали в трудармию. С этого начался новый мрачный период в жизни десятков тысяч граждан немецкой национальности, полный унижений и оскорблений человеческого достоинства. Но об этом – в главе «Трудармия».

Данную же главу мы продолжаем по воспоминаниям Лены Фаст.

«Воспоминания Елены Фаст» были написаны ею на немецком языке в Караганде к сорокалетию супружеской жизни. Красной нитью через них проходит тревога, боль матери о своем первенце, о Вилли. Для книги «Wiebe Family Tree». Джон Вибе в Канаде перевел их на английский язык, сокращая по своему усмотрению, особенно поэтические, рифмованные строки, которых в оригинале очень много. Переводя их дома с английского на русский язык, Сергей Корнеевич читал абзацы своей жене. Вот она-то и сказала тогда фразу: «Бедный маленький Вилли, сколько же досталось на его долю. Интересно, что стало с ним? Выжил ли он после всего этого?».
Приводим отрывки из воспоминаний почти без сокращений, настолько это пронзительное повествование. Только дадим по частям, примерно соответствующим нашему делению на главы. Как радостно начинаются ее воспоминания, сколько в них благодарности судьбе, Богу, за горячо любимого мужа, за сына Вилли. И как резко на смену счастью приходит страх за самое дорогое, за своих близких.

«И помни весь путь, по которому Господь Бог вел тебя эти сорок лет в пустыне, к смирению и испытаниям, зная, что было в твоей душе, хранишь ли ты заповеди его, или нет».
И Второзаконие 6;7 «И внушай их детям твоим и говори об них, сидя в доме твоем и идя дорогою, и ложась и вставая».
Это я и попробую сделать сегодня, восхваляя Бога за путь, которым он вел нас, и за помощь Его.
1935
- 17 марта мы праздновали нашу свадьбу. И хотя она прошла в компании всего нескольких человек, запомнилась она навсегда. Господь благословил этот день. Наши дорогие родители стояли рядом и молились о нас. Когда мы пошли к алтарю, маленький хор пел песню, которую я помню до сих пор.

Родителей моего мужа уже не было в живых, и мы прожили три счастливых года с моими родителями, братьями и сестрами в доме моих родителей.
1936 - В воскресенье, 17 мая, в 8 часов утра, с солнцем, струящимся в комнату, Господь дал нам нашего первого сына, нашего Willi. Трудно описать безграничную радость всех нас. Мы молились о нем, и теперь нашим пылким желанием было то, чтобы он рос и процветал к славе Божьей. Как мы все вместе радовались над этим прекрасным новорожденным. Когда я сшила ему первую одежду, а затем к Рождеству - его первые башмачки и штанишки, - все было источником радости.
1937 - Большие грозовые тучи нависли над всеми нашими людьми. Отцы, матери, бабушки и дедушки отрывались от любящих семей и отправлялись в тюрьмы. Страх пронизывал почти каждый дом. Мы, однако, были счастливы с нашим дорогим ребенком, который в одиннадцать месяцев уже умел ходить самостоятельно, и говорить «папа» и «мама». Он был очень привлекателен от рождения, и быстро развивался. Мои родители и сестры были счастливы с нами. Почему так не могло продолжаться всегда?
1938 - В пятницу, 1 июля, Бог дал нам прелестную маленькую дочь, и папа назвал ее Helene. Теперь наша родительская радость выросла вдвое. Мы приняли это как подарок за нашу любовь к Богу и признали ответственность, которую Он дал нам. Наши просьбы и молитвы были о том, чтобы мы могли привести к Нему детей, которых Он дал нам. Почему так не могло оставаться всегда? Обстоятельства изменились очень скоро.
11 июля с восходом солнца несчастье пришло к нам в дом. Мой горячо любимый муж и мой отец были арестованы и посажены в тюрьму. Моя рука отказывается описывать этот ужасный вечер. Во всем доме стоял громкий крик и плач, особенно громко кричала моя младшая сестра Зельма, которой было девять лет, она никак не могла утешиться. Мы успокаивали друг друга словами Павла: «Притом знаем, что любящим Бога, призванным по Его изволению, все содействует ко благу» (Рим. 8; 28), хотя с трудом понимали это в то время.
За пять месяцев я трижды съездила в Мелекес, три часа по железной дороге, в тюрьму, где находились наши родные, возила им кое-какие продукты. Безуспешно простаивала весь день у тюремных дверей и, в конечном счете, уходила домой со всем, что привезла. С ужасно тяжелым сердцем я спешила назад к дорогим детишкам, о которых заботилась моя мама. Сердце мамы было также почти сломлено, но у нее всегда хватало сил, чтобы успокоить меня. Сумеем ли мы справиться с этим? Увидимся ли мы снова на этой земле? Эти вопросы занимали наши мысли и сердца каждый день и час.
1939
- Мама всегда была очень дорога мне, а общие страдания сблизили нас еще больше, и соединили наши сердца вместе в еще более близкой любви. В конце января мы получили первые новости от наших родных. Уже из лагеря, куда их отправили после пяти с половиной месяцев содержания в тюрьме. От папы мы получили письмо со станции Потьма, а от Генриха из Соликамска, но он был в пути еще дальше на север. Первое его письмо заканчивалось словами: «прощайте, мой 12-летний Вилли и 10-летняя Лолли». Это сказало нам, на сколько лет его осудили. Я не могла ни кем поделиться этой информацией, да и осознать это самой было очень тяжело.

27 июля наша дорогая маленькая Лолли заболела. Она была нашим солнышком, мы были необычайно счастливы с нею. В десять месяцев она сделала свои первые шаги, а к этому времени уже хорошо бегала. Часто я думала, что папа и дедушка должны обязательно вернуться и радоваться, глядя на ребенка. Через три недели Бог забрал ее к себе. 12 августа в 3 часа ночи мы закрыли ее глаза. Все тяготы земной жизни миновали ее, она была со Спасителем, который сказал: «Пустите детей, и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное» (Мат. 19:14). Почему же папа не мог видеть свою дорогую дочурку? Я никак не могла этого понять.
1940 - В первые дни нового года мы получили письмо от нашего дорогого отца. Он был болен и лежал в больнице. А чуть позже получили открытку, написанную 13 января со словами: «Любимые мои! Я не знаю, получаете ли Вы мои письма. Я ничего не получал от Вас, начиная с ноября, и последними были две посылки, присланные с Генрихом. У меня есть все, что необходимо, масло и сало. Больше не посылайте ничего. Я ни в чем не нуждаюсь, нахожусь под хорошим уходом, все еще в больнице и больной. Состояние не улучшается. Что принесет ближайшее будущее? Любимые мои! Не задерживайте меня здесь дольше, как бы я ни хотел снова видеть и обнимать всех Вас, и не тревожьтесь, если этого не случится. Мне пора Домой. Я очень хочу вернуться в дом моего Отца. Любящий Вас папа и дед. Скорее всего, мы увидим друг друга снова уже там, наверху».
Мы догадывались, что это было последнее письмо от него, и что мы не увидим друг друга снова на этой земле. Нам было очень горько за него. Примерно через месяц мы получили письмо от одного из его товарищей по несчастью, который лежал в больнице рядом с ним. Он сообщил, что мой отец умер в 7 часов утра 15 января. Под подушкой умершего он нашел бумагу, на которой наш отец дрожащей рукой сделал последние коротенькие записи. Там была строчка: «Бог предан, Его сердце, сердце Его отца не покидают своих». Это было жирно подчеркнуто. Какое страшное утешение было у него, и он дал его нам. Пройдет совсем намного времени, и мы снова будем видеть друг друга, на золотом берегу на нашей вечной родине.
Мне всегда доставляло большое удовольствие готовить что-нибудь моему Вилли ко дню Рождества. Когда все было сделано, мы очень спокойно и неторопливо праздновали событие, когда Иисус беспорочно был рожден как сын человеческий на этой земле.
Это был последний год в нашем доме в Нойхоффнунге.»



6. Война. Выселение в Казахстан. Абрам Фаст.

Раскулачивание и аресты коснулись очень многих, но не всех. Однако в 1941г. вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР от 28 августа 1941 года № 21-160 «О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья». Теперь это касалось уже всех. По этому Указу была начата массовая депортация немцев в Сибирь и Казахстан.

Из воспоминаний Лены Фаст:

«1941 - В этом году началась ужасная война, которая принесла глубокие страдания всему народу. 1 декабря мы должны были оставить свой дом и все, что мы имели. В течение трех дней всех немцев Александертальской колонии отвезли на тракторных санях на станцию Погрузная, разрешив взять с собой только самое необходимое. Каждый брал как можно больше продовольствия, но надолго его все равно не хватило. Потом нас погрузили в вагоны для перевозки скота, переполненные, насколько только возможно, и отправили в Казахстан.
За несколько дней до Рождества целый поезд из 90 вагонов был разгружен на станции Осокаровка, в Карагандинской области Казахстана.
Умерших в дороге захоронили тут же. Многие уже голодали. Всех поселили в здание театра, а оттуда развозили на санях по деревням и колхозам. Нас тоже посадили в сани, и казах отвез нас за 32 км через степи к деревне Кондратовка. Там разрешили войти в казахскую лачугу, где был приготовлен горячий суп, который согрел нас, а затем мы все улеглись в ряд на полу, и уснули. Это принесло долгожданное облегчение нашим утомленным и пронизанным холодом телам.
Во время нашего путешествия стояли сильные морозы, и все мое семейство простудилось. Мама, брат Ганс, сестра Зельма, и мой маленький Вилли заболели. Заботиться о них в этих обстоятельствах часто становилось настолько трудным, что я не выдерживала и взывала к небу. Мне казалось, что Бог отворачивается от нас. Спустя несколько дней мы были вынуждены оставить казахскую лачугу, а нам дали место в сарае, в котором раньше хранилось зерно. Без окон, без печи, на земляном полу, мы встретили Новый год.
1942 – Нам дали маленькую оконную раму, и мы встроили ее в кирпичную стену. Печник сложил маленькую печку, которая должна была давать тепло. В задней части печи он встроил большой котел. Когда мы топили печь, дети забирались в котел. Вилли и двое детей, которые жили вместе с нами со своей матерью. Часто они очень долго не могли согреться, хотя печь топилась.
Я пошла просить о большем количестве топлива, но получила бесцеремонный ответ: «топите снегом». Тогда я решила иногда выходить ночью, чтобы искать и брать дрова без разрешения. Я молилась от глубины души Богу о спасении от этой беды. Он хранил меня. Столько трудных времен наш добрый Бог простирал свои крылья над нами. Так мы пережили зиму.
Весна принесла новые надежды, но для моей дорогой больной семьи никакого улучшения не наступило. Сестру Зельму положили в больницу в Осокаровке. Чтобы навестить ее, я шла эти 32 км туда и обратно. Доктора нашли у нее пневмонию и скоро отправили домой.
Мама все время лежала на кровати, и почти не вставала. Ей становилось все хуже, и часто боль становилась невыносимой. Ночью я спала рядом с ней и часто, просыпаясь, клала руку на ее лоб, чтобы почувствовать, была ли она все еще теплой. Какой ужасной казалась мне жизнь, если бы мамы не стало. Брат Ганс заболел водянкой и переносил страшные боли. Задолго до своей смерти он не мог лежать и всегда сидел. Всякий раз, когда у меня было время, чтобы сидеть с ним, он просил, чтобы мы пели песню 101 из песенника «Frohe Botschaft»:

Поднимите меня выше, поднимите меня выше
Из темной ночи греха.
Перенесите меня ближе моему Спасителю,
Который искупил меня полностью.

Как только я заканчивала петь, он хотел слышать это еще раз, и я начинала снова. Однажды он сказал: «Лена, мне пора собираться к нашему дорогом Богу». 14 июня в 3 часа ночи пришел ангел и унес его в рай. Бог освободил его прощание с нами от страданий. Это настоящее счастье, что я видела его лицо, свободное от страданий. Таким теперь я и вижу его.
В тот же самый день, после полудня, мы похоронили его тело. Без гроба, подобно папе и подобно Лазарю, его несли ангелы. Здоровье мамы потихоньку улучшалось, и она медленно училась ходить. Также мой Вилли прыгал вокруг, он любил собирать цветы, и был большой отрадой для всех нас. Он был всегда готов слушаться и делать дела, которые были необходимы. Даже если не было никакой еды, он не расстраивался. Если же получал много, то был счастлив, что мог съесть это все. Мой дорогой ребенок, я снова прижимаю тебя к своему сердцу.»

Из воспоминаний Августы Дайкер:

«В июне 1941 года началась Вторая мировая война, а 3 декабря все немцы были выселены из своих домов. Уведомление о выселении пришло рано утром 1 декабря. Мы упаковали необходимое продовольствие и одежду. В жестокий мороз нас отвезли на вокзал и погрузили в товарные вагоны. Наш дом и хозяйство были оставлены, как есть, даже со скотиной в сараях. Милиционеры на платформе станции ходили туда-сюда, забирали то, что считали «ненужным» и бросали в кучу. В последний момент перед отъездом мама захватила свою прялку, но не успела ее упаковать. Милиционер забрал прялку и бросил в кучу. Ближе к вечеру, когда поезд мог тронуться в любой момент, мама внезапно исчезла. Мы ждали ее с тревогой, и внезапно она появилась с прялкой в руках. Даже в этих жутких обстоятельствах мы все разрывались от смеха.
Поезд тронулся, и так как в вагонах не было никаких окон, мы даже не знали, в каком направлении нас везут. Иногда поезд останавливался в открытом поле, и мы могли выходить, но дул ужасный ветер, и было очень холодно. 23 декабря (20 дней в товарном вагоне! в декабре!) поезд остановился на станции Осокаровка, среди ужасной снежной бури. Там нас погрузили в сани и повезли за 30 км к маленькой деревне, называемой Кондратовка. Здесь нашу семью поселили к казахской семье в очень маленькой хижине. Комната, которая предназначалась нам, была настолько маленькой, что мы не могли в ней лечь все одновременно. Но эта проблема была решена на следующий день. 24 декабря ночью нас, четырех сестер, отправили на работу, очищать зерно в амбаре. В этих неописуемых условиях мама и Ганс сильно заболели. Заботиться о больных в этих обстоятельствах было очень трудно, и заботу о них поручили Лене. Потом меня с сестрой Марией отправили за 12 км, чистить снег с железнодорожных путей, а когда погода немного улучшалась, мы долбили мороженую землю. Вероятно, смысл состоял в том, чтобы проложить новую ветку, но даже сегодня это все еще не осуществлено.
Весной маме стало несколько лучше, но братишка Ганс умер.»

Абрахам Яковлевич Фаст

Заканчивая главу, посвященную периоду Великой отечественной войны, мы хотим рассказать историю Абрахама Фаста (на схеме – Абрам Яковлевич Фаст, 1924-1994, Е4), троюродного брата Сергея Корнеевича, который всё-таки сумел попасть на фронт и пройти всю войну, правда, под чужой фамилией. Случай почти единичный для российских немцев. Российские немцы, несмотря на все репрессии и угнетения со стороны советской власти, хотели защищать родину. Готовы были идти на фронт и погибнуть, но и этого им не разрешалось.
Прислал эту историю Сергею Корнеевичу в 2005 г. племянник Абрахама, Владимир Алексеевич Фаст, 1952 г.р., из г. Первоуральска, Свердловской области, с которым его познакомило это самое «дерево».

С началом войны Абрахам оказался в одном из лагерей ГУЛАГа, откуда ему удалось бежать. Документов никаких не было. «Только бы не попасть в руки тому, кто может спросить о паспорте!» - думал он. Он чувствовал себя загнанным зверем. Скрываться в лесах не получится, голод гнал к людям.
В одной из деревень он устроился на работу в совхозную бригаду, косил сено. При расчёте за работу, по его просьбе ему дали удостоверение на имя Ивана Ивановича Корчагина, 1924 года рождения. Новоиспеченный Корчагин держал перед глазами документ и не верил своему счастью – он был полноправным советским гражданином, имел документ с советской печатью.
Теперь – на запад. Пристав недалеко от Барабинска к какой-то части, направленной на переформирование, после многих дней скитаний он попал в учебную часть в Монголии, где 5 месяцев обучался на минера.
Затем фронт: Вязьма, Сталинград, Орша, Витебск. Корчагин был исполнительным, умным солдатом, готовым к выполнению важных заданий. Некоторое время служил в войсках связи. При форсировании Немана ему удалось переправить телефонный кабель на другой берег. За этот героический поступок он был награжден орденом Славы III степени. Немногим раньше он был также награжден медалью «За отвагу».
Весной 1945 г. был награжден медалью за штурм Кёнигсберга.
Иван, прошедший всю войну, в душе все равно оставался Абрахамом. Часто, лежа в окопах, он слышал немецкую речь, знакомые с детства рождественские песни и не всегда мог скрыть то, что он понимает.
Так или иначе, война была закончена, это понимали все. Но Иван все время чувствовал повышенный интерес к себе. Внимание со стороны привлекло то что, солдат с русской фамилией иногда вдруг проявлял знание немецкого языка, а когда стали отправлять семьям продовольственные и денежные аттестаты, он написал в графе мать «Фаст Екатерина Генриховна» и ее адрес.
Так родилась новая легенда: он, Корчагин Иван Иванович, приемный сын в нерусской многодетной семье. Мать-еврейка обучала его немецкому языку.
Сознание опасности рождало и страх перед разоблачением, которое не сулило ничего хорошего. И чтобы избежать каких-либо вопросов он записался добровольцем на японский фронт.
На восток. В Манчжурию!
С Днем Победы военная служба Ивана не была завершена, он ещё два года прослужил на Дальнем Востоке. В марте 1947 года был демобилизован, но остался в тех же краях. Нашел работу на шахте, зарабатывал неплохо и вскоре стал горным мастером. Здесь нашел Иван – Абрахам и семейное счастье, женился на местной русской девушке. Позже она согласилась переехать с ним в Казахстан. Так прибыл он в 1950 году к своим братьям, но был по-прежнему Иваном Корчагиным, как он и назывался уже в течение многих лет, как было записано во всех его документах.
Дальнейшая жизнь протекала спокойно и мирно. Он часто помогал односельчанам, т. к. сам достаточно хорошо понял и испытал, что значит помощь других в тяжелое время жизни в лагере.
Все этапы своей жизни, все свои военные должности и все рабочие профессии он мог подкрепить соответствующими документами, которые хранил очень бережно.
Его русское имя ни в ком не пробуждало сомнения или недоверия. Лишь однажды, в 1970 году, его личностью заинтересовались внутренние органы. Или кто-то сделал донос? Или имелись другие основания?
Первый вопрос, который ему был задан майором КГБ:
– Как ваше имя?
– Иван Иванович Корчагин.
– Второй раз спрашиваю, как ваше имя?
– Иван Иванович Корчагин.
– Третий раз спрашиваю, как ваше имя?
– Абрахам Яковлевич Фаст, Вас устраивает?
И ему пришлось рассказать все о своей жизни и предъявить документы. Органы интересовались в основном его военной службой, а именно его призывом. Как оказалось, на него уже были собраны многочисленные документы. О его юности, военной службе и все о гражданской жизни. Он рассказывал, а присутствовавшие военные молча сверяли все с записями. Более пяти часов продолжался допрос Ивана. В комнату вносили все новые и новые папки.
Придраться было не к чему. Обвинения за побег из лагеря, уклонение от спецучета, за давностью лет были сняты. После многочисленных и длительных проверок ему вернули документы и предложили самому решать, под каким именем жить. Но уже была семья. Уже были дети. Все Корчагины. Новые вопросы, новые проблемы и в первую очередь для детей. Так и остались все навсегда Корчагиными. Лишь незадолго до своей смерти он попросил детей и внуков на могиле написать его настоящее имя:

ФАСТ Абрахам Яковлевич,
20.01.1924 – 21.10.1994
Durch Kreuz zur Krone

И каково же было удивление многих людей пришедших на похороны И. И. Корчагина, а их было очень много, узнать, что хоронят они Абрахама Яковлевича Фаст.



7. Трудармия

Следующий этап «хождения по мукам» российских немцев – трудармия. Раскулаченные, высланные, переселенные в Сибирь, на Север, в Казахстан, они были призваны в трудармию. Можно еще как-то понять ограничения на призыв немцев в действующую армию во время Великой Отечественной войны с фашистской Германией. Но как и чем можно оправдать условия, созданные для них в трудармии?

Из книги «Я с вами во все дни до скончания века».

Трудармейцы – мобилизованные во время войны (1942-1945) мужчины и женщины из числа немцев, корейцев и других народов – лица от 17 до 50 лет, не подлежавшие мобилизации в армию. Среди них большую часть составляли российские немцы. Трудармия имела свои структуры или включалась в готовые структуры исправительно-трудовых лагерей. Условия жизни и труда в трудармии не отличались от условий в лагерях. Этот вид рабства просуществовал с 1942 до конца 40-х гг., когда большинство трудармейцев-немцев было переведено в категорию спецпереселенцев «сосланных навечно»(!).

По воспоминаниям Корнея Вибе:

30 марта 1942 года мужчин призывного возраста вызвали в Няндомский райвоенкомат. В числе вызванных были десять человек с поселка Холмолеево, в том числе и братья, Корней, Андрей, Гриша, Проделав процедуру мобилизации, их тут же передали сотруднику НКВД, для сопровождения к месту службы.
То, что их направляют не на фронт, а на какие-то работы оборонного значения, стало понятно сразу потому, что призывались одни немцы.
До станции Коноша всех везли пассажирском поезде. Там узнали, что едут в Котлас, в распоряжение Севжелдорлага НКВД.
От Коноши до Вельска снова везли пассажирским поездом. Дальше пассажирского движения тогда не было. От Вельска начиналось безраздельное царство ГУЛАГа НКВД. Он, ГУЛАГ, строил там железную дорогу, города и поселки занимались лесозаготовками, переработкой древесины и другими производствами. Вся рабочая сила ГУЛАГа состояла из «зеков», добрая половина которых были «контриками»  (осужденный по статье 58, за контрреволюционную деятельность), жертвами репрессий 1930-х годов.
Вот и братья Вибе оказались во владениях этого всемогущего ГУЛАГа, «прелести» которого им очень скоро предстояло вкусить. Самое мрачное воображение не могло тогда нарисовать то, что предстояло им испытать.
Из Вельска в товарных вагонах повезли в Котлас. Расстояние, которое мы теперь в пассажирском поезде преодолеваем за 6-7 часов, они ехали целую неделю.
Гражданских населенных пунктов по пути видно не было, одни зоны лагерей, высокие заборы с колючей проволокой, частые вышки с вооруженными часовыми.
Продуктами, сухим пайком, они были обеспечены на 4 дня, и, конечно, гораздо раньше срока с ним покончили. Так что всех начал мучить голод. К их счастью, сопровождающий, старший сержант Крылов, оказался добропорядочным человеком. На длительных остановках он добивался получения на лагпунктах продуктов по продаттестату, спасая всех от голода.
Рано утром 8 апреля 1942г. весь эшелон привезли в г. Котлас, к большой «зоне», у ворот которой они расположились со своими вещами, прямо на земле, сплошь покрытой лужами талой воды. Переминаясь с ноги на ногу, прождали у этих ворот часа 3-4, пока принимали от сопровождающих их личные дела. Когда настало время приема-передачи самих живых объектов, начали по одному пропускать через проходную. Пока работник второй части лагеря устанавливал личность, работник ВОХРа (военизированной охраны), производил тщательный обыск каждого и его вещей. Оказавшиеся в зоне смогли рассмотреть ее внутреннее содержание.
Это была территория на высоком правом берегу Северной Двины, километрах в четырех ниже железнодорожного моста, огороженная высоким сплошным непроницаемым забором, с несколькими нитями колючей проволоки по верху и частыми вышками с часовыми по всему периметру.
На этой территории находились пять овощехранилищ огромных размеров, предназначенных для хранения и перевалки больших количеств картофеля и овощей. Теперь эти овощехранилища были приспособлены под казармы, бараки, для размещения трудармейцев. Внутри в четыре ряда протянули сплошные трехъярусные нары.
Всего в этой зоне было около 10 тысяч человек, значит, в каждом овощехранилище было около двух тысяч человек. Зона была уже густо заселена, большей частью бывшими гражданами Республики немцев Поволжья. Много было и военных, взятых из действующей армии, с фронтов Великой Отечественной войны. Бросались в глаза изможденный вид, истощенность и отрешенность большинства обитателей зоны.
Весь день, пока проводились оформление и формирование, не кормили. Только к концу дня выдали пайки хлеба и горячую пищу, после чего, не дав отдыха, вывели на работу в ночное время, на разгрузку щебня лопатами вручную. Весь апрель 1942 года трудармейцев продержали на этой работе в ночную смену.
Расстояние в 5 километров от зоны до места работы приходилось идти пешком. Водили под конвоем, хотя вся огромная территория строительства Котласского железнодорожного узла была оцеплена военизированной охраной с овчарками.
Тяжелая изнуряющая работа по 12 часов, а с учетом ходьбы и все 14, к тому же в ночную смену, отсутствие элементарных условий для отдыха (теснота, духота, шум, клопы, вши), быстро выматывали людей, даже закаленных тяжелыми лесозаготовительным работами и лишениями в ссыльных условиях Севера.
С окончанием строительства железнодорожного моста через Северную Двину (в мае 1942 г. по мосту прошел первый пробный поезд), размещенных в овощехранилищах трудармейцев начали перебрасывать в другие лагерные подразделения. Разлученными оказались члены семьи Вибе. Андрей попал в район Сольвычегодска, а Герхард - на разъезд Березовский (километрах в 40 южнее Котласа в сторону Кирова). Корней Корнеевич попал в колонну на строительство станции Котлас-Узел, где пробыл всего несколько дней.
В середине мая 1942 г. он попал в первую партию из 200 трудармейцев, этапированных из Котласа в Коми АССР, на Жешартский ОЛП, на базе которого впоследствии (в феврале 1944 г.) организовалась Жешартская лесоперевалочная база, с которой оказалось связанными почти 14 лет его последующей жизни.
Тяжелейшие испытания, выпали на долю ни в чем не повинных граждан, только потому, что они немцы. Даже с такими условиями, если бы они были неизбежными, люди мирились бы, учитывая тяжелейшее военное положение всего народа страны. Но дело в том, что условия содержания немцев умышленно усложнялись, большие страдания, чем непосильный труд и голод, причиняли издевательства, унижения человеческого достоинства.

Вот пример такого обращения:

Осенью 1942 года в зоне проводилась генеральная проверка. К этому было приурочено «разжалование» офицеров и сержантов, заключавшееся в спарывании и изъятии знаков отличия. Был среди нас капитан - летчик Дрейлинг, человек оптимистичного склада, коммунист, поддерживавший всех своей твердой верой в победу, а после нее и в восстановлении справедливости по отношению ко всем. Когда рядовой охранник срезал с его гимнастерки петлицы со «шпалами» и бросил их в мешок, капитан заплакал. После этого он буквально сломался и вскоре скончался.

Зимой 1942 и в течение всего 1943 г. условия быта и труда продолжали ухудшаться. Заболеваемость и смертность приняли катастрофические размеры. Если в Котласе причиной массовой гибели явилась эпидемия дизентерии, то в Жешарте умирали от истощения.
Хоронили умерших (погибших) там же, на лугах за 17-ой колонной, без каких-либо похоронных процедур, дани памяти. Просто зарывали в землю и сверху заравнивали. Родные о гибели не извещались. Сколько погибло трудармейцев в Котласе, Жешарте и других местах - эту тайну надежно хранят Гулаговские секретные архивы.
В конце января, начале февраля 1944 г. всех трудармейцев, передали местным органам МВД на правах спецпереселенцев. Назвали эту операцию «демобилизацией», хотя проводилась она без участия военкомата.
Хотя они по-прежнему были лишены права выезда за пределы села Жешарт без разрешения коменданта, все же получили возможность свободно передвигаться в пределах села, ходить в окрестные леса за ягодами, грибами.
С разрешения коменданта начались общения с родными, проживавшими в других районах страны. Начали соединяться семьи. По усмотрению органов МВД разрешали выезд бывших трудармейцев к своим семьям (в основном в Казахстан, Алтайский край, области Сибири), или приезд семей в Жешарт. Стали создаваться новые семьи (многие были еще не женаты).
Бывших трудармейцев, ставших спецпереселенцами, стали назначать на руководящие должности (начальниками, мастерами, механиками лесоперевалочных производств, электромеханических цехов, плановиками, бухгалтерами). Этому, конечно, способствовало их трудолюбие, добросовестность, организационные способности.

Отступление Сергея Корнеевича:

Летом 1999 года я был в командировке в Санкт-Петербурге. Остановился у сына в студенческом общежитии в Петергофе. В его комнату подселили на время приемных экзаменов абитуриента, оказавшимся родом из Жешарта. Мы посмеялись над тем, что «мир тесен», и я спросил у него о стариках немцах, оставшихся в Жешарте со времен трудармии. Как изменился вдруг двадцатилетний юноша. Злоба, ненависть, казалось, разорвет его, посыпались ругательства:
- Никакой жизни в Жешарте от этих немцев! Захватили все должности - мастера, бригадиры, начальники цехов – все немцы! Русским житья от них нет!

Больше мы с ним не встречались…
И всё же все они продолжали оставаться в положении бесправия, незащищенности от любого произвола. Любовь и брачные союзы между молодыми немцами и местными коми и русскими девушками преследовались партийными и советскими руководителями. Девушки исключались из комсомола «за связь с немцами», хотя эти немцы были комсомольцами или коммунистами. На одном таком комсомольском собрании в Жешарте для острастки присутствовал первый секретарь Устьвымского райкома партии Сидоров, который в своем выступлении внушал «непонятливым» комсомолкам, что этих немцев привезли сюда на истребление.

Продолжаем тему трудармии воспоминаниями Лены Фаст о мобилизации немецких женщин:

«1943 - 5 января нас разъединили еще раз, да так, что сердце мое почти разбилось. Все немецкие девушки и женщины были мобилизованы в рабочие бригады, от нас включили четырех сестер. Мама, больная 14-летняя сестра Зельма, и мой шестилетний Вилли, остались одни в чужом месте, без хлеба и помощи. Когда мы упаковывали наши немногие пожитки, сын произнес: «Мама, позволь мне идти с вами, и тогда мы можем умереть вместе». Как часто это слово моего ребенка было подобно удару в мое сердце. Я не хочу больше говорить о том расставании.
В Осокаровке мобилизованных, согнанных сюда из окрестных мест, погрузили в товарные вагоны. У матерей, которые пришли с детьми, забирали детей и отправляли в детский дом. Так мы снова отправились в путь, как и в 1941-м, за исключением того, что тогда вся наша семья была вместе, кроме нашего отца. Теперь нас отделили и от наших детей. Голод и холод были нашей участью.
Ночью нас высадили из поезда в городе Котельнич, Кировской области. Большой массе женщин разрешали «отдохнуть» и согреться этой ночью и на следующий день в театре. Следующей ночью 1000 женщин отправили пешком в глубокий лес за 90 км. Мы шли это расстояние две ночи и три дня. Перед караваном людей шли несколько лошадей, и несколько лошадей с санями шли в конце. Так, на ужасном морозе, мы прошли несколько деревень. Деревни казались такими мирными, и в них я видела детей того же самого возраста, как и мой Вилли. В одном месте несколько женщин вышли на дорогу с корзиной хлеба и давали каждому по маленькому кусочку, но когда очередь дошла до нас, там не осталось ничего. Так не повезло многим из нас.
17 января мы достигли назначенного места, утомленные и обессиленные. Место это называлось «Betschewo» , где голод и изнуряющая работа ждали нас. Нас, 300 женщин, поселили в одном бараке с трехъярусными нарами, с узким проходом между ними. Мы были поделены на бригады, и на следующий день пошли на работу, валить деревья. Дров там было достаточно, так что мы действительно не должны были замерзнуть. Я все время думала о моих любимых, которые замерзали, не имея никакого топлива, в то время как здесь, в лесу, мы постоянно жгли ветви. Работали мы без перерыва. Голод был постоянным, и наша духовная жизнь стала унылой. Летом нам давали главным образом бурду из щавеля с маленьким куском хлеба, который мы получали почти ежедневно. Как огромна была моя тоска о моих любимых! Я часто пела в тихом одиночестве, которое выражало мое глубокое горе: «Когда дни тоскливы, длинные ночи утомительны, я знаю заботы Спасителя обо мне».
Как велика была моя тоска о моем ребенке, моей дорогой матери и моем муже, который очень хочет поддержать свою семью, но, увы, не может этого сделать. Иногда нам позволяли получать письма от наших родных, которые всегда приносили большое удовольствие.
На Пасху нас ждала замечательная неожиданность. Рано утром целый женский хор, называемый бригадой, светлыми голосами пел песню: «Он жив, Он жив, посмотри на его могилу, она пуста. Он жив, Он жив, Христос воскрес» и т.д.
Как это подняло наше настроение. Неужели мы забыли, что Он жив? Я должна признать, что я почти всегда находилась в подавленном настроении. Мне казалось, что моя судьба слишком жестока ко мне. Как утешение вспоминала я нашу свадебную песню, что Он будет вести нас на нашем пути. Летом мы собирали разные ягоды в лесу, которые были чудесно вкусными, и наслаждались красотами природы. К Рождеству из нас остались только Мария и я. Анна и Августа были отпущены из-за болезни «домой».
Мы были необычайно счастливы, когда нам на ужин дали несколько испеченных картофелин. Они были для нас вкуснее, чем самое лучшее печенье, какое мы ели раньше. Так мы встретили 1944 год.
1944 - Весной и позже я часто болела и не могла ходить на работу. Тогда я сидела на своих нарах и вязала. Однажды в начале августа почтальон принес письмо и для меня. Страшным ударом были первые строки печального письма, что после трех дней ужасных болей, 27 июля, моя мама умерла, и мы не увидим друг друга больше на этой земле.
Как часто она пела своему маленькому внуку, которого называла «мой хороший мальчик». Он помнит эти песни до сих пор. Теперь ее уста замолчали.
Мне стало совсем плохо, и меня положили в больницу, где в очень тяжелом состоянии я пробыла целый месяц. Когда мне стало немного лучше, мне объявили, что мне разрешили переехать с моей сестрой Марией к сестре Терезе в Ставрополь. Грузовик доставил нас в Котельнич. Оттуда мы поплыли сначала на барже, а затем на судах по Вятке, Каме и Волге, пока не прибыли 26 сентября, через 13 дней, в Ставрополь. Было хорошо увидеть нашу сестру снова, но было также и много печали. Мы не сразу узнали друг друга.
Здесь мы работали до Рождества, затем всех нас, рабочих «контриков» (контингент) послали в Сызрань, куда мы прибыли в самое Рождество, 24 декабря. Здесь меня попросили немедленно помочь в доме больной дамы с двумя детьми. Она оценила мою помощь и не хотела, чтобы я уезжала.
1945 - Год, принесший очень грустные новости из «дома». Во-первых, Августа была арестована и заключена в тюрьму, вскоре после смерти мамы. Это причинило мне большие страдания, бедный ребенок! Как он сможет перенести это?
Затем новость о смерти моей самой младшей сестры Зельмы 16 января.
Вилли теперь полностью осиротел. Зельма, которая всегда была счастлива с ним, когда он приходил домой из школы, которая всегда поддерживала его, последовала за своей матерью, и была дома с Богом. Сумеет мой ребенок выжить, пока я не смогу снова быть с ним? Возможно ли это?
Голодный и почти раздетый он закончил первый класс в школе в этом году. Он написал мне письмо со своими оценками, все пятерки, и рисунок учеников первого класса и своего учителя. А также два стиха священного писания, которые он вывел для своей дорогой матери:


«Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться». Пс.22;1
«Я с вами во все дни до скончания века». Мат. 28;20

Эти две небольшие страницы даже сегодня священны для меня. Эти драгоценные убеждения, которым мой ребенок доверял в это тяжелое время.»

Из воспоминаний сестры, Августы Дайкер, об этих же событиях:

«5 января 1943 года нас, четырех сестер, Анну, Марию, Лену и меня призвали на работу в принудительном трудовом лагере, трудармии. Мама осталась одна, беспомощная, с нашей младшей сестрой Зельмой, которой было 14 лет, с больными легкими и болезнями живота, и с Лениным 6-летним сыном Вилли. Но Бог распорядился так, что в марте заболела Анна, и ее отпустили домой, а в октябре заболела и я, и меня тоже отправили домой.
Моя поездка домой с группой и двумя охранниками продлилась полтора месяца. А хлебные карточки нам выдали только на две недели. В декабре я добралась домой, но думать, что мамы там могло уже не быть, было почти невыносимо. Но как только я приблизилась к мазанке, я увидела маму и Вилли через окно, завешенное тряпками. Как было радостно увидеть их снова. Как трогательно видеть любовь, глубокое беспокойство и заботу о близких. Даже маленький Вилли, который тоже был голодным, отдал мне часть своего хлеба. Они все были озабочены, чтобы я скорее поправилась, хотя трудно было понять, кто нуждался в этом больше.
Мама избегала большей нужды благодаря прялке. Она пряла шерсть для других людей, которые приносили за это хлеб или молоко.
Мама стала совсем слабой, слишком слабой, чтобы ходить, но пока она могла использовать свои руки, она все время пряла или вязала. Иногда, когда я приходила домой с работы, она спала, сидя перед прялкой. Было грустно видеть, как она старалась помогать.
Внезапно она серьезно заболела. Поблизости не было никаких докторов, а пожилая медсестра решила, что это просто кишечное расстройство. Через три дня, 27 июля 1944 года мама умерла. Боль потери мамы была огромной. Даже теперь, через 50 лет, я чувствую это так же, как тогда. Когда мои сестры, Мария и Лена, узнали об этом в Кировской области, а Тереза в Татарии, где они работали в трудармии, они чувствовали то же самое.
Мы были вместе очень недолго, но за это время она успела заложить много духовных семян в наши сердца, и душу своего единственного внука Вилли.
Жизнь продолжалась, но 16 января 1945 года умерла Зельма, наша самая младшая сестра.
Война окончилась. Люди до дна испили чашу страданий. Как надеялись они, что скоро заживут нормальной человеческой жизнью. Но власть готовила им новые испытания.



8. Послевоенные годы, 1945–1956.

По воспоминаниям Корнея Вибе:

Немцы твердо надеялись, что с окончанием войны окончатся бесправие и унижения.
Но не тут-то было. Вместо восстановления справедливости, им объявили Указ 1948 г. о том, что все они высланы НАВЕЧНО, и что самовольный выезд с места поселения карается КАТОРЖНЫМИ РАБОТАМИ сроком на 20 лет.
К этому времени у родителей Сергея Корнеевича, Корнея и Ольги, уже было двое детей.
Вступая в браки с немцами, русские и коми женщины в большинство случаев не переходили на немецкие фамилии, т. к. это грозило им ущемлением в правах. Дети с немецкими фамилиями со дня рождения становились спецпереселенцами, со всем предусмотренным для них бесправием.
Сестра Корнея Корнеевича Екатерина и брат Иван, осужденные к 8 и 10 годам лишения свободы за «контрреволюционную деятельность», отбывали отмеренные им сроки в лагерях знаменитого «Архипелага ГУЛАГ». Екатерина отбывала свой срок в Кемеровской области, работая швеей на швейной фабрике, а Иван находился в Кировской области в системе Вятлага, работая сначала на лесоповале, а позже – на шпалопилении. Будучи заключенным, Иван усиленно работал над совершенствованием технологии шпалопиления, обеспечившим рекордную в то время производительность труда и оборудования. Приказы о поощрении, премировании заключенного, а позже выселенца Ивана Корнеевича Вибе тоже аккуратно подшиты в его личном деле, хранящемся в архиве МВД Республики Коми.
После окончания сроков заключения их, как немцев, оставили на положении спецпереселенцев по месту отбытия сроков. По ходатайствам родственников и разрешениям органов МВД они впоследствии переехали в Жешарт (Екатерина в 1948, а Иван в 1952 г).
Переехала в Жешарт и сестра Корнея Корнеевича Маргарита с сыном. К этому времени она уже жила в Лименде (район Котласа).

В этом месте Сергей Корнеевич останавливает нашу работу над воспоминаниями и подает папку с копиями документов из личного учетного дела Информационного центра МВД Республики Коми № 26628 на свою тетю, Маргариту Корнеевну Вибе.

Отступление о Маргарите Корнеевне Вибе.

И, вчитываясь в справки, записки, аккуратно вшитые в личное дело, пронумерованные, снабженные подписями и резолюциями больших и малых чинов огромной государственной машины, мы понимаем, что скрывается за словами «переехала» (Здесь и далее в приводимых нами выписках из документов мы сохранили орфографию. Фамилии исполнителей опускаем). Явно просматривается использование поселенцев как рабочей силы, даже рабов: «вышли в мое распоряжение», «подбери человека». А когда перемещение согласовано, то перевозят женщину, «счетовода Вибе Маргариту», как опаснейшего преступника: «водворить», «сдал», «принял»…

...

«Председателю колхоза им. 18-го Партсъезда ВКП(б)
Трудпоселенку-счетовода В[веренного] /Вам колхоза Вибе Маргариту вышли в мое распоряжение. Для работы счетоводом колхоза подбери человека на месте.
12.6.43. Райкомендант ТП Няндомского РО НКВД (подпись)»

Справка

«Дана настоящая трудпоселенке т/п Икса, Няндомского р-на, Арх. обл. Вибе Маргарите Корнеевне, в том, что со стороны Няндомского РО НКВД возражения на въезд ее сестры Вибе Эрны Корнеевны 1924г. не имеется.
21.6.43г. Райкомендант ТП Няндомского РО НКВД (подпись).»

Справка

«Выдана настоящая трудпоселенке т/п Икса, Няндомского р-а, Арх. обл. Вибе Маргарите Корнеевне, 1917г.рожд. Уроженка Куйбышевской обл., Кошкинского р-а, с. Мариенталь, разрешается проживать в поселке Редошка с местом работы на заводе №5.
Справка действительна по 20 июля 1943г.
21.6.43г. Райкомендант ТП Няндомского РО НКВД (подпись).»

Секретно

«Начальнику Няндомского РО УНКВД АО капитану Госбезопасности (…)
Проживающую в трудпоселке «Икса» трудпоселенку Вибе Маргариту Корнеевну, прошу направить в наше распоряжение для дальнейшего проживания и работы в совхозе.
Основание:- распоряжение зам.нач. УНКВД майора (…)
Начальник ОТСП УНКВД АО капитан Госбезопасности:- (…)
Резолюция: Для исполнения, 24.1.44г.»

Сов.секретно

«Ст. оперуполномоченному Архспецкомендатуры ст.лейтенанту (…)
Копия: Начальнику Котласского ГРО МВД Архобласти майору (…)
Передайте выселенку-немку Вибе Маргариту Корнеевну, 1917 года рождения мл.лейтенанту тов.(…) для этапирования в гор. Котлас в спецпоселок «Лименда».
Начальнику Котласского ГРО МВД по прибытии выселенки Вибе М.К. водворить в спецпоселок «Лименда».
5.9.1949г.    Начальник ОСП УМВД Архобласти подполковник (подпись)
Резолюция: Подготовь документы на отправку в Котлас Вибе. 20.10.49.»

Путевой лист (написан от руки)

«На направленную в сопровождении сотрудника Упр МГБ по Ао с тов. (…) выселенку немку, из поселка Архбумкомбината в поселок Лименда Котласского района Архангельской области для водворения в поселок и постоянного жительства и работы
1. Вибе Маргарита Корнеевна 1917 г.р.
Основание: Распоряжение ОСП УМВД Ао №… от 5.9.1949
Ст. опер Уполномоч. ОСП УМВД Ао ст.лейтенант (…)
Для сопровождения в поселок Лименда Котласского района Архангельской области выселенку немку Вибе Маргариту Корнеевну принял 22.10.1949 сержант (подпись)
Сдал: ст.опер Уполном. ОСП УМВД Ао
ст. лейтенант (подпись)
Октябрь 1949 года.
Резолюция: Запросите личное дело, после чего возьмите на учет»

От себя добавим, что в то время Маргарита Корнеевна была беременна. Родила она сына в марте 1950 г., и сейчас в его паспорте гражданина Германии, в графе «место рождения», стоит запись: Limenda. И обращаются к нему его коллеги и руководители по работе уважительно, на русский манер – Petrowitsch.
Потом в деле следуют многочисленные документы: заявления, согласования, разрешения или запрещения о перемещениях или смене работы Маргариты внутри Лименды. К этому времени она была уже инвалидом, одинока, и с младенцем на руках.
Резолюция на ее заявлении с просьбой о переводе в Жешарт, где к тому времени уже собрались из мест ссылок или лагерей почти все ее братья и сестры: «Отказать, как самостоятельным семьям, о чем об’явить заявителю, (подпись), 10.5.1950».
Переехала она в Жешарт только в декабре 1953-го. С подписками, постановкой на учет, но уже без сопровождающего.
Мама Сергея Корнеевича, Ольга Петровна Харюкова (1921 г.р., F3), с которой мы встретились,  не может вспоминать без слез, когда Маргарита с почти четырехлетним сыном Володей приехали к ним в Жешарт. Он стоял у порога худенький, бледный, в черном костюмчике, аккуратно заплатанном, явно перешитом из какой-то старой одежды, в белой рубашечке и с черной бабочкой…

Отступление Сергея Корнеевича:

И как же мне было спокойно и хорошо пить чай с тетей Ритой в Германии в 2002 году, слышать ее низкий голос с легким немецким акцентом. Как искренне радовался я тому, что последние 10 лет она прожила там, в Германии, в хороших условиях, в молитвах, с постоянным медицинским наблюдением. Рядом со своей младшей сестрой Эрной, сыном и племянницами, внуками. Честное слово, мои тетушки стократ заслужили спокойной старости. Умерла Маргарита Вибе в прошлом, 2005 году, в возрасте 87 лет.

Продолжаем наше повествование по воспоминаниям Корнея Вибе:

Сестра Катя так замуж и не выходила, семьи своей не создала. Вот уж поистине жизнь, целиком отданная другим. Семь лет (1948-1955 г.) она прожила у Корнея Вибе, вела домашнее хозяйство, воспитывала детей, окружая всех любовью и заботами, не заботясь о себе.
Иван создал семью в лагере. Его жена Прасковья Токарская, западная украинка, была репрессирована сразу же после освобождения Ровенской области Красной армией, осуждена на 10 лет по ст. 58, за «контрреволюционную деятельность». Ей тогда было всего 18 лет. В лагере у них родилась дочь Нелли (3 февраля 1949 г.) По просьбе Ивана и Прасковьи ее в 1950 году взяли к себе в Жешарт Корней и Ольга. До приезда родителей (отца в 1952, а матери в 1954 г.) и ее воспитанием занималась добрейшая тетя Катя.

Поездка за Нелли.

Встретившись с Ольгой Петровной Харюковой, мамой Сергея Корнеевича, мы записали с ее слов эту историю, которая произошла летом 1950 года. В детском доме при лагере, находящемся в местечке Лесном Кировской области, находилась племянница Корнея Вибе, дочь Ивана и его жены Прасковьи, в то время еще отбывавших наказание по ст.58.
В семье решили, что их дочь надо поскорее забрать оттуда, а не то ее ждала голодная смерть. Поехала за ней Ольга Петровна, по национальности русская, то есть одна из всей семьи имевшая право на выезд за пределы поселка.
К Лесному она подъезжала ночью, одна в товарном вагоне без дверей. Поезд шел очень медленно, часто останавливался. Ночная темень, густой лес, соседство множества лагерных зон пугали ее. И вот в вагон заскочил человек. Невозможно представить, какой страх испытала молодая женщина. Усевшись по углам вагона, они долгое время молчали. И это молчание было тоже пугающим для нее. Через некоторое время мужчина заговорил, задавая изредка вопросы, на которые она со страхом отвечала. Разговорившись, они поняли, что едут в одно и то же место. Мужчина проводил ее до дома, где на спецпоселении жили родственники Фаст (Весной  2006 года Сергею Корнеевичу позвонил некий Василий Корнеевич Фаст, живущий в Германии. Случайно увидев у родственников родословное дерево семейства Вибе, он обнаружил на нем свое имя, разыскал адрес и телефон в Сыктывкаре. В разговоре он вспомнил маму Сергея Корнеевича, Ольгу Петровну, очень обрадовался, что она еще жива. Рассказал, что встречался с ней всего один раз в жизни в поселке Лесном в 1950 г., когда та приезжала за дочкой Ивана Вибе. Сергей Корнеевич спросил его: «А не тот ли ты мужик, который напугал маму в поезде?». Оказалось, тот самый. Василий Корнеевич Фаст (Вильгельм Фаст) – племянник Ренаты Яковлевны Вибе, бабушки Сергея Корнеевича).
Придя на следующий день в детский дом, она увидела Нелли, ползающей по полу, в грязных тряпках, не умевшей говорить, но при малейшем прикосновении умевшей отчаянно кусаться. Начальство детдома упорно уговаривало Ольгу Петровну оставить ее, мотивируя тем, что внутренние органы девочки атрофированы, у нее непрерывный понос, и она просто не выживет.
Но она не думала бросать ребенка в этих условиях. При просьбе выдать необходимый набор белья и одежды для Нелли, ей выдали только детские лагерные ботиночки.
На вопрос «Это все, что положено?», - ей ответили, что да. Сказав, что едет в Москву по служебным делам, она упомянула несколько фамилий из Гулаговского руководства. Услышав эти имена, ей тут же принесли комплект чистого, выглаженного белья.
Долгое время девочка привыкала к нормальной жизни. Ведь она не умела ни жевать, не то что есть ложкой, ни говорить, ни ходить. Нелли несколько лет называла родителей Сергея Корнеевича папой и мамой. А когда освободился и приехал в Жешарт ее настоящий отец, Иван Корнеевич Вибе, она бегала по поселку и хвасталась: «А у меня два папы, один с усами, а другой без усов».
Удивляет то, что Ольга Харюкова поехала за ребенком, которого никогда не видела, не знала так же и ее родителей. Ведь могло получиться, что ей отдали бы любого другого. И снова мы видим здесь Поступок, один из тех, которые мы хотели показать в нашей работе.
Испытания, выпавшие на долю Ивана Корнеевича Вибе, отбытием десятилетнего срока заключения не закончились. После освобождения, оставаясь там же, в системе Вятлага (Кайский район Кировской области) на положении спецпереселенца, он стал директором лесопильного завода. На его беду в результате возникшего ночью пожара завод сгорел. Конечно, Ивана тут же арестовали, снова обвинив в контрреволюционной деятельности.

Около года просидел он в тюрьме под следствием. В конце концов обвинение было снято, и вскоре он переехал в Жешарт.

Воспоминания Елены Фаст, даже в непрофессиональном переводе, кажутся нам настолько законченным художественным произведением, что рука не поднимается сократить их. Мы оставили их почти без комментариев, только наиболее значимым отрывкам, приведенным в этой главе, решили дать названия.

Из воспоминаний Лены Фаст:

 «9-ого мая, когда мы все были на работе, нам принесли радостную весть, что война закончилась. Как счастливы были мы, что теперь, наконец-то, мы скоро вернемся «домой», или, по крайней мере, скоро воссоединимся с нашими родными и близкими, наступит время, которого мы ждали с такой надеждой и тревогой. Но, к сожалению, нас ожидало большое разочарование. Следующий месяц все продолжалось без изменений, мы так же продолжали работать. Затем нам объявили, что работа на этом месте закончена, и весь немецкий «контингент» будет перемещен в Татарию. Нас погрузили в товарные вагоны, и перевезли в район станции Клавлино, где нас снова ждала тяжелая работа по рытью траншей, с ломом и лопатой.
А перед Новым годом нас пригласили на официальное собрание, где зачитали постановление правительства, что теперь мы были сосланы в это место навечно. Любой из нас мог жениться или выйти замуж здесь, а если у кого-то был супруг в другом месте, то о нем надо было забыть. Наши дети и дети детей были сосланы сюда навсегда (Скорее всего, здесь Елена ошибочно упоминает Указ ВС СССР от 26 ноября 1948г. И в Указе, и в других воспоминаниях мы не нашли слов «об отмене существующих браков и семей». Возможно, такой была трактовка местных властей).

Я предпочла бы молчать о тех муках, которые вызвало это чудовищное сообщение. В конце концов, у кого нет тоски о родителях и детях?
Моим главным успокоением была мысль, что на этой земле нет ничего, что продолжается вечно, поэтому я не должна так сильно волноваться об этом. Так закончился этот год, и мы стояли на пороге нового.
1946 - Этот год принес мне несколько хороших сообщений. Сестру Августу освободили из тюрьмы в августе 1945 года, и она снова была вместе с моим ребенком, с моим Вилли. Затем сестра Мария получила вызов от своего мужа из Караганды. Потребовалось еще несколько месяцев, чтобы она действительно получила разрешение переехать к нему. Эти известия усилили мою решимость и надежду до того, что я решилась тоже просить разрешение на по-ездку к моему сыну. Я уже получила документ от должностных лиц деревни, что мой сын живет в большой нужде и совершенно один, и они просят, чтобы мать отпустили к нему, иначе он умрет, так как Августу снова выслали куда-то далеко.
Здесь я хотела бы пересказать последнее письмо Вилли ко мне:
«Добрый день, дорогая мама! Я живу хорошо, чего и тебе желаю. Тетя Августа сослана далеко. От нее нет никаких писем. Она будет там до осени. Я каждый день хожу на уборку урожая, и получаю 400 грамм хлеба. Сегодня мы не пошли, потому что идет дождь. А в воскресенье мы всегда остаемся дома. Я очень давно не получал писем от папы. Нам не позволяют уезжать отсюда, так что, если ты можешь, пожалуйста, приезжай сюда сама. Твой сын, Wilhelm Fast» (Письмо Вилли было написано им на немецком языке, мы приводим перевод).
У меня была большая надежда, что я получу разрешение на выезд, когда я относила заявление, однако мне ответили, что бумаги посланы органам, которые будут принимать решение. В июне я получила разрешение на покупку билета на поезд, но у меня не было никаких документов, удостоверяющих личность. Я уже была готова ехать и без документов. Я решила для себя, что или спасу своего ребенка, или умру при попытке сделать это. Я молилась Богу о поддержке и благословении на эту поездку.

Поездка за сыном.

13 июня, вечером, мы с Марией сели в поезд. У меня был билет, но не было никаких документов. Когда поезд отправился из Клавлино, мне хотелось петь вслух: «Да я приеду. Да я приеду. Да я приеду сегодня!» Мой ребенок должен услышать, что мама приедет к нему. В Уфе нам надо было сделать пересадку, и она прошла лучше, чем ожидалось, без сложностей. Где только было возможно, я пробовала прятаться позади Марии, и продолжала молиться о помощи Бога. В Челябинске нам снова предстояла пересадка, и я снова опасалась возможных трудностей. Эшелон из больших товарных вагонов шел в Петропавловск с шумящими, кричащими солдатами, возвращавшимися с войны. Они разрешили нам сесть в вагон, были очень вежливы и дружелюбны.
В Петропавловске мы жили целых пять трудных дней. Все поезда были переполнены, и не было никакой надежды на любое дальнейшее продвижение. Я начала терять всякую надежду, но моя сестра, как могла, успокаивала меня. Однажды очень рано утром я услышала, что порожняк для перевозки угля отправляется в Караганду. В большой спешке я вызвала сестру, которая была в комнате ожидания, и мы с другими пассажирами, всего около 30 человек, залезли в вагон так тихо, как только было возможно. Мы тихо радовались, когда поезд пришел в движение, и ехали до вечера, пока не остановились на станции Боровое. Мы боялись, что нас обнаружат, и все время напряженно прислушивались. Нас все-таки увидели, заставили выбраться наружу и отвели в милицию. Там проверили наши вещи и документы. Меня чудом пощадили, Бог услышал мои молитвы и внял им. Нас отправили на вокзал, и на следующий день нам вернули наши билеты и разрешали сесть на поезд и ехать дальше.

В Ак[...] (В английском переводе название населенного пункта написано, вероятно, с ошибками, мы не смогли определить его точное название.) мы разделились, и Мария отправилась дальше, а я оставила поезд. На восходе солнца мы прощались, и это было очень тяжелое расставание. Три с половиной года мы были вместе каждый день, а с этого времени наши пути разделились. Только надежда на скорую встречу с дорогими родственниками согревала меня.
26 июня рано утром, через две недели после начала поездки, прежде чем пастух погнал стадо на пастбище, я шла к деревне Кондратовка. К той, в которой умерли моя мать, брат и сестра, и где еще трое из моих родных все еще терпели нужду.
Пока я была в пути, примерно за 12 км до деревни, я встала на колени и молилась Богу от глубины души, чтобы он позволил мне найти моего ребенка и вернуться счастливо. Теперь я шла быстрыми шагами по дороге, и скоро увидела деревню. Тогда я снова воззвала к Богу, чтоб Он показал мне, где жил мой ребенок. Я боялась, чтобы о моем приходе не узнали в деревне, так как у меня не было никакого письменного разрешения получить моего сына. Тогда таких людей ловили, и обычно осуждали на 25-летний срок. Когда я вошла в деревню, то встретила казашку у ее хижины. Я спросила ее, где живет мой сын Вилли, что я пришла, чтобы забрать его. Она вскрикнула громко, и ответила, что он живет у нее. Это была та же самая хижина, где мы остановились, когда прибыли сюда в Рождество в 1941 году.
В очень простой «комнате», если можно так назвать это место, лежал Вилли, и спал на очень скудной кровати, совсем не догадываясь, что его мама сидит рядом с ним и плачет - после трех с половиной лет страдания и разлуки.

Он проснулся чуть позже, когда пришла Анна и громко закричала. Он пошел в мои объятия с некоторым усилием – совершенно голенький. «О, оденьте меня - я беспомощен - имейте жалость ко мне». Да, он был гол и беспомощен. Мы сидели вместе некоторое время. Наши эмоции нельзя выразить или описать.
Почти сразу же мы стали готовиться к возвращению. Как радовался Вилли рубашке и штанишкам, которые я привезла для него. Скоро пришел грузовик, который шел в Осокаровку, и знакомые сестры Марии взяли нас с собой. К вечеру мы снова были на вокзале, и началось возвращение, которого я боялась до отчаяния. В Осокаровке на рынке я купила молоко и хлеб и позволила моему ребенку съесть столько, столько он хотел. На ночь мы пошли к знакомым и впервые за долгое время, спали вместе в мягкой постели. Наши друзья сделали все возможное, проявляя гостеприимство, и мы даже съели по вареному яйцу каждый.
Вернувшись на вокзал, я пошла в билетную кассу. Меня глубоко беспокоило, что билеты продают только тем, у кого был пропуск или разрешение на поездку, а у меня не было ни того, ни другого. И я снова обратилась к Богу от самого сердца, и заклинала: «Боже, Ты знаешь, что у меня не было никакого злого умысла, моя тоска о моем ребенке вела меня, я хотела спасти его, пожалуйста, помоги нам!» И Он помог нам. Когда подошла моя очередь к окошку, я попросила, чтобы кассир дал мне один взрослый и один детский билет до Клавлино, и добавила, что у меня есть деньги.
Он глянул на меня на мгновение, потом в свою книгу, и спросил: «А, это там, где живут мордовцы?». «Да, да», - был мой ответ. В течение нескольких минут оба билета были у меня в руках. Как благодарна я была!
Мы попали на другой поезд, который не шел через Петропавловск. Наша первая пересадка была в Акмолинске. Здесь мой Вилли заболел. Его часто рвало, живот болел так сильно, что он едва мог сидеть. Он, вероятно, съел слишком много, я неосмотрительно не подумала об этом. Из Акмолинска мы доехали без всяких проблем до Карталы. Когда мы прибыли туда, комната ожидания, как и всюду, была переполнена. Так как у меня не было никаких документов, я всегда была настороже, чтобы не попасть под многочисленные в то время проверки, и не быть задержанной. Я приготовила, как могла, хорошую кровать для Вилли, поскольку я могла бы побыть и снаружи, даже под дождем, и пошла оформлять билеты. Когда я вернулась, мне сообщали, что медсестра из комнаты матери и ребенка отвела туда Вилли и передала, что, когда вернется мать, она должна была прийти к ним с билетами, которые они отметят. Без опасения, и с большой радостью я пошла к ней, потому что я знала, что «это - Бог». Без лишних вопросов билеты были отмечены, и мы могли ехать дальше. В поездах документы проверяли часто, и несколько человек, подобных мне, были схвачены и высажены. Я сидела позади двери с моим ребенком, и нас не замечали. Поскольку я молилась, Бог ослеплял их глаза. Так что в Челябинск мы прибыли благополучно.

В Челябинске я была потрясена огромным залом ожидания с очень большим количеством людей. На стене висела огромная картина с самыми счастливыми детскими лицами. На ней был изображен Сталин в окружении влюбленно смотрящих детей с цветами. Под изображением была надпись: «Спасибо нашему дорогому вождю Сталину за наше счастливое детство».(!!!)
Я уложила сына на скамье около комнаты матери и ребенка и пошла стоять в очереди, чтобы зарегистрировать билеты. Снова это была очень длинная очередь. Снова я «подняла очи горе», откуда я ждала помощи, и снова была услышана. Когда я подошла к окошку и сдала мой билет, кассирша попросила мой пропуск и свидетельство о рождении ребенка. Я сказала ей, что у меня нет ни того, ни другого, но я умоляю ее зарегистрировать наши билеты, и указала на скамью, где лежал сын. Она бросила на него только один взгляд, немедленно отметила билеты, и мы могли ехать дальше. Теперь мы были на нашем пути к Уфе. Предстояла еще одна пересадка. Здесь я набралась смелости, и обратилась в комнату матери и ребенка. И Бог снова помог мне.
5 июля мы достигли места назначения с Вилли, больным и усталым, но счастливые и благодарные, что наша поездка завершилась. В Клавлино мы встретили знакомых на грузовике с нашей работы, которые взяли нас с собой. Шел проливной дождь, и мы все промокли. Сестра Тереза с мужем встретили нас очень радушно. Все знакомые радовались за меня, что я была теперь вместе со своим ребенком. Вилли был очень слаб. Боли в животе и тошнота никак не отпускали его. Он тяжело дышал, подобно старому астматику, что вызвало у меня большое беспокойство и горе.
Мои друзья, которых я часто выручала, собирались в отпуск, первый с начала войны, со своими двумя детьми. Они попросили меня позаботиться об их доме на это время. Я с удовольствием согласилась, потому что тогда я действительно смогу позаботиться о моем ребенке. Они держали козу, и козье молоко сотворило чудо. Так мы прожили шесть недель. Было так хорошо, что я не хотела думать о предстоящих трудностях. Вилли наслаждался, когда я пела, а он декламировал одну песню за другой: «Я - Иисуса небольшой ягненок», «Доверьте Ему ваш путь», и другие
.
Однажды я сказала ему, что на сегодня хватит, я устала, и надо идти спать. Тогда он ответил с горечью в голосе: «Oпa (дедушка) никогда не сказал бы так».

Храните душу вашего ребенка бережно,
Один взгляд, одно слово из ваших уст
Проникает в его душу навсегда.
Один пример, одно дело может причинить ему вред.
Так что храните душу вашего ребенка чистой.

Когда после отпуска вернулись хозяева квартиры, то были удивлены внешностью Вилли. Они сказали, что не узнали бы его, если бы встретили на улице, потому что теперь он был похож на ребенка, а когда я сначала привела его, он напомнил маленького дедушку.
Наша жизнь снова изменилась. Пришла школьная пора, и мы перебрались в мордовскую деревню, в 3 км, где Вилли должен был идти в школу, а я должна была работать. Там мы жили у сестры Терезы. Когда мы шли, Вилли, счастливо подпрыгивая, сказал, что он любит учиться, и надеется учиться всю свою жизнь.
В сентябре меня вызвали в НКВД и сообщали, что получено разрешение ехать за ребенком. Я со страхом думала, как теперь показать, что мой ребенок уже со мной, что я ездила за ним без разрешения. Это закончилось еще одним скандалом. Но Бог снова проявил милость, и со мной обошлись не так грубо. Сколько нервов могло быть сэкономлено для меня, если бы они дали мне разрешение вовремя.


Кто знает, а может, и не было бы вовсе Вилли, не соверши мать поездку, не дожидаясь официального разрешения. Не соверши тот самый Поступок с большой буквы, право на который методично и жестоко власть пыталась отнять у простых людей, у своего народа.

Беспокойство о будущем, что мы будем есть, во что мы оденемся, иногда, казалось, сокрушали меня. Почему Бог не помог нам в этом? Или Он отвернулся от нас? Мое сердце часто было на грани отчаяния. Но я говорила себе – надо ждать Его времени.
В этом году мы редко получали письма от папы, однако мы постоянно помнили друг о друге. Так прошел 1947 год.
1948 - Год, в котором, конечно же, папа будет освобожден, и мы с Вилли с удовольствием поедем с ним в Караганду. Но человек предполагает, а Бог располагает. Я молилась много, но настоящий покой не приходил. В октябре мы получили открытку от папы. Он был на пути с севера, где провел 10 лет в лагере, в Сибирь, куда теперь он был выслан навечно. 17 марта с ним на работе произошел несчастный случай. Он попал между локомотивом и буфером вагона, и его правая нога от колена до верхней части была раздавлена. С этой искалеченной ногой он теперь ехал в Сибирь, в деревню Чумаково, в 60 км от железной дороги. О, как глубоко нас взволновали эти грустные новости, но у нас не было никакой возможности, чтобы помочь ему.
В ноябрьские праздники я занялась домом. Это дало спасение от безумия празднований. А с наступлением сумерек я дала волю слезам, и молилась Богу из глубин моего сердца.
Мое ежемесячное жалованье составляло 250 рублей. Один пуд картошки стоил 150 рублей. Я много вязала в те ночи. В ноябре, 9-го, мы послали 100 рублей отцу. Он получил их во время самой большой нужды. Теперь папа начал работать, чтобы получить разрешение для нашего приезда. Для нас это означало «ждать».
1949 - В мае 1949 года, к нашей радости, мы с Вилли получили собственную комнату, до сих пор мы жили в одной комнате с соседями. Как хорошо было иметь нашу собственную кровать, и все остальное. Однажды в августе, когда я пришла домой с работы, меня вызвали в НКВД и сообщили, что теперь нам разрешали ехать и соединиться с отцом. Мне позволили уволиться к 1 сентября. Когда я уволилась, то пришла к ним снова, за разрешением на поездку. Меня потрясло, когда мне сообщили, что я могу ехать только как заключенная. Нас отвезут на станцию, и посадят в вагон с заключенными. Мне сказали: «Вы не должны бояться, через четыре дня Вы уже будете с вашим мужем».
Если папа страдал как заключенный в течение 10 лет, неужели мы не способны потерпеть четыре дня? И мы согласились ехать.
10 сентября Вилли перестал ходить в школу, и мы ждали нашего отъезда каждый день. Дядя Леня сделал мне чемодан из ящика из-под чая, и еще соорудил коробку. Чемодан мог закрываться, и я очень гордилась таким богатством. Я сложила все наши самые лучшие вещи в чемодан, включая некоторые цветные одеяла, которыми я надеялась украсить наш дом. В коробку я положила нашу зимнюю одежду, кое-какие книги и мою небогатую кухонную посуду. В кастрюли мы положили зеленые помидоры из нашего собственного огорода. Папа обязательно должен попробовать эти помидоры. Теперь мы были готовы к поездке.

Дорога к мужу.

В сентябре, 18-го мы снова ехали на грузовике на станцию Клавлино, под охраной конвоира. Сестра Тереза с мужем и почти двухлетней дочкой Люсей провожали нас. Поезд пришел только вечером, на закате.
Когда я увидела его вблизи, я испугалась и забеспокоилась, хотя не имела никакого представления о том, какая поездка ждет нас впереди. Чтобы сдать мою коробку в багаж, я приобрела детский билет, как конвоир проинструктировал нас, и успокоил меня тем, что вся поездка будет почти бесплатной. Как не права я была. Мы взяли наш чемодан и мешок с продуктами, и подошли к поезду. Нам открыли дверь, а затем заперли ее за нами. Теперь мы сидели, мать и ребенок, за решеткой, а вооруженные люди рассматривали нас осуждающе.
Поезд отбыл, и утром 19-го мы прибыли в Уфу. «Черный ворон» ждал нас, и мы все вошли в него. Куда нас везли? Мы ничего не могли видеть. Внезапно машина остановилась, нас всех вывели и очень быстро завели в тюрьму. Все наши вещи были проверены, а продукты отобраны. Теперь мы сидели в камере с женщинами, осужденными за разбой и убийство. Вилли покорно и горько плакал. Еще в тот же день нас забрали отсюда. Мы снова сели в «Черный ворон» и возвратились на станцию. Снова сели в поезд, но теперь мы сидели со многими другими заключенными. По прибытии в Челябинск, мы только пересели с одного поезда на другой. Самым ужасным было для меня, когда здесь они забрали Вилли от меня и поместили его с мужчинами.
Я думала, что я не выдержу этого. Плач и просьбы не помогали. Несколько вооруженных людей пришли и потребовали открыть мой чемодан. Я умоляла их не забирать чемодан, что мы едем к моему мужу, и что я на самом деле не была заключенной. Для них это было как шутка. Когда я открыла свой чемодан, они вытащили все вещи, и бросили их рядом. Увидев одеяло, подняли его, и, смеясь, сказали: «Смотрите на нее, она думает, что будет жить». Затем ушли с чемоданом и сказали, что используют его на растопку. Как только могла, я упаковывала мои вещи в простыни, так как не хотела их терять, это было все наше имущество. После этого мне стало совсем плохо, и соседка, тоже немка, заботилась обо мне, как только могла. С благодарностью и любовью я вспоминаю ее.
Так мы прибыли в Новосибирск, и я надеялась, что, возможно, папа встретит нас там. Это было вечером. Мы с Вилли были последними, кого вызвали из вагона. Снова мы сели в «Черный ворон», и поехали далеко в город, или за город, я не знаю, потому что мы не могли видеть ничего. Здесь нас поместили в очень большую тюрьму, в камеру смертников. Мы были там до утра и перенесли неописуемый страх. Утром нас снова вызвали, мы набились в «Черный ворон», и нас перевезли в другую тюрьму. Здесь мы встретились с другими пассажирами из поезда. В камере нас было очень много. Мне позволяли быть с Вилли каждый день, когда нас вводили во двор на прогулку. Однажды мы встретили немца, с другой стороны забора, который наблюдал за нами. Он сообщил мне, что, когда они забрали Вилли от меня в поезде, он заботился о нем, и защищал его столько, сколько возможно. Я знаю, что это был Бог, который заботится о нас в наших самых тяжелых проблемах.
Мы пробыли в этом месте в течение 12 дней. Последним утром там мы встретили Наташу Валь, нашу родственницу. Такая встреча в тюрьме – особенная радость. Она была привезена на одну ночь раньше с этапом.
В тот день нас с другими заключенными построили в колонну и отправили на вокзал. Впереди, по сторонам и позади нас шли вооруженные люди с собаками. Мы почти бежали по многочисленным улицам. Если случалась остановка, мы должны были становиться на колени и смотреть вниз. Однажды я услышала голос на другой стороне улицы: «Посмотри, такой маленький мальчик и уже преступник». Нас приняли за уголовников.
На станции мы снова долго стояли на коленях около путей, прежде чем нам позволили забраться в поезд. Теперь нас везли в Барабинск. Со станции - снова в тюрьму.
Здесь все было в таком ужасном состоянии, что только те, кто видел, что такое бывает, могут представить, что там было. Меня поместили в женскую камеру, а Вилли снова забрали от меня. Когда нам принесли обед, я снова стала умолять, что нам должны позволить есть с моим ребенком, и удивительно, но нам дали такое разрешение. Мне позволили выйти, и Вилли пришел ко мне. Мы сидели прямо на угле, в угольном складе, и ели наш обед вместе. О, как счастливы мы были оттого, что мы снова были вместе. Мы сидели очень тихо, обнявшись, с опасением, что нас снова разделят.
Мы просидели так на угольной груде до вечера, когда нас снова вызвали, чтобы построить в колонну. В каждом месте я думала, что наша поездка, наконец, закончится, и папа встретит нас. Но снова нас посадили в поезд. На этот раз вагон был без решеток, и можно было сидеть на скамьях свободно. Этот поезд привез нас в Куйбышев (Новосибирской области). Здесь нас снова поместили в тюрьму.
Когда в очередной раз нас с Вилли снова хотели разделить, я кричала так громко, как только могла. Мы держали друг друга за руки, я была готова быть застреленной, сидеть в самой плохой камере, мертвой или живой, но быть вместе с моим сыном. Я очень боялась. Нам позволили войти в пустую камеру, где мы просидели следующие 12 дней. Здесь нас заели клопы, мы совсем ослабели и стали почти безразличными к происходящему. Каждый день нам позволяли немного гулять на свежем воздухе, что хоть немного восстанавливало нас.
Однажды во время обеда дверь камеры открылась, и мы поспешили наружу. Теперь нас снова торопили криками. Выпустив партию из тюремных ворот, нас гнали по улицам, и мы неслись через весь город. Я не могла бежать так быстро, к тому же в руках несла пакет с нашими вещами. Так как мы не хотели терять группу из виду, Вилли бежал за ними, а потом возвращался и помогал мне донести вещи до места, где нас устроили на ночлег.
Рано утром на следующий день мы пошли в Чумаково через болота, кустарник и луга с одинокими деревнями. Двое вооруженных людей, четверо заключенных и мы. С нами шла телега, и большую часть пути мне и Вилли разрешали сидеть на телеге, за что я была очень благодарна. В одной из деревень мы переночевали, а следующим утром продолжили поездку.
19 октября днем ( 32 дня!!! ) мы достигли деревни Чумаково, в которой, как предполагалось, жил наш папа, которого мы не видели в течение 11 лет, 3 месяцев и 8 дней. Когда мы дошли до отделения милиции, старший конвоир сказал мне, что теперь я свободна, и могу идти и искать своего мужа.
 В отделении просматривал документы папин сосед по комнате. Он спросил меня, кто я такая. Когда же я назвала ему свое имя, он крикнул на улицу, и сжал свою голову руками. Вбежала маленькая девочка и предложила отвести нас туда, где папа работал. Вилли остался с нашими вещами, а мы пошли, это было недалеко. Когда мы пришли к лесопилке, девочка сказала, что это здесь.
Я стояла какое-то время, рассматривая рабочих, и мне показалось, что Генриха нет среди них. Внезапно кто-то выбежал, крича - «Лена!». Мы обнялись и немедленно возвратились к Вилли, увидев его издалека, бегущего к нам. Он бросился прямо в руки отца с криком «папа».
После короткого разговора с милиционером папа повел нас в свою «квартиру». Она была не намного лучше, чем тюрьма. В маленькой кухне, где мы должны были жить, жили еще несколько человек, но, по крайней мере, мы были теперь все вместе, а это и было тем, чего мы хотели так долго, и нам можно было свободно перемещаться по поселку.
На следующий день папа собрался на станцию за нашим ящиком, а мы с Вилли пошли в школу. Когда учитель увидел несчастного мальчика и его бедную мать, и когда он проверил его подготовку, то заколебался брать его в школу. Однако директор велел взять мальчика.
Как тяжело было нашим сердцам все это время, насколько трудно постоянно чувствовать неприязнь, презрение и насмешки. Мы легко забываем слова: «Будьте готовы склониться как Иисус Христос, который, будучи Богом, смирил себя, и покорно принял смерть на кресте». И сделал Он это потому, что Он любил нас, и для того, чтобы освободить нас от наших грехов, и спасти нас на всю вечность.
На следующий день папа вернулся с ящиком, и неожиданно оказалось, что все было не повреждено, за исключением того, что помидоры, конечно, сгнили, и папа выбросил их немедленно.
К Новому году мы дважды сменили жилье. Мы праздновали Рождество в очень маленькой комнате, через которую днем ходили хозяева, но ночью мы оставались одни. У нас были гости, мы ели нашу скудную пищу все вместе и были очень счастливы. Мы пели Рождественские песни, говорили о прошедших годах и о том, как много Бог сделал для нас, и вспоминали тех, кто не дожил до этих дней.
Дорогие мои дети, вы спросите меня: «такими были 10 лет, которые помнит мама, а что было с папой?» Вы все читали книгу «Один день Ивана Денисовича». Так вот, у папы было три тысячи семьсот сорок пять таких дней.
Отсюда наш путь продолжался вместе, и так мы начали год 1950-й.

Все вместе.

1950 - 4-го марта все мы вместе праздновали 45-ый день рождения папы. Не было никаких гостей и никаких пирогов, но мы были вместе. Вилли выучил для такого случая поэму. Мы жили уже на четвертом месте. Нам принадлежал очень маленький уголок. Началась весна, а с ней пришли новые надежды. Нам выделили маленький участок земли для строительства дома. Мы корчевали старые корни деревьев и готовили грядки для растений. О, это принесло большую радость моему сердцу. В апреле Вилли заболел корью, и несколько дней пропустил в школе. В школе он уже был популярным, потому что учился хорошо. К этому времени мы уже переехали в пятый раз. Здесь папа сделал нашу первую мебелью, маленький кухонный шкаф, который мне очень понравился.
20 мая мы установили четыре колышка, вырезали дерн и начали копать землю под строительство своего дома. Каждый день после работы мы шли всей семьей на строительный участок. В течение дня Вилли обычно копал яму, а вечером мы клали стенки. Когда пришло лето, мы снова были должны освободить место, где мы жили, и теперь мы переехали жить в баню неподалеку от нашего строительного участка. Когда хозяева собирались топить баню, мы выносили все наши вещи наружу. Когда шел дождь, все намокало, но мы должны были терпеть. За жилье мы платили всего 50 рублей в месяц.
17-го июля наш дом был почти закончен, и мы перебрались в него с огромной радостью. Крыша была закончена, и стены штукатурены. Три окна и дверь были все еще только отверстиями в стене. Мы положили половые доски поверх отверстия в погреб и поставили на них кровать, а потом мы пели, благодаря Бога. Мы испытывали такое огромное удовольствие, вероятно большее, чем император в своем дворце. В конце концов, теперь мы могли избавиться от ужасных паразитов за многие годы в чужих местах. Но оставалось все еще очень много работы, чтобы делать ее каждый день.
9-го августа в 3 часа ночи у нас родился сын, но он умер, так и не открыв свои глаза на этот злой и греховный мир.
Мы продолжали работать дальше, и в сентябре наш дом был закончен. Окна, дверь, печь, побеленная известью, деревянный пол. Я украшала нашу комнату с большим удовольствием. Мои мысли, мое сердце радовалось: у меня есть дом, у меня есть дом! Я вспомнила, как несколькими годами раньше я сидела весной и пела песню: «я хочу идти домой, я хочу идти домой». Теперь мы были очень счастливы и благодарны. Бог действительно сделал много хорошего для нас, и теперь мы были уверенны, что наш дом будет домом для бездомных. И, на самом деле, скоро Лена Пеннер с дочерью и внучкой перебрались в наш дом до следующего лета, когда они планировали построить дом подобно нашему. Так мы прожили зиму. После основной работы папа работал на своем верстаке, Лена Пеннер шила, а Вилли готовил уроки 7-го класса. Времена были трудными, но и счастливыми. Мы пели, читали Библию и молились, но у меня не было полного покоя.
1951 - Этой весной мы работали на своем огороде, сажали картофель, овощи и подсолнечник. Это была настоящая радость, видеть, как все цвело. В начале сентября Лена Пеннер перебралась в собственный дом. Теперь мы жили близко друг от друга, и все же отдельно. Как хорошо было осенью копать собственный картофель. Как хорошо Бог заботился о своих детях.
18 октября, в полдень, родился наш второй сын, которого мы назвали Виктором. Он рос и развивался к нашей радости, несмотря на скудную пищу, которая была у нас.
1952 - Большую радость и успокоение приносил мне мой младенец. Папа и Вилли тоже были счастливы. Постепенно папа перестал постоянно ожидать ареста, и становился счастливым отцом.
В апреле Вилли серьезно простудился. Его положили в больницу, и когда ему стало немного лучше, его отвезли за 60 километров, в Куйбышев, и, сделав рентген, определили пневмонию. Снова появилось много волнений и забот. Бог помог и здесь тем, что папа стал зарабатывать намного больше, чем когда-либо, и мы могли покупать некоторые вещи, которых у нас не было прежде: сало, масло, мед, яйца и молоко. Кроме того, у нас было много овощей с нашего огорода, начиная от редиски, и кончая помидорами с наших 36 кустов, которых было больше, чем мы могли бы вообразить. Все это было богатым благословением от Бога. К осени Вилли снова проверили и признали здоровым. О, мой дорогой, дорогой Вилли, сколько я боялась за тебя.
1953 - В начале этого года Витя научился ходить, что доставляло нам много радости. Вилли закончил 9-й класс. Во время летних каникул он работал два месяца, и заработанных денег хватило на костюм и пальто.

Иван Яковлевич Фаст (1886-1981)

Брат Ренаты Яковлевны Фаст, бабушки Сергея Корнеевича. Миссионер, священник. Еще до революции получил высшее духовное образование в библейской школе в Швейцарии. В 1954–1966 гг. жил в Тимертау, посещал верующих в Казахстане, Киргизии, Сибири и на Кавказе, способствовал образованию многих религиозных общин.
В нашем узком кругу мы очень приятно отпраздновали Рождество, Сочельник и Новый Год. Иван Фаст посылал нам свои проповеди, которые были источником большого благословения. Мы начали просить о том, чтобы Бог позволил нам добраться до такого места, где можно будет слушать проповеди, в конце концов, для Него нет ничего невозможного. Мы понятия не имели о том, как это могло произойти, но все эти годы мы ощущали голод и жажду братства с другими Христианами.

1954 - В этом году Вилли закончил 10-й класс - теперь куда? Он очень хотел идти учиться в университет в Томске. Как пугающе и даже невозможно это казалось нам. Будь моя воля, я никогда не позволила бы ему отделиться от меня, как это произошло когда-то там, в тюрьме.

Псалом 1

1. Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых и не стоит на пути грешных, и не сидит в собрании развратителей;
5. Поэтому не устоят нечестивые на суде, и грешники – в собрании праведных.
6. Ибо знает Господь путь праведных, а путь нечестивых погибнет.
Мы дали наше согласие, потому что не хотели противиться тому, чего он хотел. В начале июля мы проводили нашего старшего сына, и он поехал в новые края. При нашем расставании мы просили для него защиты Бога. Папа переписал для него первый псалом и попросил, чтобы он отнесся к этому серьезно.

Весной мы купили маленького поросенка, впервые за эти трудные годы. У нас уже были 4 курицы и петух. Витя, которому было уже 2 года и 9 месяцев, должен был пасти свинью и кормить цыплят, и делал это с удовольствием. В лесу в этот год удался большой урожай ягод.
Вилли успешно сдал вступительные экзамены и был зачислен в Университет, но от забот и волнений снова заболел пневмонией. Иногда мне казалось, что я не вынесу всего этого. Много ночей я провела в слезах и молитвах.
22 ноября навестить нас приехал Абрам Фаст, о котором мы ничего не слышали, начиная с 1938 года. Это была большая радость (Абрам Фаст – Иван Корчагин, историю которого мы рассказали раньше).
15 декабря мы зарезали нашу свинью. После этого папа наконец-то оправился от последствий лагеря.
22 декабря в 6.30 утра родился наш Генрих. Какую радость приносит такой маленький ребенок, когда мы принимаем это, как подарок от Бога.

Здесь мы снова существенно сократим авторский текст. Отметим только, как много родственников, после снятия ограничений на поездки, постоянно приезжали в гости к семье Фаст, и как сами Фасты при малейшей возможности старались побывать в гостях у других родственников. Разбросанные по всей стране они всей душой стремились сохранить и поддерживать родственные связи и духовное общение. Никакие стесненные бытовые условия не были помехой для этого.

1955 - Осенью прибыл новый этап заключенных, в котором были несколько проповедников. Мы приняли двоих из этих бездомных в наш дом. Они жили в маленькой комнатке, которую мы пристроили для этой цели. Теперь всю зиму у нас проходили службы в нашем собственном доме два раза в неделю.
1956 - Весной наши два проповедника были реабилитированы, и им разрешили возвратиться домой. Время от времени мы слышали о высланных, подобно нам, и получивших свободу. На земле ничто не вечно, так и эта «вечная» ссылка приходила к концу. Этой зимой у нас была корова, и всю зиму мы пили свежее молоко, которое было очень полезно для всех нас.
В августе мы получили сообщение из Москвы о реабилитации папы, его 10-летнее заключение прощалось, то есть он признавался невиновным. Нам разрешалось переезжать, и можно было рассматривать нас как свободных граждан. В ноябре папу даже послали в Новосибирск на три месяца на курсы машинистов электростанций. Я осталась одна на всю зиму с моими малышами и хозяйством: корова, теленок, овца, коза, гуси и цыплята.
Так начался для нас следующий год.
1957 - В Новосибирске папа бывал на церковных службах и познакомился со многими христианами, говорившими по-немецки. Много людей становилось новообращенными, особенно молодежь. Это было как глоток воды после долой засухи. Как Бог любит людей. Я очень радовалась таким новостям.

После восьми лет, прожитых в Чумаково, семья Фаст переехала в Усть-Каменогорск, Восточно-Казахстанской области. На переезд непосредственно в Караганду не хватало средств. Тяга к воссоединению с братьями по вере толкала их на преодоление любых бытовых трудностей.

О, что за радость была в первое воскресенье услышать провозглашение слова Божьего, и принять участие в служении с общиной после 24 лет. Как могли бы мы вообразить, что это будет возможным снова, чтобы слышать слово Божье открыто, на нашем родном языке? Был ли это ответ на наши просьбы, и просьбы многих других Христиан? С Богом ничто не невозможно.
1958 - Мой маленький Heini (Генрих) часто серьезно болел. Мы посещали здесь церковь и стали членами маленькой Российской церкви. Они дали нам много благословений, но также принесли и много затруднений. Мы очень хотели все эти годы, как и наши родные в Караганде, слышать речь на нашем родном языке, и воспитывать наших детей с нашими людьми. Здесь бы они обеднели.
1959 - Вилли учился на последнем курсе, и перед ним стоял вопрос: что делать в будущем. Он решил поступить в аспирантуру и учиться еще три года, мы одобрили его выбор.
1960 - 20 марта мы праздновали нашу серебряную свадьбу с немногими гостями. Даже притом, что празднование проходило в узком кругу, мы были очень удивлены большим количеством поздравлений издалека и отовсюду.
Тем летом папа, впервые за 25 лет взял отпуск и совершил поездку с Витей в Кулунду, Караганду, Алма-Ату и Талды-Курган. Всюду они посетили дорогих родственников. В Алма-Ате он сильно заболел, и был вынужден остаться в постели. Когда они приехали домой, и мы встретили их у поезда, он шел на костылях. К Рождеству Heini снова заболел пневмонией.
1961 - В конце января мы на целых четыре месяца расстались с нашим маленьким Heini. Он с другими детьми уехал в клинику в Боровое. Было очень трудно расставаться, но нам сказали, что ему необходимо получить лечение.
В апреле начался капитальный ремонт нашего барака, а после ремонта мы получили отдельную комнату и кухню, собственный вход и маленький палисадник под нашим окном. Это было весьма хорошо. В конце мая мы могли ехать и забрать домой нашего ребенка. Когда я добралась до станции в Боровом, мне вспомнилось время 15 годами ранее, когда я также ехала за своим сыном и застряла в этом же самом месте. Но теперь я ехала как свободный человек, могла идти и получить свое дитя.
1962 - Весной Генрих стал жаловаться на боль в левой ноге. При осмотре у него определили туберкулез кости и предложили госпитализировать его на три года. Та больница была в трех часах езды на поезде. Наше решение сопровождалось мучительными сомнениями и борьбой. Мы взывали к Богу, и просили Его не столько о его физическом состоянии, сколько о духовном.
Вилли закончил аспирантуру, и остался в Томске в университете, как математик. Генрих начал свой первый класс в больнице, на больничной кровати. Привязанный к ней в шести местах, он учился читать и писать.
1963 – В последние дни марта я взяла свой первый отпуск, и поехала в Томск, чтобы навестить Вилли. В июне мы смогли забрать Heini после того, как он пролежал там ровно год. Бог ответил на наши просьбы и молитвы. Мы благодарили и восхваляли Его.
Но дьявол преуспел в распространении злых семян в сердце ребенка. Теперь он старался отвернуться, когда мы молились или когда я пробовала рассказывать ему библейские истории. Мы снова совершали пылкие молитвы Богу, который слышит своих детей. Так продолжалось до осени. Однажды, когда мы читали историю Иосифа, где его братья продали его, сын громко вскрикнул и попросил, чтобы мы начали сначала. Он снова хотел слышать все. После этого он был самым устремленным учеником воскресной школы.
1964 - Я не помню особых подробностей. Наш Вилли приезжал из Томска, и мы были счастливы быть вместе, потом он ненадолго полетел в Караганду со своим младшим братом.
1965 – Я встретила его во время молитвы
В начале февраля папа первый раз поехал в Томск, чтобы навестить Вилли, а я осталась работать. 21 февраля мы получили письмо от Вилли о том, что он нашел невесту, и они уже назначили свадьбу на 17 марта, на день нашей свадьбы. Мы очень хотели видеть наших детей счастливыми. Мы знали, что истинное счастье и настоящую радость можно найти только в Иисусе Христе. Поэтому мы торопим Вас, наши дорогие дети, не ищите удачу в мире, это тщетно.
К этому времени мы окончательно решили переезжать в Караганду. Мы стремились жить возле своих людей и слышать слово о Боге на языке наших родителей. Мы молились об этом в течение многих лет, и решили, что теперь время пришло.
Бог позаботился о нас сверх наших ожиданий. В Караганде мы смогли купить небольшой домик, примерно такой же, какой был у нас. В церкви приветствовали нас словами Евр. 13:14 «Ибо не имеем здесь постоянного града, но ищем будущего». Какими богатыми мы чувствовали себя, несмотря на нашу бедность.
Теперь мы живем здесь почти 10 лет.
Мы всего лишь паломники на этой земле, чему свидетельствуют наши прожитые вместе 40 лет, но мы знаем, что Бог подготовил нам место на небесах, где мы будем видеть Его вечно.

...

1974 - Дорогие мои дети и внуки, я хочу закончить свои воспоминания словами из Пс. 70;7-8, 17-18.

Для многих я был как бы дивом; но Ты твердая моя надежда.
Да наполнятся уста мои хвалою, чтобы воспевать всякий день великолепие Твое.
Боже! Ты наставлял меня от юности моей, и до ныне я возвещаю чудеса Твои.
И до старости, и до седины не оставь меня, Боже,
доколе не возвещу силы Твоей роду сему и всем грядущим могущества Твоего.

И затем также Пс. 89; 10:

Дней лет наших семьдесят лет, а при больше крепости восемьдесят лет;
и самая лучшая пора их – труд и болезнь, ибо проходят быстро, и мы летим.
Мы идем домой, к дому отцов наших, и кто знает, может быть, это будет завтра.

Эти воспоминания были написаны Еленой Генриховной Фаст, внучкой Вильгельма Вибе, в 1975 году, ко времени 40-летия свадебной годовщины. Лена и ее муж Генрих Фаст провели свои последние годы в Караганде, в Казахстане. Они жили со своим сыном Виктором и его семьей до самой смерти в 1991 и 1992 году.
Сколько страданий выпало на хрупкие плечи Елены Фаст. Как она вынесла все несчастья и беды, болезни и потери близких людей, репрессии и унижения, бесконечные переезды? Что же помогло ей?
Как много для нее значила вера в Бога. Не раз «Он отворачивался» от нее, забирал самое дорогое в ее жизни: мать, сестру, маленькую дочь Helene. И только вера в Бога помогала ей в трудные минуты, например, когда она рискнула поехать за своим Вилли. Сила духа, вера в Бога и надежда на лучшее помогли ей справиться с жизненными сложностями. Вызывает восхищение и уважение поступок Елены Фаст, когда она, несмотря на все запреты, поехала за сыном. И ее своевременный приезд спас его от смерти.
В своей истории она обращается к трем своим сыновьям, Вильгельму, Виктору и Генриху.

Немного о каждом:

Первенец Willi (Вильгельм Фаст, 1936-2005), стал доцентом математики в Томском университете в Сибири. Его жена Нина была доцентом астрофизики в том же самом университете. Оба долгое время занимались изучением последствий падения Тунгусского метеорита, упавшего в Сибири в 1908 году.
Вильгельм был из тех, кто жил не по лжи. Не всегда, не везде он мог говорить правду, но всегда и везде – не лгал. Была и другая изюминка: он любил людей, был очень сердечным.
У Вильгельма было много друзей в диссидентских кругах Москвы и Томска. Был знаком с А. Солженицыным. В те годы Вильгельм не выступал открыто, но и не участвовал в коммунистическом просвещении студентов, что должен был делать каждый преподаватель.
Во время одного из процессов по делу друзей - диссидентов, лишенных свободы, было частное определение суда и по Вильгельму, после чего он был уволен с работы. После этого работал дворником, во дворе университетского дома, в котором жил. Утром коллеги преподаватели, идя на работу, приветствовали бывшего доцента - дворника. Так продолжалось шесть лет.
А потом – новое время. Вильгельм в 1989 году был реабилитирован, восстановлен доцентом в университете, с абсолютным перевесом победил на выборах и стал депутатом областного совета.
В страну вернулся А.И. Солженицын. Семья Фаст принимала его в Томске, когда он проезжал из Владивостока в Москву.
Со времен перестройки Вильгельм – активный участник и сопредседатель Томского отделения общества «Мемориал». Жена Нина и сын Михаил, ставший священником, раскрывают колоссальный материал по репрессиям в Томской области. Издают книгу «Нарымская голгофа», а отец Михаил, сын Вильгельма, защищает на основе собранного материала кандидатскую диссертацию в Московской Духовной Академии. Как и раньше, вся семья живет одним делом.
Вконец обессиленный болезнью, шестидесятисемилетний Вильгельм был уволен из областной администрации в 2004 году. Закончилось время бурной деятельности, когда он активно помогал людям. Больше он уже не мог, здоровье угасало стремительно.
А где была душа Вильгельма? Какими путями шла-пробивалась она в этой жизни? Какова была его вера? Сначала была вера родителей меннонитов. Позднее – фактически атеист. Его истина была в научном познании мира и в праведности, которая никогда не оставляла его.
Крестился в 2002 г. (дата неточная) в православной церкви с сохранением имени Вильгельм. И в православии Вильгельм никогда не стыдится своего меннонитства, своего неправославного имени.
Вильгельм Генрихович Фаст умер 31 января 2005 года.

Виктор
(Viktor Fast, 1951), в начале 1990-х г., после смерти родителей, эмигрировал в Германию и живет со своей семьей в городе Frankenthal. Был назначен миссионером в Россию от меннонитской церкви в Германии, и много времени проводит в поездках по многим регионам Рос-сии и бывшего Советского Союза, проводя миссионерскую деятельность.
Именно Виктор Фаст был организатором встречи в Германии в 2002 году выходцев из Алек-сандерталя.

Генрих, Heini (Heinrich Fast, 1954, H60), несмотря на успехи в учебе, в конце четвертого курса был исключен из Карагандинского университета за религиозные убеждения, но в том же году восстановился в Томском университете. Был сотрудником кафедры теоретической физики, откуда снова был изгнан в 1978 г. за веру в Бога. А затем... путь в Православную Церковь.
Теперь он – отец Геннадий, настоятель Енисейского Успенского храма, благочинный Енисейского округа православных церквей Красноярско-Енисейской епархии.
В округ входят любимый им город Енисейск с близлежащими поселками, таежные селения по реке Ангаре: Северо-Енисейский, Туруханск, Игарка, Дудинка, Норильск. «У белых медведей побывал», - так шутливо говорит иногда отец Геннадий. Да, это край ссыльнопоселенцев, старообрядцев, невольников, а позднее романтиков, любителей и искателей приключений. Но и край сильных духом и телом людей.
Отец Геннадий заочно окончил духовную семинарию в Троице-Сергиевой лавре и Московскую Духовную Академию, где в 1995 г. защитил диссертацию на степень кандидата богословия по кафедре Священного Писания Ветхого Завета. Автор многих книг, в том числе энциклопедических трудов «Толкование на книгу Песнь Песней Соломона» (2000) и «Толкование на Апокалипсис» (2004). Преподает курсы «Основное богословие» и «Православный катехизис». В 2004 г. награжден орденом преподобного Сергия Радонежского.
Несет он слово Божие и за колючую проволоку, к заключенным строгого режима, исповедует и причащает их.
Занимается педагогической деятельностью. В настоящее время он преподает в Енисейской Православной прогимназии. В школе № 1 г. Енисейска для учащихся 1 - 4 классов дает уроки по Библии. В 11-м классе преподает курс космологии. В Енисейском Успенском храме проводит богословские чтения, преподает также на курсах богословия в г. Красноярске.

Уже в декабре 2006г., заканчивая эту работу, мы с радостью узнали, что в Енисейске заканчивают компьютерный набор «Воспоминаний Елены Фаст» ее внуки, дети отца Геннадия, профессионально переведенный ее внучкой Еленой, дочерью Вильгельма.



Заключение.

Заканчивая работу, мы задаемся вопросом: «Выполнены ли поставленные нами цели?» Нам кажется, да.

Во-первых, мы рассмотрели наиболее трагический период в истории России на примере одной большой семьи Вибе.
В конкретных лицах, в конкретных поступках потомков рода Вибе можно увидеть, как жили в то время российские немцы. Какие трудности, лишения и унижения пришлось им пережить: раскулачивание, репрессии 1937-1938 годов, трудармию, «вечное» поселение. Они теряли самое дорогое – своих близких, одного за другим. Кто-то умирал от болезней (учитывая условия их жизни, это не удивительно), кого-то расстреляли (советская власть не жалела ни детей, ни женщин, не говоря уже о мужчинах), кто-то голодал, и каждый кусок хлеба был большим праздником.
До начала работы мы, наверно, как и многие до сих пор, не подозревали об ужасах, происходивших в то время.
Изучив имеющиеся материалы, погрузившись в них, мы поняли, что история конкретной семьи может быть очень обширной. Мы только прикоснулись к родословному дереву семьи Вибе, открыли, прежде всего для себя, только некоторые его «веточки».
Ясно увидели, что работа требует своего продолжения.

Во-вторых. Любая подобная работа требует выхода. Хорошо, что ее уже читают наши друзья, знакомые, одноклассники и учителя. Но этого нам уже кажется недостаточно. В школе существует лекторская группа, которая выйдет с беседами, основанными на этой работе, в классы. Данная работа позволит участвовать в научно-практических конференциях, проводимых в нашем городе.
Проявила к ней интерес Е.Н. Потолицына, работник Национального музея Республики Коми, и предложила участвовать в строительстве республиканской выставки, посвященной истории российских немцев. Материалами заинтересовался М.Б. Рогачев, главный редактор мартиролога «Покаяние», издающегося в республике.

В-третьих.  Мы не ставили перед собой цели ответить на вопрос: почему и как такое могло произойти? И еще более серьезный: как и что надо делать, чтобы повторение подобного стало невозможным? Пусть профессиональные историки и политологи дадут на них ответы.
Наша цель – собрать и оформить имеющиеся материалы, донести их до современников, и тем самым сохранить память о страшных событиях XX века, о людях, прошедших эти испытания, и миллионах безвинно погибших. Открыть глаза тем, кто не знает историю нашей страны с этой страшной, трагической стороны.

В-четвертых. Прочитав эту или другую подобную работу, не будут русские, православные, люди шарахаться от слов «баптист», «меннонит». И не станут появляться в наших городах надписи на стенах домов «Россия для русских», обрамленные свастикой.

Увы, любая работа имеет рамки. А сколько осталось неразобранного, необработанного, а еще больше неисследованного, даже по этой, отдельно взятой семье.

1. Не вошли в нашу работу неопубликованные воспоминания о трудармии Анны Вибе-Гамм (Anna Wiebe, 1911-1998), двоюродной сестры Корнея Корнеевича Вибе. Весной 2006 года Сергей Корнеевич получил письмо из Германии от ее дочери, Эрны Хильдебрандт (Erna Hamm, 1947). Вот и еще одна родственная связь возобновилась, благодаря «дереву».
И есть надежда, что удастся получить новые материалы и о той «веточке».

2. Перед самым Новым годом Сергею Корнеевичу из Германии позвонила двоюродная сестра, Ольга Бехтле, и порадовала новостью, что, наконец-то, там записаны на магнитофонную ленту воспоминания 95-летней Анны Зуккау (Anna Wiebe, 1911), родной племянницы его деда. Значит надо переводить их на русский язык, это в первую очередь наша, российская история.

3. Уже в конце декабря, завершая нашу работу, в книге «Наказанный народ», на стр. 195, мы прочитали абзац:
«В поселке Холмолеево в марте 1938 г. арестовано 70 спецпоселенцев из Куйбышевской области. Обвинение: 22 человека осуждены к лишению свободы, остальные расстреляны. А при проверке в 1966 г. выявилось, что никакими объективными доказательствами следствие не располагало. Никто и не знал о существовании в поселке контрреволюционной организации немцев, свидетели подписали ложные показания по принуждению допрашивавших их лиц. И вся «вина» осужденных - высказывание недовольства выселением на Север и трудностями материальной жизни в поселке.»
Это же о веточках исследуемого нами «дерева», об александертальцах. По этому делу расстреляна Рената Яковлевна, осуждены Иван и Екатерина Вибе, по нему проходили Вильгельм Зуккау, Наталья Валь и другие. И еще живы в Германии родственники, проходившие по нему в качестве обвиняемых и свидетелей, или их потомки, хранящие какие-либо архивы...

4. Осталась нерассмотренной тема массового выезда в Германию российских немцев. Что толкало Августу Дайкер на преодоление всех трудностей, только бы вывести своих детей из России? И почему осталась в России ее сестра Лена Фаст? Почему уехал ее сын Виктор, а сыновья Вильгельм и Генрих остались?
Это надо НАМ! В России! Это наша история...
Ветки дерева - это отдельные семьи, из веток вырастают веточки. Дерево растет, ветвится, если беречь его, ухаживать за ним. Наследуются традиции, происходит общение, крепнут связи.
У Сергея Корнеевича было две бабушки и два дедушки, которых он никогда не видел, потому что трое из них расстреляны, одна умерла в ссылке. А сколько таких людей по стране, живших и живущих без мудрости и опыта старшего поколения.

Слова из книги «А зори здесь тихие» Б. Васильева написаны о войне. Но нам кажется, этими словами можно охарактеризовать политику большевиков, которые вели войну против своего народа:
«– Да, – сказал старшина. – Стихи читала. А про себя подумал: не это главное. А главное, что могла нарожать Соня детишек, а те бы – внуков и правнуков, а теперь не будет этой ниточки. Маленькой ниточки в бесконечной пряже человечества, перерезанной ножом...»
«Кто посадит дерево - того благословят внуки, кто срубит - того проклянут дети» - эту народную мудрость, выражающую отношение наших предков к деревьям, отношение глубоко почтительное, даже религиозное, можно отнести и родословному дереву.
Прикасайтесь иногда к его сильному и прочному стволу, и вы уловите его мудрый совет. Оно услышит вас и пошлет вам помощь. Берегите его, ухаживайте за ним, вспоминайте, сколько бурь и невзгод пришлось на его век.
И возвращайтесь к нему время от времени, когда почувствуете, что вы нужны друг другу. Оно станет для вас близким, потому что и вы и оно, оба вместе – часть огромного таинственного мира, о котором, к сожалению, нам еще так мало известно.



Библиография, источники
  • Ян Ауке Брандсма, Менно Симонс из Витмарзума, - Караганда, 1997
  • Воспоминания Корнея Корнеевича Вибе. - Сыктывкар, 2002
  • Воспоминания Лены Фаст, в рукописи
  • Воспоминания Августы Дайкер, в рукописи
  • Книга памяти Республики Коми Т.3 - Сыктывкар, 1994
  • Покаяние: Мартиролог. Т.4. Ч.1,2 - Сыктывкар, 2001
  • Репрессии против российских немцев. Наказанный народ. - М.: Звенья, 1999
  • Алевтина Смолина, Котлас. Очерки истории, - Котлас, 2001
  • Энциклопедия для детей. Т.6,  ч.2. Религии мира. – М.: Аванта+, 1996.
  • Фаст Г., Енисейск православный, - Красноярск: Енисейский благовест, 1994
  • Фаст Г., В Томске его называли праведником, - газета "КИФА" №5(32)
  • Я с вами во все дни до скончания века. - Караганда-Штайнхаген, 2001
  • Hamm G. und B., Eine Familie mit über 700 Kindern. - Großwallstadt, Bibel-Mission, 1993
  • Harder В., Alexanderthal, - в рукописи
  • Mennonite historical atlas. - Winnipeg, Canada, 1996
  • Wiebe Elsie and John, Wiebe Family Tree. - Canada, 1997
Газетные публикации:
  • Обретение отечества, - газета «Эском» № 466, 2004
  • Mit Herz und Hand fürs Vaterland, журнал «Freundschaft», №.88, 1990, перевод Вл. Фаст
Ксерокопии из архивов ФСБ, МВД:
  • Личное дело выселенца №21384 МВД Коми (Вибе Иван Корнеевич)
  • Личное дело выселенца №26628 МВД Коми (Вибе Маргарита Корнеевна)
  • Личное дело выселенца №7083 МВД Коми (Вибе Корней Корнеевич)
  • Личное дело выселенца № [б/н] МВД Коми (Вибе Екатерина Корнеевна)
  • Следственное дело №280 ОГПУ Северного Края, 1930, (Вибе Корнелиус Иванович)
  • Следственное дело №22083 НКВД Архангельской обл., 1938, (Вибе Рената Яковлевна и др.)
  • Следственное дело №25643 НКВД Архангельской обл., 1938, (Вибе Маргарита Корнеевна)
  • Следственное дело №2969 УНКВД по Северному краю, 1937, (Харюков Петр Лукич)
  • Письма - ответы на запросы из государственных архивов, архивов МВД, УИН, ЗАГС Архангельской, Вологодской, Самарской обл., республики Коми.
Копии страниц следственных дел и дел выселенцев сделаны в МВД, ФСБ во время ознакомления с ними Сергеем Корнеевичем.
Фотографии – из архивов семей Фаст и Харюковых.



31.10.2010, Берлин
(Автором сайта был пропущен п. 9 - о семье Харюковых)
ą
Stalkeroid Berlin,
1 мар. 2011 г., 3:06
ą
Stalkeroid Berlin,
31 окт. 2010 г., 14:19
Comments