Вадим Касаткин. От первого лица

"Клянусь Аполлоном, врачом Асклепием, Гигеей и Панакеей, всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению следующую присягу и письменное обязательство: считать научившего меня врачебному искусству наравне с моими родителями, делиться с ним своими достатками и в случае надобности помогать ему в его нуждах; его потомство считать своими братьями. Это искусство, если они захотят его изучать, преподавать им безвозмездно и без всякого договора; наставления, устные уроки и все остальное в учении сообщать своим сыновьям, сыновьям своего учителя и ученикам, связанным обязательством и клятвой по закону медицинскому, но никому другому…»

Из клятвы Гиппократа

 

Я врач, и клятва Гиппократа, жившего  в Элладе две с половиной тысячи лет тому назад, для меня не просто слова, а священное писание.  «...Медицина поистине есть самое благородное из всех искусств. Но по невежеству тех, которые занимаются ею, и тех, которые с легкомысленной снисходительностью судят их, она далеко теперь ниже всех искусств», - частенько поговаривал Гиппократ.   Он же считал, что врач – это единственная профессия, которая должна начинаться с присяги обществу. Упоминаемый в клятве бог Аполлон – покровитель врачей в Древней Греции и Риме (и бог музыки, поэзии, прорицаний и основания городов). Асклепий, сын Аполлона, считался особым богом – покровителем врачей. Гигиея (Гигиена) – богиня здоровья, Панакея (Панацея) – богиня-целительница всех болезней – дочери Асклепия. Если отбросить некоторые архаизмы того времени, эта клятва и поныне современна. Она появилась, когда еще не были известны десять заповедей Моисея, не было Нагорной проповеди Христа, но уровень нравственности Гиппократа ничуть не уступает уровню нравственности сегодняшних праведников. В наше время в современной России «присягу врача Советского Союза», утвержденную в 1971, сменила «Клятва российского врача», а в 1999 Госдумой был принят новый текст Клятвы врача, которую медики дают в торжественной обстановке при получении диплома. И отличие от текста Гиппократа и его последующих вариантов – лишь в запрете на эвтаназию. А я всегда перечитывая эту клятву и вспоминаю своих учеников. Очень сложно в наше время поступать по совести, но мне, наверное, очень повезло в жизни – мои ученики меня никогда не предавали. Скажу больше, они наполнили мою жизнь высшим смыслом. Без них я чувствовал бы себя птицей с одним крылом. Летать в облаках не смог бы точно. А сейчас благодаря своим ученикам я просто парю.

За свою жизнь я воспитал 58 учеников, все они имеют учёную степень. 8 из них – доктора наук, 7 – профессора. Сегодня мои воспитанники возглавляют руководящие посты в институте, 12 из моих учеников возглавляют различные отделения хирургии и онкологии  в Ростовской области. Пожалуй, самый талантливый и одарённый из моим учеников - доктор медицинских наук, профессор Олег Иванович Кит. Я по праву могу им гордиться.

Также хочу особо отметить доктора медицинских наук, заслуженного врача России Ю.А.Геворкяна; докторов  медицинских наук А.А.Маслова, А.Ю.Максимова; Многие занимают ключевые должности в областных и городских лечебных заведениях, к примеру, главный хирург Рустовкой области Е.Э.Глумов, главный хирург Ростова-на-Дону Р.Х.Дощанова, руководитель гастроэнтерологического центра ГУЗ РОКБ №1 — В.Л.Коробко, заведующий отделением реконструктивной и пластической хирургии ГУЗ РОКБ №1 — О.А.Чистяков, заведующий хирургическим отделением ЦРБ в г.Белая Калитва Д.В.Кучер. Мои ученики сегодня оказывают высококвалифицированную помощь больным в Ростовском НИИ онкологии, на кафедре онкологии РГМУ, областной и железнодорожной больницах, областном проктологическом центре, военном госпитале СКВО. Специалисты, прошедшие мою школу, востребованы и за рубежом. К примеру, Язан Саббах, который более пяти лет трудился в отделении, сейчас работает в Объединенных  Арабских Эмиратах, Альберт Антонян — в медицинском университете в ФРГ, Надежда Ващенко — в Швеции, Хорхе Родригес — в Эквадоре, Мохамад Пашалиев — в Турции.

Когда-то я сам был учеником,  работая ординатором на кафедре факультетской хирургии Ростовского мединститута. Обо мне говорили тогда всякое, кто-то, возможно и называл меня чудаком, но больше я надеюсь, говорили, как о талантливом молодом хирурге, я ведь очень много работал.  У руководства, правда, эти похвалы нередко вызывали раздражение: мол, к начальству безо всякого почтения, в партию вступать не хочет, бороду отрастил, будто в монастырь собрался. Я на это не обижался. Со своим первым учителем, профессором Вадимом Ивановичем Русаковым, мы разрабатывали тогда новые методики полостных операций.  И вот как-то  вызвали меня  на заседание ректората. Речь зашла о… моей бороде,  якобы несовместимой с обликом советского человека. Мне напомнили о студентах, которым я подаю дурной пример, о больных, которых может раздражать мой внешний вид, и предложили расстаться с «атрибутом царизма». Я  отказался. После этого меня отстранили от операций. Мой учитель, профессор Русаков долго боролся за меня. Но доказать абсурдность ситуации не смог. Я надолго остался без работы. Правда потом справедливость восторжествовала,  и меня суд восстановил на работе, но моему самолюбию был нанесён серьёзный ущерб. Я был тогда слишком молод, с головой уходя в работу и науку,  и не всегда анализировал недостатки нашей советской системы. А оказывается, я надолго остался после этого случая под прицелом зорких глаз. Вот сейчас вышел фильм о Володе Высоцком, вот там правда жизни о тех временах, я тоже как Володя не хотел ходить в ошейнике, чего-то бояться, бегать от кого-то. В это время в институт приехала иностранка учиться в аспирантуре. За рубежом ей сделали неудачную операцию, после которой открылся свищ. Пришлось ей снова ложиться на операционный стол. Но свищ не заживал. Так, с открытой раной, она приехала в Ростов. Я видел, как она страдала, и как врач предложил её свою помощь. Сначала она не соглашалась. На ломаном русском языке девушка, объяснила мне, мол, лучшие зарубежные врачи уже пытались помочь, и даже у них ничего не получилось, но в конце концов она всё-таки согласилась. Свищ закрылся. А спустя почти год девушка приехала в клинику, чтобы поздравить меня с днём рождения. Подарок, купила в ростовском магазине, это были часы «Слава» в такой красной бархатной коробочке.  Меня на месте не оказалось, и иностранка просто оставила часы на столе в ординаторской. Реакция последовала незамедлительно. «Мечтали о славе, а получили взятку? Да к тому же от иностранки», — обвинил меня декан факультета по работе с иностранными студентами. Одним словом,  разразился скандал. Мне далёкому тогда от склок и закулисных интриг, происходящее казалось дурным сном. Несправедливость всегда возмущала меня, потому что знаю, какую боль она приносит человеку. Тогда же я уяснил для себя другую прописную истину:  со злом нельзя играть в поддавки.  Слава богу, вокруг были настоящие друзья. «Не переживай, они ж тебе завидуют, потому что сами бездари,» - говорили они.  Я этого не понимал и даже хотел навсегда попрощаться с профессией. А спустя неделю, ко мне пришёл тот самый декан и попросил срочно прооперировать родственника: «Я доверяю только тебе», - сказал он. Операция прошла удачно. Вопрос о «взятке» больше не поднимался. И как бы ни старались «доброжелатели», даже они признали, что я чего-то стою.

В детстве я мечтал стать художником. Особенно я любил рисовать портреты.  Каждое лицо мне казалось неповторимым и особенно привлекательным. Ведь характер и чувства отражается в первую очередь на лице. Надо только внимательно присмотреться. И ухватить эти чёрточки, передать их на бумаге, только тогда получится портрет. Не элементарная бездушная копия, а живое лицо, которое заставит остановиться, задуматься, приглядеться. Портреты сверстников, которые я рисовал в школе в селе Песчанокопском, отобрали тогда на областную, а потом и на Всесоюзную выставку  детского рисунка. А вскоре я узнал, что мои работы представлены на выставке в Париже, откуда пришёл диплом. Даже не могу вам передать всех своих ощущений, я чувствовал себя тогда, наверное, юным Рембрандтом или Пикассо. Мои друзья меня очень зауважали. Меня всегда тянуло ко всему гармоничному и изящному, наверное, уже тогда я сформулировал для себя триаду самого прекрасного, что есть  на свете:  танцующая женщина, скачущая лошадь и плывущий бесшумно парусник. Если мальчишка получает правильные воспитание в детстве, то без сомнения у него будут похожие образы,  это романтика детства она естественно была и во мне. Я в захлёб зачитывался романами Майн Рида. До сих пор помню оранжевый переплёт этих книг, для меня оранжевый цвет – это цвет моего детства. Потом мой преподаватель заболел туберкулёзом, это был очень увлечённый человек, и без него живопись для меня отошла на второй план. Родители попытались привить мне любовь к музыке, я даже позанимался игрой на баяне, но это было не моё. В нашей семье было три сына, я был старшим, все хорошо учились и закончили школу с медалями, нужно было определяться с дальнейшим образованием. И я последовал совету родителей: Отец считал, что «лучше быть посредственным врачём, чем средним художником. Меньше ударов по самолюбию» а мать часто говорила, что «какой из меня выйдет художник ещё не известно, а вот врач получится добрый» И я поступил на лечебно-профилактический факультет медицинского института г. Ростова-на-Дону. У нас там была военно-морсая кафедра и 15 человек попали по распределению служить на флот. Так я стал начальником медслужбы подводной лодки, на  Черноморском флоте.  Легендарная «Эска» на которой я служил очень часто отправлялась в боевые походы,  и я даже стал единственным флотским хирургом,  который решился на операцию в боевых условиях прямо на субмарине.. Одному матросу пришлось делать срочную аппендэктомию. Мне ассистировал санитар и замполит, и для меня эта операция стала в чем-то вроде боевого крещения.

Конец восьмидесятых я, как уже рассказывал, трудился на кафедре факультетской хирургии Ростовского мединститута, получая небольшую ставку ассистента кафедры.  Скромные блага, созданные в то время для нашей интеллигенции, пожалуй, в полном смысле ощущались моей семьёй. Помню, что для меня тогда стала привычной «униформа»: летом ситцевая, всегда наглаженная сорочка, вельветовые брюки без признаков «фирмы» и парусиновые туфли, зимой – лёгкое демисезонное пальто, которое вполне годилось, чтобы пробежать квартал от клиники до троллейбусной остановки.  Все трудности и радости жизни для меня были тогда там, в клинике, где я стал получать первые плоды популярности и признания. Однажды мой учитель талантливый хирург Вадим Фёдорович Русаков вызвал меня на серьезный разговор  «Вадим, ну, сколько можно сидеть на своих сто пятидесяти рублях? Другие вон уже давно докторскую защитили, а ты за кандидатскую никак не возьмёшься» Разговор помню, вышел непростой. Я упёрся.

- Разве без меня мало у нас доцентов и докторов. А я врач

- Врач, Вадим, врач от бога, только о себе то подумай немного. О семье подумай. Товарищей учёных, доцентов с кандидатами у нас – хоть отбавляй.  Но отбавлять их никто не хочет. И поэтому плодятся они на научной ниве, как грибы в дождливую погоду. Но количество почему-то не переходит в качество. Число учёных растёт, а вклад их в отечественную медицину что-то плохо ощущается. Много ли заблистало имён товарищей учёных в последнее время? А ты уже десять лет назад завоевал репутацию классного хирурга. Конечно же, если бы за твой  талант платили  достойно в нашей стране, то и не заставлял бы я тебя Вадим садиться за письменный стол, а так уж не обессудь. Как говориться, чем богаты…

- Да о чём я буду писать диссертацию, Вадим Иванович?

- Ты блистательно можешь провести самую сложную операцию. Сутками не отходишь от тяжёлых больных, что в наше время встретишь уже не часто. Вот об этом и пиши. И не перебивай. У тебя есть свои методики, интересные для науки. Ты будешь писать диссертацию и точка, - сказал, как отрезал Русаков

Твёрдость и бескорыстие своего учителя я знал. Поэтому я с неохотой взялся за этот, как мне казалось неблагодарный труд. Опыта в написание диссертаций у меня не было, тема которую я взял, вскоре показалась мне не интересной в практическом применении и написав несколько глав, я отправил рукопись подальше в стол.

- Что за легкомыслие ? Ты провёл уникальные исследования, - возмущался мой наставник, - У тебя готова половина интересной  и важной теоретической работы. Собранность должна быть не только в операционной или у постели больного, но и за письменным столом. Это не дело, когда врач, переступив порог клиники, распыляет своё время. Я знаю, что у тебя его мало. Тем более не разрешаю расслабляться!

Однако, мне показалось, что я всё-таки нашёл убедительные аргументы

- Вадим Иванович, Надо искать неисследованный аспект хирургии. Белые пятна. Защитить диссертацию не сложно. Важно, чтобы от неё потом прок был.

- Через месяц прошу представить мне первую главу, - профессор был неумолим.

Я только тяжело вздохнул, но вскоре меня заинтересовала проблема, которая пока ещё в нашей области не решалась.

В поликлинику Ростовского онкологического института обращались больные с опухолью пищевода или поджелудочной железы, опытные врачи лишь сочувственно вздыхали. Такие операции в институте практически не делали. Их техническое исполнение требовало не только хирургической классности и мастерства, но в каждом отдельном случае особого решения , которое необходимо было принимать срочно, стоя прямо у операционного стола. Юрий Сергеевич Сидоренко ещё не был директором института Изменения произошли позже с его приходом. А тогда больным выдавали справку «направляется на симптоматическое лечение». .Такая обтекаемая формулировка облегчения не приносила  Именно это направление заинтересовало меня и я решил изменить тему диссертации. Вскоре мой профессиональный уровень, основанный прежде всего на широком диапазоне практических навыков, позволил приступить к самым сложным операциям.  Отобрав больных я начал готовить их к операциям. В это время из клиник я не уходил сутками. «Возьми раскладушку», - в шутку говорила жена. Мы начали оперировать вместе с Русаковым. Первая операция прошла удачно. Вторая – тоже. У многих больных, у которых в справках значилась «направляется на симптоматическое лечение», появилась надежда. Я сам лично занимался всеми пациентами. И снова было не до диссертации. И тут ещё как обухом по голове – умер больной. Через несколько дней после операции. И сразу забылись первые удачи. На душе скребли кошки, сон совсем исчез – сказывалось тяжелейшее нервное напряжение. Помню, я сидел в ординаторской и в который раз детально прокручивал весь ход операции Нет, ошибки быть не могло. Так почему же он умер? Стоп! Может быть, на одном из этапов следует отказаться от привычного хода и применить новое техническое решение? Я взял лист бумаги и начал рисовать Так рождалась новая методика, которая вскоре дала нужный результат  Так рождалась моя диссертация. Когда придумываешь новый метод лечения или совершенствуешь старый, основное желание очень простое  – это сделать что-то надёжное и то, что помогает. Сегодня у меня 98 запатентованных изобретений, в каждом из них я везде включаю в соавторство своих учеников, чтобы они пользовались этими изобретениями, гордились ими. Это правильно. Мои ребята удивляют тем, что мы многое делаем всё в одном отделении. У нас самый сложный комплекс больных, что традиционно во многих клиниках разделяется на несколько отделений. Когда говоришь о работе моего отделения, то всегда начинаешь с фразы «мы первые». Мы первые на поток поставили хирургию пищевода, мы первые освоили хирургию поджелудочной железы, мы первые  начали выполнять удаление правой доли печени,  мы первые, кто освоил полноценную эвисцерацию  таза, когда предусматривается удаление всех органов таза и создание мх дублей. Всё это очень специфическая и редкая операции. У нас было 120 таких операций. Сегодня я являюсь автором более 500 научных печатных работ. А тогда месяц за месяцем проходили в незапланированных дежурствах, в доверительных и очень искренних беседах с больными, которые ночами искали общения со мной. О диссертации снова вспомнил, только после грозного окрика своего учителя: «Где первая глава? Всё понятно, значит, сделаем так, берешь  отпуск и пока не напишешь, чтоб я тебя здесь больше не видел.»  В этот раз угроза отлучения от клиники на меня подействовала, через несколько месяцев диссертация была закончена. Была назначена защита в Краснодаре. Однако накануне защиты  диссертации в клинику привезли больную с диагнозом: «опухоль пищевода». Московские хирурги высказали единодушное мнение: «неоперабельная» и отправили пациентку в Ростов. Когда мы встретились, состояние женщины было крайне тяжёлым. Я проверил пульс – слабый, давление – низкое. Видимо была большая кровопотеря. Нельзя было терять ни минуты, я сразу распорядился готовить пациентку к операции. «Вы надеюсь, понимаете всю степень риска?» - поинтересовался кто-то из врачей. Я понимал, но другого выхода не видел, женщина умирала на моих глазах. Это был единственный шанс её спасти, зыбкий ненадёжный. Я оперировал всю ночь. Это была настоящая борьба, я не играл со смертью в поддавки, я боролся с ней и я победил - пациентка перенесла операцию хорошо. На утро я был в полуобморочном состоянии, помню я подошёл к профессору и тихо сказал: «На защиту не поеду. Не могу её оставить. Если поеду поездом, это минимум два дня». Русаков понимающе похлопал меня по плечу и попросил отдохнуть в ординаторской на кушетке. Я не помню, как отключился, а уже через несколько часов меня  растолкали коллеги. Родственники женщины, которую я оперировал, приехали за мной на машине, чтобы отвезти на защиту. За три с небольшим часа мы просто долетели до Краснодара, там я блестяще защитился, а вечером я был уже в клинике. Помню, что всё это происходило как в тумане. Дома меня с защитой поздравили только через несколько суток. До сих пор вспоминаю ту женщину. Её улыбку, глаза, лицо человека возвращённого к жизни. Снова как в детстве мне тогда захотелось взять в руки краски.  Многое , что происходит с нами в жизни- от нас не зависит. А вот выживет ли больной, зависит от врача! Хотя бывает: кажется, у человека нет шансов, а он справился. То есть мы не знаем всех возможностей организма… Очень важна вера самого  человека. Вера даёт Надежду. Еще французские хирурги времен Бонапарта говорили: «У победителей раны заживают быстрее». Сейчас уже доказано: в приподнятом настроении биологические процессы ускоряются, при депрессии замедляются. Мне особенно приятно, что некоторые пациенты общаются со мной спустя долгие годы после  операции. Благодарность, переполняющая их сердца, живёт и во мне.  Я до сих пор особенно ценным подарком считаю стихи тех лет, которые они мне посвятили. Вот эти строки:

В.Ф. Касаткину посвящается

Он среди нас в толпе и суете,

Порой его плечом отодвигаем,

Мы выбираем ценности не те,

И медицину, походя ругаем


А он не слыша и не помня зла

Шагал и думал, как пойдёт на дело

Чуть улыбнувшись, встанет у окна

Разрез – зажим, туда – где наболело

 

Слегка сутул от множества забот

От преклоненья перед хирургией

Пусть шанс один, но он в прорыв идет,

Когда беде давно сдались другие

 

Густые кудри, воина лицо

И вдохновенье, всё пера достойно,

Живут такие люди под стрельцом

В суровый миг красивы и спокойны

 

Рука художника так плавна и точна,

И каждый штрих положенный отмерил

Часами, простояв у полотна

В исходе операции уверен.

 

Но не уходит, хоть промок насквозь

От наших стонов крови и страданий

Он словно с нами боли перенес

И словно с нами сдерживал рыданье

 

Да он велик! Не тронь его в толпе

Идёт, устал, немного дал усадку

Над нашими недугами горел

Хирург и чародей Вадим Касаткин!                                                                                                                                                                                               

Потом в моей жизни случилось самое настоящее чудо. Ну, это я так называю моё новое назначение. Мне предложили возглавить отделение торакально-абдоминальной хирургии: операции рака пищевода, поджелудочной железы, печени в НИИ онкологии. С самого начала отделение создавалось как узконаправленное. Такого подобного отделения в СССР ещё не было. Пожалуй, нет и сегодня в России. Почему так получается? Дело в том, что каждая из  операций, проводимых в этом отделении — это вершина хирургического мастерства, высший пилотаж. Конечно, я уже делал подобные операции, занимался научными разработками в этой области, но о таком предложении можно было только мечтать. И поэтому я называю это чудом.

Мне очень тяжело было расставаться с профессором Русаковым. Окончательно на моё решение повлияло то, что я не хотел заниматься преподаванием, к чему обязывала в то время работа в институте. Долгое время меня не увольняли, потому что в отделе кадров не принимали заявление со словами профессора: «Сожалею, но препятствовать не могу». 

Возглавив отделение, я сначала хотел сосредоточить всё своё внимание только на заболеваниях пищевода. На первый взгляд, этот орган не очень объемный и функциональный, отвечает только за проводимость пищи, но замещение его сопряжено с очень сложными техническими особенностями. Чем сложнее, тем интереснее – полагал я. Однако отделение со временем расширило свою специализацию, в нем стали проводиться операции и на поджелудочной  железе, печени и других органах.

Вскоре мне удалось пройти стажировку в Швеции. Я как-то оперировал жену директора вертолётного завода Михаила Нагибина. После этого мы искренне подружились с генералом и часто встречались, разговаривая о жизни. Нагибин был настоящим волевым человеком и прекрасным чутким организатором. Как-то раз он рассказал мне о том, что для проведения сложной операции  он  послал ребёнка одного из сотрудников  в Германию. Не найдя в моих глазах восторга он спросил, правильно ли он поступил. Я честно сказал, что считаю, что лучше было бы послать врача, он бы научился и, приехав, стал бы делать такие операции сам.  Нагибин задумался. «Собирайся, поедешь» Так я и оказался за границей.  Со мной туда отправился и врач Борис Григорьевич Розин. Кстати, лучшего анестезиолога я нигде  больше не встречал. Мы подружились.  Это было  кажется в 1989 году. Москва была уже тёмная мрачная и грязная, тем большим был  контраст с лучезарным светящимся Стокгольмом. Я многому смог обучиться в Швеции, участвовал там в операциях. Многое мне казалось необычным, но в чём-то мы опережали. За нами закрепили переводчика, и он круглосуточно нам помогал. Там я впервые столкнулся со страховой медициной. Вещь эта оказалась хорошая, но была явно тормозящим фактором развития медицины – хирург там рисковать и экспериментировать не будет, слишком различается ментальность и правовая система. Однажды уже гораздо позже ко мне из-за границы поступил, как нам сказали «тяжёлый» больной. Мы его прооперировали и потом долго смеялись. Причиной его проблем была спайка в брюшной полости и операция длилась всего .несколько секунд. Ножницы щелкнули, спайка толщиной с карандаш была пересечена, кишечник развернулся, и операция на этом была закончена. Правда, в области  технических инноваций за рубежом всё оказалось как раз наоборот. Однажды мой друг Розин осматривая в Стокгольме на выставке медицинскую аппаратуру, бросил какую-то критическую реплику и это привлекло внимание производителей. Прямо с завода к нам приехали  представители и предложили посетить их завод, за нами прислали даже небольшой самолётик,  чтобы мы полетели на завод и прояснили какие позиции нас не устраивали. Получив от нас эту информацию, и видимо оставшись удовлетворёнными производители предложили  оплатить наши инновации. В то время  вывезти деньги из-за границы было не возможно, поэтому мы попросили чтобы они нам купили медицинское оборудование и всякие лекарства. Вот так мы и вернулись в Ростов с зарубежным опытом, да ещё и  не с пустыми руками.

С тех пор прошло более двадцати лет. За это время мной проведено примерно две тысячи онкологических операций на пищеводе. Ещё сотни на печени, поджелудочной железе. Нашим отделением спасены тысячи людей, обречённых на смерть. Каждая из таких операций длится 12 — 16 часов. А ещё консультации, обход больных. Это тяжёлая, просто адская работа. И так день за днём, год за годом. Такой ритм очень трудно выдержать. Поэтому на такой работе остаются только те, кто её по-настоящему любит. Но другой жизни я себе не представляю, помру, если по-другому жить. Меня, например, очень часто называют трудоголиком, мол, не  признает ни праздников, ни выходных. За 25 лет 4 раза был в отпуске. Чем больше об этом думаю, тем яснее осознаю: причина этому - лень. Я очень ленивый человек. И так много занимаюсь хирургией только потому, что не насилую себя. Для меня она – удовольствие. Бывало у меня и  так: многочасовая операция - планерка - снова операция. Чтобы сэкономить время, нередко я спал в кабинете. К моему большому сожалению, от такого режима пришлось отказаться,  операционную в отделении расширили, и появилась возможность одновременной работы большего числа хирургов. Нужно давать дорогу молодым. Все наши врачи имеют учёные степени докторов и кандидатов медицинских наук, являются специалистами высшей квалификационной категории и оказывают лечебно-диагностическую помощь населению не только Ростовской области, но и всего Северного Кавказа. В 2006 году Президентом республики Ингушетия мне даже было присвоено звание «Заслуженный врач республики Ингушетия». В торакоабдоминальном отделении РНИОИ впервые на Северном Кавказе выполнены радикальные операции при раке печени, операции при раке пищевода с одномоментной внутриплевральной пластикой, операции при раке поджелудочной железы, а также комбинированные вмешательства при раке желудка. Впервые на Юге России выполнены операции в объёме тотальной эвисцерации таза. Сегодня здесь выполняются более 1500 операций по поводу различных заболеваний органов пищеварения, забрюшинного пространства и малого таза любой степени сложности. Благодаря постоянной работе по совершенствованию хирургического мастерства, разработке и реализации новых способов и методик оперирования, современному уровню технической оснащённости результаты лечения находятся на уровне лучших мировых хирургических центров. У нас проходит курс лечения множество иностранцев. Каких-то особых случаев выделить не могу, для меня все пациенты важны, бывают, правда, исключения, они хорошо запоминаются. Вот помню, был такой случай: из Рязани родные привезли в НИИ молодого мужчину с огромной саркомой таза (злокачественной опухолью), перешедшей на ногу. Уже несколько лет он, в прошлом успешный бизнесмен, не вставал с постели - чудовищная нога весила больше, чем он сам. На нее нельзя было натянуть брюки, спать приходилось на двух кроватях. Вдобавок, опухоль стала распадаться - в ноге появились зловонные дыры. В операции отказали в Москве и Питере. «Помочь невозможно», - ответили из США.  То же самое ему объяснили и у нас, но на всякий случай показали мне. Я ничего не сказал этому больному, впечатление было действительно удручающим. Сначала решил, оперировать не буду, но потом передумал: всё-таки надо дать парню шанс, жалко ведь, молодой мужик. Очень сложная была операция. Впоследствии об этой операции сняли документальный фильм. А рязанец, когда я в первый раз пришел к нему на обход, попытался найти слова. Но в итоге махнул рукой и заплакал. У меня, когда это вспоминаю, тоже слёзы на глаза наворачиваются. Теперь часто звонит - рассказывает, что пытается возобновить свой бизнес. Мне иногда коллеги даже ставят в упрёк, мол,  беру неоперабельных больных. Я всегда отвечаю на это так, если есть хоть один шанс на спасение, мы не должны его упустить. Одна из проблем сегодняшней медицины заключается в том, что люди у нас не привыкли заботиться о своём здоровье, когда спохватятся, уже поздно. Вот сейчас в Ростовской области по инициативе губернатора создана Общественная палата, хотелось бы чтобы общественность обратила внимание на медицинские проблемы. Я очень хорошо знаю депутата Государственной Думы Ольгу Георгиевну Борзову. Она председатель комитета по здравоохранению. Я оперировал её отца, он был директором нашей школы,  заслуженный учитель и Ольга Георгиевна унаследовала его черты - высокий профессионализм, мощный характер, масштабное мышление. Так вот депутатам сейчас нужно очень много поработать. У нас до сих пор нет законодательной базы, чтобы создавать банки органов, урегулировать всякие спорные моменты с родственниками больных, есть вопросы по трансплантации, опять же страховой медицине. При этом ничего не надо выдумывать Всё это хорошо работает в той же  Португалии и Франции. Есть и другая проблема, не менее тревожная. В нашем отделении делаются сложнейшие операции: рак пищевода, поджелудочной железы, печени. Врачи нарабатывают опыт годами и, представьте, не всегда всё получается. И вот за такие операции иногда берутся хирурги других больниц, вплоть до районных. Я могу лишь предполагать, зачем они это делают. И, как правило, за первой неудачной операцией следует вторая, третья. А после этих экспериментов больной поступает к нам.  В поликлиниках таким пациентам обычно выдают справку: «Направляется на симптоматическое лечение». Это можно сказать  приговор, «путёвка» на тот свет. А мы спасаем таких больных. Многие потом живут долгие годы, работают. Меня беспокоит другое,  безответственность врачей, которые берутся не за своё дело и в итоге губят человеческие жизни. А что делать с этим, не знаю. В трудах Гиппократа об этом не написано.

Вадиму Касаткину - врачу от бога посвящается

Ты - врач, ты - хирург, ты – апостол,

Если выбрал такую судьбу

Значит знал ты, как это непросто.

Ты со смертью вступаешь в борьбу.

 

Каждый день, каждый час и минуту

Ты молитвы возносишь свои,

Жизнь, спасая сегодня кому-то

Не играешь со злом в поддавки..

 

Только знаешь, никто не залечит

Все душевные раны твои.

И снимая халат свой, повесишь

Как шинель, возвращаясь с войны.

 

Будет много невзгод-испытаний,

Но не нужно о том горевать

Ты - врач, ты - хирург, ты – апостол,

Это значит, ты должен спасать.

 

Это значит, ты должен забыть

Все печали земные свои

Это значит, ты должен любить

Этот вкус настоящий борьбы.

 

И даруя кому-то надежду,

Ты поймешь эту истину вновь:

Пусть не станет мир уже прежним

Живы Вера, Надежда, Любовь!

                                      12.12.2011

 

Comments