43. Четверг. Тетя Наташа.


В четверг к нам в общину пришла женщина с дочкой. Всю службу они стояли поодаль, смотрели, свыкались. А в конце проповедник спросил, нет ли в зале тех, кто пришел первый раз. Они вышли на сцену. Ну, и как обычно, вся община обступила их и начала молиться. Девочке стало плохо, она упала, стала трястись. Похоже на эпилептический приступ. Проповедник объяснил, что из нее выходят злые духи, что надо молиться с еще большей отдачей. Все склонились над девочкой, начали кричать, шипеть. А ее мать стояла в стороне и с ужасом смотрела на экстатическое, радостное, страшное. Потом девочку посадили, закутали в одеяло, с улыбкой объяснили, что теперь все будет хорошо. А она сидела в этом одеяле за гранью ужаса, с неподвижными глазами и еле дрожащими губами.

Всю ночь это снилось, в разных вариациях. То сидел в зале и смотрел на происходящее со стороны, а девочка смотрела на меня и что-то шептала. То в толпе склонялся над ней и кричал громче всех, приказывая злым духам выйти из нее.

Тетя Наташа занималась огородом. Жизнь тети Наташи сложилась вполне. После восьми классов школы она пошла в техникум, а после техникума на фабрику. И работала там несколько лет – порядочно, уверенно, пока не. В общем, одним вечером она возвращалась с фабрики домой по темной улице, как вдруг ощутила, что о ней все думают и на нее отовсюду глядят: и с балконов хрущевок, и с крыш, и из подвалов. Хотят раздеть и съесть. Наверное, она в тот день на своей фабрике допустила нечто запретное. Свитер не тем узором прошила или еще как накосячила. Следующие годы тетя Наташа провела по больницам и специальным диспансерам, в которых с ней общались врачи. В итоге тетя Наташа поняла, что есть таки занятие, успокаивающее, внутреннее, хорошее – огород, и принялась высаживать клумбы с цветочками, кусты с ягодами, перцы, редис, ухаживать за зеленью.

Тетя Наташа сидела на скамейке не только днем, как все остальные женщины, но и ночью, и ранним утром. Ночью холодно.

В больничном парке тетя Наташа подружилась с одним художником. Может, он и не был художником, но он все время рисовал. Рисовал и дарил рисунки тете Наташе.

Там было много тем вложенных пространств. Плоский человек, внутри которого машина, плоская кошечка, внутри которой солнце и луна, плоская рыбка, внутри которой другая рыбка.

Волосы тянутся, становятся нитками, обвязывающими пространство.

Изображение открытых ртов.

Я как открыл тетрадку с мелкими подробными рисунками…

- Тетя Наташа, если ты широко раскроешь рот, я туда провалюсь, и весь двор провалится.

Спрятаться во рту у тети Наташи. Там никто искать не будет. Тетя Наташа очень непривлекательна как женщина. У нее тело вроде женских форм, но в теле не чувствуется содержания. Видимо, она всю себя потратила на узоры и огород.

- Тетя Наташа, ты же реальный хранитель вложенных миров, рыб, волос, машин.

Первая попытка спрятаться во рту тети Наташи состоялась утром. Пацаны приехали на автобусе, вышли как обычно, в кожанках и спортивных штанах. Посмотрели в мое окно. Тетя Наташа никак не отреагировала – зафиксировалась на скамейке и даже не моргнула. Только не зевай, тетя Наташа, рот широко не открывай, не пали меня, это же жестокие люди, они начнут выковыривать, доставать изо рта плоскогубцами. Не, шучу, конечно, это братья приехали за мной.

Не, нормально вышел, сел в автобус. Под добрый бит мы подъехали к реке. Из мест рядом с деревьями и кустами шел дым. Дед делал черную лодку и жег костер. Он говорил, что в один день нужно сесть в черную лодку и уплыть «за жизнь». И красил лодку не краской, а сажей, углем, сгоревшими ветками-корешками. Надо так, иначе «за жизнь» не пустят.

Дед однажды рассказал, как его схватила рыба, утащила под воду и там объяснила, что нужно делать черную лодку.

- А как сделать, чтобы рыба утащила под воду и там еще что-нибудь объяснила?

Приснился сон. Мы едем на автобусе, долго, и уже непонятно, доедем ли. Автобус застревает в грязи, мы его толкаем, вытаскиваем, а затем переходим в место около кладбища. Не на самом кладбище, а за оградой, но в такой точке, что видно множество разных могил. И там жилистая старуха вопит на памятник. То ли она вопит от своего горя, то ли ругается. Этот вопль выходит из нее страшно, со свистом.

- Тетя Наташа, а что ты по ночам сидишь?

Тетя Наташа в ответ хихикнула и попищала.

- Тетя Наташа, а если я тебе палец в рот засуну, ты его откусишь?

Тетя Наташа снова хихикнула, загадочно показав собой, мол попробуй.

 

44. Гном завтракал.


Больше всего в детстве я боялся. Нобелевского лауреата Ивана Петровича Павлова. Вероятно, это была одна из первых фобий, мама убеждала, что он был хорошим, лечил собачек, но все равно. Дело складывалось вот как. В тех местах, где мы жили, не было памятников вообще. Памятники стояли в соседних районах, всего два: Ленину и Павлову. Интересно, что также там стояли всего две православные церкви, и располагались они неподалеку от этих памятников. Но памятник Ленину находился в широком пространстве, там всегда был воздух, народ, облака, а памятник Павлову – в тайном сквере. Мама рассказывала, что когда возила меня маленького на коляске мимо тех мест, проезжая мимо памятника, я всегда отворачивался, боялся. Затем уже узнал о каменном госте Пушкина и об ожившем памятнике короля из приключений Нильса с дикими гусями. Все это показалось полным ужасом. И на кладбище. Все лежат нормально, кто под крестом, кто под булыжником, а есть редкие, над могилами которых стоят статуи, каменные тела. Их тела разложились, но фиксированный слепок, напоминающий о былом, остался.

Иногда снились сны, в которых я оказывался один, маленький, в том самом темном сквере, напротив памятника Павлова. Просыпался от своего крика, задыхаясь от ужаса. Один раз во время прогулки с мамой, я обошел памятник с другой стороны, взглянул на его спину. По какой-то удивительной причине спина памятника мне показалась еще страшнее, чем лицо. Спина стала некой скрытой частью каменного кошмара. Когда смотришь в глаза памятнику, это уже как бы самое страшное, можно не бояться, что он повернется. А вот когда смотришь с другой стороны на его спину, может быть и еще страшнее – он повернется лицом, и предвкушение этого поворачивания хуже самого поворачивания. Да, если выбирать, как пройти мимо него темной ночью: со стороны лица или со стороны спины, надо выбирать первое.  

Об этих страхах я никогда не рассказывал Душману, боялся, что он их будет использовать.

- Ты самый умный?

- Нет.

- А кто тебя умнее?

- Есть один калека-собака, гном. Он умнее. Сука такая.

От детских страхов до взрослых фобий лежит огромное пространство преобразований. Крохотным детским кошмарам предстоит долгая дорога. Скорее всего они растворятся, поглотятся общим большим телом логики и психики. Сначала их придавит мир сексуальности, затем мир бытовых проблем. Те же из них, что выживут, примут новые неожиданные формы.

Когда появился Гном, Душман шепнул мне: «он умнее и тебя, и меня». Гном скалился, сворачивал губы трубочкой, крутил глазами. Гнома мы боялись вместе.

Гном завтракал, а мы на него смотрели. Сука такая.

И. П. Павлов ввел термин «сигнальная система», высказался о «сигналах сигналов», и о природе бреда как деформации внутри второй сигнальной системы. Позже, изучая психиатрию, наткнулся на прикольную книгу «Шизофрения: клиника и механизмы шизофренического бреда». В начале книги произносилось: «Успешное развитие, особенно за последние годы советской психиатрии, твердо вставшей на материалистические позиции в связи с решение Объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР о перестройке советской медицины на основе физиологического учения И.П. Павлова, побуждают к пересмотру проблемы бреда при шизофрении с новых позиций.» Дальше приводятся примеры словесных расщеплений, при которых больной разум воспринимает не слово целиком, а его части. «В другой категории сама звуковая структура слова расчленяется больным на отдельные фрагменты, слоги, причем, каждый из них приобретает для больного особое значение, чаще всего, бредовое. Так, например, один больной слово «завтракал» воспринял как состоящее из двух слов «завтра» и «кал».

 Все разумно. Но когда прочел этот пример, невольно вздрогнул. Еще Кандинский выделял чувственный и интеллектуальный бред. А это какой? Ведь «кал» - это «завтра» на хинди.  До рассвета надо создать новую знаковую систему, чтобы враги захлебнулись в ней как в непонятном море. Чтобы в ней завтра, кал, кал, завтра, существовали с особым.

 

45. Саня. Фабрика.


Летний холодный день, в котором худые люди быстро передвигаются по улицам.
Все тускло-желтое, неуютное. Из животных там – птицы и собаки, остальные невидимы. В тишине пробежит собака, в тишине пролетит птица. Или призрак с местного кладбища проползет под легкой листвой, пошепчется со скрытыми мышами. Или еще кто.

Мы увидели друг друга на улице, встали на расстоянии, зафиксировались, покивали. У нас похожая одежда – спортивные штаны, темная майка, бейсболка, кроссовки. Это самая лучшая одежда.

- Как вообще сам? – Саня душевно улыбнулся.  

С Саней мы не виделись лет пятнадцать. Даже удивительно, что он меня узнал.

Вспомнилось, как тогда, много лет назад меня пригласили на день рождения, а я представил, что приду на день рождение вместе с Саней, и настроение у всех испортится на весь вечер. Они будут сидеть и не знать, что говорить, будут нелепо шутить, чтобы сгладить момент неловкости. Еще надо было сделать, чтобы у меня случайно выпал ствол из-под свитера. Поднять, поморщиться, извиниться. Будет им караоке вместе с шампанским. Про ствол – это я представлял тогда, у меня его не было никогда, а у Сани был. Тогда еще одной ночью сгорела фабрика. Утром у входа сидели цыгане, смотрели на приходящих. Мы с Саней подъехали, заценили. Саня был уважаемым человеком, его пускали туда, куда не пускали других. Он проходил мимо рядов, слегка кивал, приветствовал, его приветствовали в ответ. По-сути Саня был бандитом, при этом очень внимательно относился к людям, никогда не оскорблял их зря.

- Не представляешь, сколько они нагрели на страховке.

Саня присел на корты напротив цыгана, поулыбался в лицо. Цыган видом спросил, что теперь будет, а Саня так же видом ответил, что неясно.  Теперь мы без фабрики, надо начинать жить по-новому. Эта фабрика стояла вообще всегда. В детстве ходили, смотрели на ее черные окна, казалось, она стояла не на земле, а была вмята в землю, вглубь. Сначала проходная, огромный забор с колючей проволокой, а дальше она – огромная, страшная. Да как она могла сгореть? Она же кирпичная, не деревянная. Еще вечером все было нормально, а утром остались развалины, всего монстра с черными стеклами рассыпало, размело по ледяной поверхности. И взрыва никто не слышал, а ведь бесшумных взрывов не бывает, если бы бабахнуло, то те, кто живет неподалеку, услышали.

Это все вспомнилось. А теперь мы стояли в холодном воздухе, смотрели друг на друга. Показалось, Саня хочет поговорить или выслушать, ему реально интересно, что я и как.

- Помнишь, в нашем дворе жила баба Бельдюга? Худая, с лицом, похожим на рыбу. Всю жизнь она проработала на фабрике. Она выходила и кормила кошек. Сама как рыба, и кормит рыбой.

- Конечно, помню. Что она?

Во мне уже никакого страха или трепета перед ним не осталось, могу рассказывать о том, что считаю важным, не считаясь с тем, как это будет понято или оценено.

- Здесь корешок бытует, пойдем, посидим у него.

Как зашли, сразу стало ясно, что это квартира шизофреника. Запах, который возник не сегодня, не из-за тухлой еды, запах, который входил в воздух месяцами, а то и годами. Много деталек: баночек-вазочек, с засушенными цветами, карточек-билетиков, приклеенных к стенам, записочек, рисунков на обоях.

- А что он?

- Спит.

А он не спал, слушал внимательно, как мы ходим и на него глядим. Удивительно, что его еще не выселили. Саня вскипятил воду, разлил по стаканчикам травяного пахучего отвара, сказал, что это полезно, укрепляет нервное здоровье.

- Начну со своего понимания географии.

Саня кивнул, типа давай. И я начал.

Частные психиатрические санатории. Под Баденвайлером был такой санаторий, в нем лечился Хайдеггер. Это те самые места, в которых умер от туберкулеза писатель Чехов. Там рядом уже Франция и Швейцария, до Базеля полчаса на машине. В таком же уютном домике пили чай Гуссерль и Нижинский. Это страшные места – они уютны, в них красивая природа, чистый воздух, все, что нужно человеку для выздоровления. Тамошние психиатры – философы-экзистенциалисты с бородами, с чернильницами, пенсне, - аккуратные европейские знатоки существования.

За красивыми высокими горами заходит солнце, природа закрывает глаза, а в уютном домике зажигается свет. Милые помощницы готовят жителей к вечерним психотерапевтическим сеансам. Они подходят к окну, с застывшими улыбками наблюдают за уходящим солнцем. На кресле сидит и трясет руками автор душных текстов о величии. За ним хороший уход, ему вполне уютно, его уму не больно, тело напичкано обезболивающими, даже около носа намазано ароматным маслом, чтобы вкусно было сидеть.  Ночью в домике спокойно. Если кому снится кошмар, он стонет, охает во сне, прибегают помощницы, обнимают, гладят, кладут под язык сладкий шарик.

Там же и лисы, и дикие козы, можно в окне их увидеть. Женщины больше реагируют на животных. Пробежит за окном лиса, аккуратная пожилая женщина, жительница домика, улыбнется, расскажет своему соседу о ней. Там лиса! Но соседа этим не удивить, он видел в жизни не только лис, он видел самую суть общества, видел людей с лисьими глазами и хвостами. 

 

46. Бред Котара.


Есть в психиатрии понятие «бред Котара». Типа негативная громадность. Это может быть осознание себя заразившим планету или осознание себя источником большого нового греха.

Мы были в Латвии, на развалинах заводов-фабрик, гуляли среди руин. И в этот момент, именно в момент созерцания индустриального трупа, над нами пролетел истребитель. Первый раз в жизни увидел боевой натовский самолет низко в небе, и не там за океаном, а здесь, в пространстве, в котором рос и мыслил. Вернулся мыслями тридцать лет назад, вспомнил о том, что говорили. И воображаемо пропустил все эти тридцать лет. Тогда - процветающая советская республика, с заводами, с рабочими, с идеалами, и сейчас - развалины, трупный запах и вражеский самолет, контролирующий территорию кошмара.

Паша предложил съездить на заброшенную советскую военную базу, погулять внутри ее трупа. Мне стало страшно, тело затрясло. Негативная громадность. Показалось, что это – наше сгнившее сознание, мы гуляем по нему и глумимся над ним. Хорошо быть знакомым с психиатрией и психоанализом, можно внутри себя зафиксировать страх, самому его классифицировать, посмеяться над ним.

В детстве рисовал картинки цветными фломастерами – войну с Америкой, изображал себя на танке. Один раз кто-то из взрослых увидел, спросил, что это такое, а когда услышал, что это война с Америкой, попросил объяснить, почему и зачем. Ответил ему, что американцы плохие, они уничтожили индейцев. Эта война – освобождение мира индейцев. У нас были солдатики: индейцы и ковбои. Индейцы представляли магический мир связи с природой, тайной силы, сакральности, а ковбои – тупости, наглости, скуки. Индейцы красивы – у них перья на голове, они бесшумно передвигаются по зарослям, они беседуют с животными. Ковбои пьют алкоголь в трактирах, носят шляпы. Когда мы играли в солдатиков, никто не хотел играть за ковбоев.

Дальше же оказалось, что эти два полюса: сакрально-магический и стерильно-прогрессивный, проявлены почти во всем, и война индейцев против ковбоев ведется везде, в том числе и внутри человека. Это война парадигм. Как так вышло, что ковбои победили индейцев? Как эти беспонтовые унылые типы смогли победить тех, кто знает язык животных? Говорят, они их споили. Победили магизм технологиями, химией: порохом и спиртом. Стерильно-прогрессивный человек – триумф глобального сознания, сверхчеловек, свободный, как рыба в аквариуме с пластмассовыми растениями, победил человека магического, странного. 

«Прикинь, мы сейчас в чьем-то теле. Тело тлеет, а мы думаем, что это – природа. Личность, размазанная по стенкам, не может зафиксировать свое старое мышление, не может проявить интеллект, старая память говорит, что интеллект должен быть, но он не цепляется умом. Пытаешься сказать что-то умное, а это выходит вовне как шизофазия, от которой самому дурно.»

- Хорошо ходить по руинам и понимать, что страхи соучастия – это не более, чем легкая пульсация бреда Котара, никакого большого гниющего сознания вокруг не существует.  

Саня подлил и себе, и мне, чаю, и добавил:

- Ты совсем стал. Посмотри, к чему идет Запад. Пройдет пара десятилетий, и все их пространство с уютными домиками и лисами за окном превратится в новый исламский мир, улицы покрасятся в зеленые цвета. Я думал как-то, кого тогда мы пошлем, чтобы с ними договориться. Думается, музыкантов. Вряд ли будет иметь смысл посылать воинов, надо будет разговаривать с ними на языке музыки. 

Саня все понял. У него лицо потертое, он немного старше меня, видно, что опыта хватает, хоть майка с длинными рукавами, но ясно, что под рукавами наколки, они даже на кисти залезают. Саня сказал, что за эти годы научился ждать и слушать музыку, и именно этими двумя темами отличается от себя молодого. 

У Сани никакой асоциальности во внешности нет, никакого гниющего запаха, он смотрит внимательно, рассуждает спокойно. С другой стороны, это место, куда он привел, и этот кекс, что спит, можно даже не гадать – это явно подрезанный ум. Ему тяжело следить за собой, тело более-менее здоровое, но с годами разрушающееся, он может сидеть часами и нюхать себя, глядя в воду. В психическое существо вбиты световые барьеры, шурупы, сковывающие шарниры.

Таких много по районам.


47. Ясперс.


Этот сон приснился снова, и в нем объяснилось, что это одиннадцатый раз, когда он снится. Провинциальная психиатрическая больница. Этажа три. Мы не на первом этаже, скорее всего на втором. Общаемся через стену – я пишу что-то, ухожу, а когда возвращаюсь, читаю на стене ответ. Если стоять и ждать ответ, он не появится, нужно уйти.

Есть места, в которых можно зафиксироваться и увидеть вещи. Их невидно, если смотреть глазами прямо, а если встать в те места, то станет видно. Я отошел от домика и оказался в таком месте. И в тот момент раскрылось, что этот домик и швейцарско-немецкий загородный санаторий – одно и то же. Вот Саня и успокаивал – не хотел раскрываться. Надо зайти в домик в кожаной куртке, со стволом, объявить им новый коммунизм, красную экзистенцию. Психотерапевтические сеансы заменить проповедями мистического социализма. Можно повязать голову красным платком. Тук-тук, это базельский пансионат? Я пришел подлечить нервную систему. А что это у меня такое? Ствол. А почему я так быстро и неровно дышу? Так проблемы с нервной системой, говорю же, пришел подлечиться.

Прошлый раз в подобном месте раскрылись люди, выносящие и прячущие в машины калек. Было раннее утро, еще никого на улице. Они выносили из квартир странных людей, прятали в свои машины, готовились их увезти куда-то. Я стоял, смотрел, думал. Ну что, я побегу к ним что ли? С криками: «вы куда этих калек засовываете». Во-первых, их много, во-вторых, калеки вроде не сопротивляются, в-третьих, это делается с некой уверенностью. Наверное, это утренние социальные службы.

Кот с человеческим лицом приполз, лег на колени Сане, сказал:

- Там, у магазина, есть бетонная стена – сплошная. Если надеть серую одежду и в сумерках прижаться к этой стене, станешь невидимым, сможешь наблюдать за людьми.

Саня заметил, что я раскладываю тему правильно, довольно объемно, но все же недостаточно ясно. Ему самому казалось, что однажды пошел инфекционный дождь, и у всех, под него попавших, помялся ум.

Вспомнилось, как мы сидели с Душманом у него дома и звонили всем подряд, чьи телефоны помнили. Тем самым делали пространство связей вокруг себя, делали его дом центром. Уже потом телефон стал платным, перестали звонить. Теперь все то же ощущение от места Сани. Мы сидим, обсуждаем общее психическое.

- Проникни в психику самого пространства.

Показалось, что я нырнул в воздух, поплыл по еле плотному жидкому существу.

- В немецком экзистенциализме есть две центральные фигуры: Хайдеггер и Ясперс. В отношениях Хайдеггера с нацистами было нечто мутное, а у Ясперса все чисто – отрицание нацистской идеологии, демократические воззрения. Ясперс прожил долгую умную, рассудительную жизнь, умер в том же Базеле. А когда был еще довольно юн, написал диссертацию по общей психопатологии, в которой сформулировал свою знаменитую триаду признаков бреда: уверенность в содержании бредовой идеи, невозможность логической коррекции со стороны, неадекватность. Он вполне понимал и принимал сложность психической субстанции, прошел путь юриста, психолога, психиатра, философа. Сначала юрист, затем психиатр. Он любил море, называл его самым прекрасным явлением природы, прославлял свободу, просторы. Просторы с чистым воздухом, по которым летает психическая экзистенция, и ничто ей не мешает, никакие предрассудки. Психическая экзистенция – нежное собрание.

Как только я начал это рассказывать, человек под одеялом стал ворочаться, шипеть. А после сказанного про «нежное собрание» он залаял. Вспомнил Собаку. Но Собака был скорее нормальным, играющим в собаку, а этот – нет, этот шипит и лает из нужды.

Дальше так и шло. Как речь отводилась, человек умолкал. Можно было говорить о чем угодно, он спокойно лежал под одеялом, спрятавшись с головой. Но как только упоминался Ясперс, снова начиналось шипение, рычание, лаянье.

- Морю противопоставляется болото – неконтролируемая коварная жижа, лишенная простора и свободного полета. Алхимические тролли с кривыми носами из сказок Гофмана добывают на болотах редкие цветы, варят из них зелья. Может быть, в этих болотах жила интимность Ясперса, которую он предпочитал скрывать.

На этих словах Саня вышел из домика, видимо, по нужде, а человек под одеялом задрожал. От него исходил все тот же резкий запах, немного едкий. Да и вообще весь дом. Пропитан едкой пахучей повседневностью. Я подошел поближе к человеку, наклонился над ним, шепнул:

- Ты и есть Ясперс?



Он задрожал еще больше.

- Тебя зовут Ясперс, да?

- Да, это Ясперс, не докапывайся до него, - Саня вернулся и сел на свое место. – Латыш Ясперс. Он испугался, подумал, что ты про него рассказываешь, он сейчас вне предметов. Его предметы не интересуют, а про одеяло он думает, что это его кожа – это не предмет.

Ну так, можно начать играть в базельский пансионат. Подходить к человеку под одеялом, вытирать ему сопли, приносить чай с рисом, подводить к окну, показывать природу, животных. Смотри, полетела ворона.

Саня сказал, что лучше остаться в их домике до рассвета, а то под вечер выходят волки, опасно ходить. На рассвете, в утренней дымке, можно отправиться дальше, а пока можно пообщаться. Какая еда есть, можно подогреть.

 

48. Солнце.


До рассвета много времени, можно рассказать подробнее. Расскажу про три странных момента.

Мы ехали с отчимом в электричке. Спросил его, что важнее для художника: рука или глаз? Он внимательно посмотрел, повторил вслух вопрос, затем посмотрел в окно электрички на проносящиеся домики и деревья, снова повторил. Мы все ехали-ехали, а он все повторял-повторял «рука или глаз». Так и не ответил.

Отчим рисовал одну и ту же картину всю жизнь. Вернее, он рисовал много разных картин, но по сути это была одна картина – гигантское солнце с лучами. Когда он говорил, что начинает писать новую картину, можно было даже не спрашивать, что за картина, ясно, что это солнце – оно может быть красным, зеленым, синим, гипсовым, выпуклым, но оно будет в центре, от него пойдут лучи.

Мама с ним развелась-таки. Я очень радовался, но потом жизнь так пошла, что стал заезжать к нему в гости в домик. Он построил себе маленький домик на берегу реки, заполнил весь второй этаж картинами с солнцем, занялся эзотерикой, медитациями.

 Один раз я привел его в дом Кришны. Дом Кришны – это маленький домик с алтарем, с благовониями и пуджами. Отчим посидел с закрытыми глазами.

- Как вообще?

- Хорошо. Благовонии.  

Затем мы не виделись несколько лет. Я переехал на другую квартиру, он там ни разу не был. Бывает так, общаешься, общаешься с человеком, а в один момент общение иссякает, растворяется, становится ненужным. И не из-за каких-то разногласий или обид, а просто так.

Я сидел в Риге за столом, как вдруг начала болеть голова. Боль какая-то давящая, будто давление, но немного сладкое. Поехал домой. По дороге, в электричке, боль усилилась, показалось, что поднимается температура. Как вошел домой, сказал бабушке, что заболел, ничего делать не могу, лягу в кровать. Лег, вроде уснул, или не уснул, а просто куда-то отлетел. Пробудился от звонка в дверь. По голосу услышал, что пришел отчим. Он спросил, дома ли я, бабушка ответила, что дома, но приболел, он сказал, что хочет зайти в комнату, посмотреть мои книги по религии. Как-то не хотелось в том состоянии общаться, я сделал вид, что сплю. Он зашел, подошел к книгам, пробежался по ним взглядом. Я все это видел, приоткрыв глаза, не шевелясь, не желая обнаруживать себя. Затем он пошел на кухню, бабушка приготовила ему кофе. Они посидели минут десять, поговорили, о чем – я уже не слышал.   

Когда встал, спросил бабушку, заходил ли отчим.

- Да, заходил. А ты откуда знаешь?

- А я не спал на самом деле, видел, как он в комнату зашел книги посмотреть.

- Ты же был в Риге тогда, тебя не было дома.

Бабушка рассказала все то, что я видел, как он зашел, смотрел книги, затем сидел на кухне, пил кофе. Но все это было за пару часов до моего приезда, именно в моменты, когда разболелась голова. Затем я его нашел, расспросил, он подтвердил, что был в моей комнате, смотрел книги, но меня дома не было. Так получилось увидеть прошлое – то, что было в этом месте два-три часа назад.

Прибежал к Душману, рассказал всю эту историю, он заржал во весь рот, сказал, что верит. 

Второй странный момент – это отчасти то, что говорилось в «Жар-птице»:

«Представьте теперь себе, что есть мир несколько иных животных, близкий по структуре к обычному, просто не видимый человеческим глазом. При этом, раскрываемый определенными действиями. Вы просыпаетесь однажды и видите, что комната заполнена гигантскими светлячками, сидящими на стенах, медузами, медленно перетекающими в воздухе. И все это показывается не для того, чтобы вас удивить или напугать, а просто так, потому, что это есть, а вы этому миру, по сути, безразличны.»

Это все случилось в Принстоне. Сознание человека, когда проходит от сна к пробуждению, проскакивает разные уровни. Может случиться странность – сознание зацепится там, где не надо. Я открыл глаза и увидел то, что забыть никогда не смогу. Комната была заполнена светящимися насекомыми, огромные жуки-светлячки сидели рядком на стенке, а посреди всего этого болталась огромная медуза, прозрачная жуткая сифа. Я закрыл глаза, открыл снова, и все это не растворилось, а осталось в зрении. С воплем выбежал из комнаты и в тот день в ту комнату не заходил. 

Выйти в солнце и рассказать о новом осознании округи. Из одежды с собой взять плотную куртку, из обуви - сапоги, из вещей – клубок с шерстяными нитками. Если по дороге вылезет грыжа, надо лечь пупом на клубок, послушать пупочное тиканье, если остынут руки, надо снять сапоги с ног и засунуть туда руки, согреть. Дальше надо ждать, когда пространство само пойдет по кругу.

  

49. Январь.


Третий момент.

В российских деревнях на кладбищах ставят железные заборчики и железные кресты. Никаких огородов. В Латвии принято делать заборчики из кустиков – четко рассаживать, подстригать, следить, чтобы ровно огораживали. И вообще, принято делать целые цветочные плантации, огороды у могил. Старушки-вдовы суетятся, заботятся о красоте. Даже соревнуются между собой: у кого красивее убрано, у кого цветы богаче. Переедешь через границу, на Псковщину, и что? Железный крест, пластмассовые цветы, песок, остатки выпивки. Культура общения с умершими есть везде, просто когда делается огород – занимается не только ум, но и руки, получается физическое обустройство нового дома. 

Когда кореш приходит на кладбище, он хрипит, шипит, плачет. Будто ищет кого-то и не находит. Вокруг куча домиков для умерших, а его родни не видно. Вот он и мечется. А еще с ним не хотят общаться потому, что от него тухлый запах и иногда по лицу желтая сопля. В принципе, он – философ. 

Третье странное случилось в январе. Мы сидели в кафе с Сергеем, ели сырные супы, общались о театре. В один момент отметил, что не понимаю, что он говорит, вернее, отдельные слова понимаю, но речь сливается с общим шумом и трудно определить, где его слова, а где слова телевизора или людей за соседним столиком. Затем в телевизоре появился клип Black Eyed Peas “Hey mama” – и показалось, что я танцую вместе с ними, вместе с ними трясу телом, там, внутри дрожащей реальности. Они все очень классно танцуют, очень! Вообще, негр из Black Eyed Peas мне давно. У него микро-движения, как и у меня, нервно-фиксированный стиль и четкая работа с пространством.  Такие могут стоять на месте - и все равно будут танцевать, люди вокруг будут видеть в их неподвижности танец. 

- Понимаешь, какая ситуация? – спросил Сергей. 

А я не слышал, что он последние минуты говорил, к сожалению, был на бразильско-афганских плантациях, тряс телом. Да при чем тут этот негр, да при чем тут вообще происходящее в кафе, ясно же, что меня вот-вот срубит, надо тупо доползти до аптеки и купить упаковку ибупрофена, загнать в себя. 

-Что скажешь? 

Я покивал, соглашаясь, подтверждая свое существование «там и тогда». Сергей проводил до метро, объясняя что-то по дороге. Много людей, все с работы. Я сел, обхватил голову руками. Тошнота в голове, вне головы, в воздухе, и нечем дышать. Доеду, не взорвусь, на улице снежок, холодок, можно отвлечься на ощущение холода кожей, пойти и подумать, как тебе холодно, померзнуть. Настоящая зима, да. Как только ввалился в квартиру, прямо в одежде рванул к коробке с лекарствами, кинул в себя, запил. Разулся, разделся и спрятался с головой под одеялом. Ну что, поехали? Я – маленький кулек, спрятанное дыхание под одеялом. Я – спящий на ночном вокзале Аллахабада, закрытый в балтийской психиатрической больнице, никому не видимый, просто одеяльный кулек с внутренним воздухом. И мне надо двадцать минут, чтобы перейти в бредовый сон. Знаю, знаю, все эти темы уже. Ох, неудобно перед Сергеем, что он там говорил такое, с чем я соглашался, что сегодня вообще было такое. В голове звучали разные песни BEP, виделись одеяльные кульки, раскачивающиеся и содрогающиеся. У спрятанных под одеялом есть своя сексуальность. Они могут внутри так танцевать, что снаружи будет привлекательно и завлекательно. Тупо клетчатое одеяло и человек под ним, а вот. Молодец какой. 

Дальше случилось интересное. Спишь – не спишь, видишь – не видишь, да какая разница. Главное - осознаешь себя.  «Самая последняя дата, у которой все цифры разные». «Самая последняя дата, у которой все цифры разные». Это услышалось, зафиксировалось. Ну все, мне приятно. Язык как печенье, голова как печенье, тело как печенье. О, в каком времени я все описываю: в прошедшем или настоящем? Да какая разница. Будто красивая женщина поет, а ты – сладкий и песочный, под ее песню уплываешь в свои глубины. 

Утром все в ясности. Голова тяжелая, но вполне привычная. Самая последняя дата, у которой все цифры разные. Кажется, это 25 июня 1987 года. Конечно же, было нечто особенное и странное 25 июня 1987 года. Ночью к нам пришла собака. Она лаяла в дверь (это на четвертом этаже). 39-й день после смерти дедушки, наступал 40-й. Это был день моей странной инициации. Приехали гости из деревенских, чтобы отметить 40-й день. И это был последний день, когда дедушка общался со мной вот так. 40 дней - это да, конечно. Летний день, с ветром, все я вспомнил по ощущениям. Очень интересный день, действительно. Как хорошо, что он всплыл в осознании колодца. 

Не приехать на сороковой день – не уважить. Деревенские приехали, зашли. Лица темные, рабочие, даже черные, лица видавшие, тела с негородскими запахами. Меня потрепали по голове. Баба Тоня  улыбнулась. Она в платочке, с грустными глазами, морщинистым лицом. Улыбнулась как бы не беззубым ртом, а всем лицом, глазами, рот лишь немного изменился, а глаза – да. У обеих сестер дедушки смешные носы: и у бабы Тони, и у бабы Маши. 

Когда еще дедушка лежал в больнице, бабушка задала ему вопросы о похоронах, спросила, если беда, то в каком гробу он хотел бы лежать. Дедушка ответил, что в ярко-красном. Как так можно? Как можно живого спрашивать? Надо же подбадривать, а не готовить к смерти, усмехаться, ухмыляться, повторять, что до ста лет доживет. 

У деревенских был непроизносимый вопрос. Как бы запретное. Они видели, что тяжело всем, поэтому не усугубляли, не давили. Но порой проскакивало, если не словами, то взглядом. Как же так, что на чужой земле зарыли? Не с родителями-предками, а в чужом. Что, непонятно без слов? Зачем бабушку из слез в слезы снова погружать? Ну а как везти на Псковщину, как потом ухаживать? Бабушка первый год вообще каждый день на кладбище ездила, по несколько часов в день там проводила – прибирала, чистила, беседовала, молилась. Ну как можно этому уделять столько внимания? Какая разница, где зарыт? Ведь не общаются они там под землей, если и общаются, то где-нибудь в другом месте, не на самом же кладбище. Вы – деревенские, какие-то недалекие, какие-то вылезшие из подземелья, не умом мыслите, заботитесь о том, что неважно. 

Все такие рррррррррр черные, грустные, глядящие, хриплые; побегу по комнате, кто-нибудь поймает, кривыми жилистыми руками к себе прижмет, скажет «Ромушка, как же дедушка тебя любил, да как же так вышло-то». Они – как портреты на стенах, сухие, глазастые, смотрящие через глаза в душу. Прижмись, прижмись, когда они обнимают, понюхай, как они необычно пахнут, послушай, что они хрипло шепчут. 

Я - маленький, побежал на улицу, погулять, пообщаться с друзьями. Чтобы не мешать, под ногами не крутиться, не сдерживать своим присутствием грубых слов. Отбежал от дома, посмотрел в свое окно, увидел там суетящихся. Есть ветер и легкость на улице, а есть грусть и печаль в квартире. Дальше же случилось особенное: пришло понимание, что это одно и то же, это ветер инициации, он будет дуть сквозь жизнь, размажет, загонит туда, в окна, и однажды сделает меня таким же: в темной одежде, морщинистым, хриплым, различающим цвета гробов, глазастым, смотрящим в душу.

 

50. Печенье.


Ночью меня покусали клопы. Теперь руки в чешущихся прыщах. Они кусают как-то группками, рядками, мелкие укусы затем сливаются в заметные зудящие бугорки.

Что за печенье оказалось во рту. Того, что дается человеку перед глазами, достаточно для выстраивания адекватного представления о пространстве.

Дальше я рассказал Сане об очевидном.

Одним дождливым осенним днем конца 80-х. Я заболел, простудился, как обычно. Этот день нельзя было пропустить, это был день таинственной инициации. Мама довезла меня до лютеранского собора. Нас построили в ряд, мы произнесли в этом соборе клятву. В душе свершалось таинственное. Отрок подошел, повязал мне пионерский галстук, галстук цвета крови. Пару дней еще поболел, а затем проснулся, осознал, что здоров, что нужно идти в школу, обрадовался, но не тому, что просто пойду в школу, а тому, что пойду, повязав красный галстук – знак принадлежности огромному-доброму-сложному.

Прошло пару лет и все сделали вид, что эта инициация была просто приколом, и не только инициация, но и вся идеология, о которой они со страхом и трепетом говорили, и красная кровь, и все огромное-доброе-сложное. Никакого коммунизма не будет, ха-ха, а люди-птицы сдохли, теперь можно танцевать.  

- Они не учли одного. Того, что мы вырастем и начнем работать с символическими и знаковыми системами. Давай сейчас чисто прикинемся новыми коммунистами, поиграем в такую игру.

Саня будто не понял, о чем я говорю, удивленно посмотрел. На деле, все он понял, в нем ума больше, чем кажется, все он понял. Взглядом он спросил «как?» А неважно, будет ли это комично, скучно, абсурдно. Надо попробовать. Среди стерильности и безысходного ритма сыграть в игру, завернуться в красную тряпку, провозгласить новый коммунизм мистического толка. Чтобы все общество: и Саня, и Ясперс, и я, и даже кот с человеческим лицом, - поделились своими способностями, поделились своей мистикой.

Есть люди – символические хилеры, которые вводят пациентов в транс, копаются в их внутреннем-символическом, играют с ним в конструкторы, таким образом меняют структуру, лечат. Если залезть туда назад, посмотреть внимательно на детали, возможно, многое раскроется. Может быть, когда происходила та инициация в лютеранском соборе, у всех взрослых были скрещены пальцы на руках, типа «это не считается», типа «это понарошку, это не инициация». Мы тогда ведь не замечали, а они собрались до этого, порешили так нейтрализовать предстоящую ответственность. Или там было предписание, что если будет сильный дождь, он размоет ритуал.

Немного расскажу про разрушение знаковых систем и печенье, а затем про внутреннюю Калькутту.

Разрушение знаковых систем. Первая поломка знаковой системы – потеря метафизической девственности. Кажется, что природа смотрит по-другому и не отвечает на вопросы, на деле же, она смотрит так же, как раньше, просто знаковая система пошатнулась. Опасное случается, когда естественное разрушение знаковой системы происходит вместе с первым оккультным подрезанием.

Погружение в колодец. Исчезновение бокового зрения. Печенье. Во рту начинается печенье. Склейки. Сортировка текста. Текст выпадает изо рта. Склейка узора, текста. При неправильном соединении возникает тошнота. Если внутри себя склеиваешь то, что не склеивается, тошнота усиливается. Можно сидеть и заниматься внутренними склейками, и тем самым корректировать свое состояние. Склеенное становится продуктом расхода, навсегда уплывает из сознания. 

 

51. Плоские птицы.


Когда летишь в Индию, уже в аэропорту натыкаешься на смешные куски. Грустные русские бабульки  в индийских сари, читающие мантры на четках, сектанты всех мастей, предвкушающие встречи со своими уникальными учителями. Рядом очередь для посадки в самолет, летящий куда-то в Европу – все одинаковые, спокойно-одаренные, успешно-уверенные. А когда стоит очередь на посадку в Дели, или в Мумбаи – тут да. Кришнаиты, саибабисты, аюрведисты, эзотерики, с бусами на шее, с яркими книгами, с надеждами. Вы в ашрам? Да. Я тоже. А в какой? А в самый крутой. Не, это я в самый крутой. Нет, нет, что вы, вас ввели в заблуждение. У меня сейчас идет третий этап практики, не могу рассказывать, плоды станут видны лишь где-то через год – другое внимание и контроль энергий. Многие просто курить - в Гоа. Зима наступает, холодно, грустно, а на Гоа всегда нормальные темы. 

Обнял бы их всех, расцеловал, прокричал «славься, мать Индия». Матушка Индия щедра, она им всем даст то, что они хотят, примет в самые крутые ашрамы, инициирует в самые тайные практики, она любит русских наивных дурачков. Примет и меня.

На самом деле, в самый крутой ашрам еду я.

Мой ашрам скрыт за горами, в нем постоянно совершаются хитрые ритуалы, горят душистые лампады, звучат сладкие бхаджаны. По утрам ученики достают увесистые книги с тайными знаниями, изучают их до деталей, до косточек, до молекул, проникают в природу Природы, в самое-самое, туда, куда уже попасть нельзя. Там красиво и спокойно.

В этот ашрам так не попасть, надо знать намеки. Надо знать тонкости языков, уметь сравнивать грамматики, знать периоды цветения дивных цветов, разбираться в джйотише, определять по запаху цвет рудракши, знать наизусть множество санскритских шлок, иметь подвижное гибкое тело, способное изгибаться и застывать в изысканных позах,  видеть луну. Тогда да.

Прилетел в Дели. Ночной красный свет через пыль-дымку-туман. Таксист с замотанной головой. Одеяло на голове, а на ногах легкие шлепки, - такая зима. В гостинице на стене картина с плоскими птицами. Ясно, что это калигхатская школа живописи.

В калигхатской школе часто плоские, но наливные животные, свадьба рыб, коты, тигры. Как приеду в Калькутту, поселюсь в дешевом отеле в районе Калигхата, расскажу местным художникам, что наши священники не просто сидят у алтаря, они двигаются по строго прописанным правилам, делают обходы пространства, приветствуют собрание. Художников это должно заинтересовать, они думают о пространстве ритуала.

Разговор с плоскими птицами на картинах случился ночью.

Плоские птицы рассказали, как можно работать с текстом. Текст можно ставить на листе, рисуя янтру, домик с четырьмя входами.

Планировал написать про старушку, которая спит в церкви. Каждый раз во время службы засыпает, слышит ангельское пение и видит во сне своего покойного мужа – красивым, молодым. Дома не видит, только в церкви. 

 

52. Четыре сна.  


На вокзале ползал человек без задницы. У него была спина и из спины торчали два обрубка – остатки ног. Он ползал, крутил глазами, мычал, просил денег. В бейсболке с перевернутым козырьком, модной майке. Люди отшатывались. Я тоже отшатнулся. Теряешься каждый раз, когда такое видишь. Помнится, под вечер на шмашане Тарапитха. Идет человек, у которого уши с глазами местами поменяны – надо обязательно в ту сторону завернуть, у него там дела. Идешь мимо темных кустов, а оттуда на тебя смотрят глаза – чик-чик, белые глаза.

- Внутренняя Калькутта - место внутреннего бенгальского ренессанса. Там выстраивается знаковый код.

В 1947 году Индия распалась на две страны: собственно Индию и Пакистан. Пакистан сложился из двух частей, находящихся друг от друга на огромном расстоянии: Западного Пакистана и Восточного. Восточный Пакистан мы сейчас знаем как Бангладеш. А история становления Восточного Пакистана Бангладешем – это история освободительного движения и войны 1968-1971 годов.

Пакистан формировался по религиозному принципу, как мусульманское государство. Но Запад с Востоком имели разный язык, культуру, мышление. И то, что единственным государственным языком сделали урду, не могло устроить бенгальцев. Бенгалия – отдельный мир, с богатейшей культурой и традицией, с красивейшим языком. В 70-м году Народная Лига победила на выборах в Восточном Пакистане, но не была принята правительством, ее лидеры были вынуждены бежать в Индию и, находясь в изгнании, объявили о формировании независимого государства. Мукти-бахини (армия освобождения) – боевые повстанческие группы начали войну за независимость. Пакистан развязал жесткое истребление повстанцев, армия давила бенгальцев, уничтожала их десятками тысяч. Индия поддержала повстанцев и направила своих солдат в зону конфликта под видом партизан Мукти-бахини. Естественно, США поддержали Пакистан, естественно, США поставили оружие Пакистану, естественно, по телевизору в США показали, как партизаны Мукти-бахини убивают и насилуют миллионы мирных людей. А СССР поддержал Индию. 

Я встал в индийской ночи, в индийской темноте, представил, что нахожусь перед границей с Восточным Пакистаном, у меня задание от Мукти-бахини, надо узнать о секретных американских базах, а вечером необходимо встретиться в Калькуттском кафе с Мухаммадом Османи, Шри Ауробиндо и Рамакришной, отчитаться о проделанной работе. Они наколют мне на левое плечо бенгальскую надпись, передадут новую знаковую систему, которую я отвезу домой, которая позволит заново переиграть темы 80-х, оживить индустриальные и научные тела, восстановить сгоревшую фабрику. Взамен еще расскажу им о том, что наши священники во время служб не стоят на месте, а строго ходят по храму, закручивая пространство.

В детстве, когда еще было все хорошо, и мы жили с лесом в окне, перед сном мама и папа приносили мне бумажку с нарисованными кнопками. На каждой кнопке изображался сюжет или силуэт, это были кнопки со снами. Я нажимал на одну из кнопок, заказывал себе сон на предстоящую ночь. Была одна страшная кнопка, которую боялся нажимать, на которую даже боялся смотреть, с какой-то жуткой рожей. Может быть, перед следующей ночью такую бумажку с кнопками принесут Османи, Ауробиндо и Рамакришна? Там все будет на бенгали, но я немного читаю, смогу разобраться.

Первый сон будет о высоком здании. У него на кухне было то, что мы называли «проклятьем пчел». Если долго кидать все отходы на кухню, делать из кухни помойку, то однажды там все начнет покрываться гнилью и запахом. Это и было «проклятьем пчел». Мы приоткрывали дверь кухни, нюхали запахи, строго произносили «проклятье пчел» и хохотали. Внутри высокого здания будет стена, через которую можно общаться о пчелах, о структуре, о высоте.

Второй сон - о благодатных просторах. Небесная улица Космонавтов. Лучистые души и все связи между ними как на ладони, или действительно на ладони, раскрыты, явлены. Будто стенки у домов отвалились, раскрылись все детали быта. Там красивые таинственные церкви, чистые смотрящие люди, благодатные просторы.

Третий сон - о подвигах Луло Мануша. Луло надевает на головы баулам ведра и поет песню. Луло Мануш, расскажи нам теперь о безумии. Как на безумие смотрят твои цыганские глаза? Иногда кажется, что подобное случилось не только со мной. Возможно, слушая все это, кто-то закроет лицо руками, ему покажется, что я влезаю в его сокровенное, угадываю, или подглядываю. Если такое случится, то капитан вспомнит о нас с тобой, как и мы вспоминаем о нем. Я родился в доброй семье и со слезами любви смотрел на родителей, на папу и маму, на их чувства. И никакого безумия тогда не существовало. Не существует его и сейчас. Мои цыганские глаза в слезах и в эту минуту. 

Четвертый сон – самый страшный, о заколдованных рощах. Есть день в году, когда все дакини и бхуты округи собираются в определенном месте, да что там округи, ходят слухи, что даже из Непала прилетают. Местные жители выстраивают оборону, готовятся к этому дню, плотно закрывают дома, рисуют защитные рисунки, надевают амулеты. Гулянье не стихает в заколдованных рощах, все кишит и шуршит. Если в ту ночь пойти прогуляться в эту рощу, останешься без ума.

Эти четыре кнопки расположены по сторонам света, но только по тем самым, где живут райские животные.

 

 

53. Белый голубь.


Гена начал обучать картам одной зимой. Когда он зашел ко мне в гости, в комнате словно возник свет. Он показался душевным, добрым, глубоким. В беседе с ним вспомнил детство, старые ощущения, запахи карточных колод, дядю Женю.

Дядя Женя был первым шаманом. Сейчас шаманов мало, они прячутся в городах, заворачиваются в ковры. 

Вечером дядя Женя позвал меня за стол.

- Иди, пацанчик, сюда. Поучу важному.

Друзья дяди Жени по-теплому закивали, тоже пригласили взглядами подойти. У одного было тертое живое лицо, золотой передний блестящий зуб.

- Держи колоду.

Я взял колоду карт, помешал ее как смог.

- Во, четко мешает. Хорошие руки, хоть и маленькие пока, - тот с зубом заулыбался.

- Они твои, береги их, - строго сказал дядя Женя.

А дальше дядя Женя показал фокус. Он стал по очереди брать карты с колоды, рубашкой вверх и говорить: черная карта или красная. Я посмотрел карты внимательно. Они не просвечивались.

- Да не боись, колода чистая. Смотри, как это делается, сейчас научу.

Делалось это удивительно просто. Когда карта подносится к ладони, ее красные-черные метки отражаются на коже. Ладонь кажется неровной, мятой, но в ней все равно есть отражение.

И спустя столько лет я снова сидел и нюхал карты. Гена сказал, что готов меня обучать в случае, если я докажу серьезность. Вот, колода карт – велосипеды. Самые популярные карточные колоды – пчелки и велосипеды. Надо носить с собой эту колоду в течении полугода и при любой возможности ее тасовать.

Когда летал на самолетах, крутил карты, смотрел на линии-морщинки на пальцах. Можно приложить стопку карт к среднему пальцу, и на нем будет четко видно, сколько карт в стопке. Там отметка на двадцать карт – линия. У тела много недостатков. Может быть большой рот, сломанный болтающийся палец, жирный живот. Все это можно использовать в танце. И линии на пальцах можно использовать в картах – как естественные линейки.  С телом живешь день за днем. Тело – как ум, но оно и тоньше, и грубее. Оно лучше понимает погоду, к примеру.  Просыпаешься с затекшими руками, расплавленными ногами, железной головой – а это погода изменилась. В детстве учили, что умершие снятся к изменению погоды. Помню, бабушка беседовала с одной старушкой, рассказывала ей свой сон про умерших. А та поддакивала, душевно кивала и приговаривала «погода, погода».

Прошло полгода, мы встретились с Геной, я достал колоду карт. Он внимательно посмотрел и сказал, что уже по самой колоде видно, насколько я интенсивно работал, а увидев, как я делаю некоторые перекидки, покивал и утвердил: серьезность доказана.

Он начал обучать меня трюкам, работе с вниманием, карточным манипуляциям, рассказывал про говорящие головы, оживление вареных раков, летающих пингвинов. Бывало так, я придумывал из головы трюк, звонил Гене, рассказывал, он выслушивал, обдумывал, предлагал, как такое можно сделать. Казалось, дна в этом деле не существует. Есть десятки методов форсировать выбор конкретной карты, причем у зрителя внутри будет полная иллюзия свободы выбора, есть сотни методов обнаружить нужную карту в колоде.

Гена рассказывал о ворах. Порой мы гуляли по вокзалам, я его просил показать воров. Он медленно обходил пространство, а затем шептал «тот, в углу, и еще вот этот». Вокзальные воры владеют двумя-тремя методами, оттачивают их годами, а вообще в воровском мире с десяток стандартных мулек, как срезать кошелек. На моих глазах Гена снял с одного человека часы, тот не заметил, затем отдал обратно, объяснив, что надо быть внимательнее.

Жил Гена за городом, в своем доме. Одна комната была заполнена всевозможной литературой по иллюзии, фокусам, колодами карт, реквизитом, еще в одной комнате жили белые голуби. Я подержал в руках белого голубя и чуть не расплакался.

Мы сидели у него в домике, пили кофе, кушали шоколадные сырки, говорили о волшебстве. 


- Сейчас ты удивишься. 

Гена подошел к шкафу и достал оттуда старинный чемодан. 

- Как думаешь, что в нем? 
- Страшно предположить. 

Это оказался патефон. Гена покрутил ручку, поставил пластинку. Заиграла музыка. Это была песня военного времени. Старая-старая, душевная. Под такие песни, наверное, танцевали лет 70 назад. Гена стал пританцовывать под эту странную песню. 

- Вот мы с тобой и в военном времени. Великая Отечественная Война. Музыка души. Ты удивлен? 
- Да.

Дальше Гена объяснил, что первый этап владения картами начинается со следующего. У тебя появляются мозоли от работы с картами, надо продолжать работать, добиться того, чтобы мозоли сошли, а на их месте появились новые – вот тогда случится первый этап. Вторые мозоли – первый этап, все четко.

Гена сказал, что в мире иллюзии в год появляется всего парочка оригинальных трюков, а все остальное – копирование и манипуляция готовыми формами. Как только кто придумывает новый интересный иллюзион, сразу же это дело покупается по всему миру и используется в шоу. Большая индустрия. На громких иллюзионистов работают бригады по несколько десятков человек, которые остаются незаметны во время шоу. Мне показалось естественным, что надо уходить от эстрадной эстетики. Блестки, лучики, полуголые ассистентки, ящики, фраки, трости – это же вообще. А белые голуби – нет, они другие. 


 54. Отвар.


- Бенгалия уже не та. Это уходит.

Друг произнес эту фразу и грустно покачал головой. Он сам родом из Бирбхума, провел детство рядом с Рампурхатом, неподалеку от Тарапитха и мест Нитьянанды. Современные бенгальцы часто пересказывают рассказы своих родителей и бабушек о встречах с призраками, о магических днях, волшебниках. Типа, когда было тяжело в семье, с деньгами, с едой, зашла в гости женщина. Откуда она пришла, никто не знал, видели только, что она танцевала во дворе. Она как пришла, так и ушла, а с тех пор дела сдвинулись с места, семья как-то вышла из трудного положения.

Все наши летние планы поехать в ассамскую деревню колдунов Майонг рухнули. Закрутились, запутались в себе.

Миша встретил на Белорусском вокзале. Пошли с ним в столовую, похожую на советскую, с ворчащими уборщицами, гречкой, свекольными салатиками. Миша – известный писатель, но когда мы встречаемся, мы обсуждаем в основном мистицизм и драки. Литературу тоже.

- Самобытных ритмов не так уж много. Если появляется доступный самобытный ритм, он сразу же копируется.

Напомнило слова Гены про иллюзионы и секреты фокусов.

- Вчера на вокзале ползал человек без задницы. Очень страшно. Вместо ног два маленьких обрубка. Причем, это не как у инвалидов, у которых ноги оторвало, видно, что это что-то болезненное, природное.  

Миша рассказал про непальское оружие, заточки кинжалов и тесаков.

- Бенгалия уже не та. Это уходит.

Вероятно, «это» не уходит, оно остается там же, просто доступ к нему растворяется. Если правильно выстроить знаковую систему, откроется и самобытный ритм, и оригинальные фокусы, и доступ к «этому».  Из знаков сварим отвар, которым будем мазать пространство вокруг, чтобы оно светилось.

Миша внимательно выслушал мои монологи о выстраивании нового знакового кода, отметил, что из литературы уходит сила, что носителем нового знакового кода вероятно будет далеко не текст. Это не столь важно, собственно. Светящаяся поверхность, намазанная нашим отваром… кого волнует ее структура, ее складки или ее топология. Важно то, что мы знаем, что она существует, а дальше готовим отвар и вслепую пытаемся ее мазать. Она – поверхность-невидимка, огромная, мощная, но пока ее не помажешь, не покажется.

Попались иллюстрации Абаниндранатха Тагора 1915 года. На листе витиеватые загадочные надписи, некоторые в форме животных, птиц. Прочесть текст сложно, разобрал некоторые слова типа «песок», «ночь», «полдень». Показал знакомому бенгальцу, попросил перевести, он посмотрел и сказал, что это книга про бхутов. Несколько недель по ночам вглядывался в обложки старых бенгальских книг, пытался читать, что на них написано, казалось, на них написано то, что надо. Это то соотношение цвета-формы, в котором можно выстраивать текст. Тот самый текст, который необходим при подготовке к поездке во внутреннюю Калькутту. Звучит абсурдно, но для того, чтобы разобраться с тем швейцарским санаторием, надо проникнуть в Калькутту. От Калькутты до Баденвайлера около десяти тысяч километров, ничего общего в этих точках, ни языка, ни запаха, а вот. Прийти вечером в санаторий, к мирным старикам-философам в инвалидных колясках, к их аккуратным медсестрам, и прочесть сказку на ночь. Что это будет за сказка – неизвестно, но у нее будет старая бенгальская обложка типа того рисунка Абаниндранатха про бхутов. Что будет в их глазах, когда за окном станет проявляться светящаяся поверхность, обмазанная нашим отваром? Ведь они ее охраняли и прятали, считали, что никто ее не заметит.

 

55. Поверхность.

На данный момент пишу этот текст, находясь рядом с домом Душмана. А он не догадывается, что я здесь, потому что его интуиция близких мест поменялась, утеряла подвижность. Раньше бы он оскалился в воздух, прищурился, поняв, что происходит. А сейчас нет. Он не догадывается даже, что я нашел кусок бетонной трубы и качаю ее на бицепс, все как он учил, не догадывается, что я купил в аптеке красный жгут, привязал к ржавому забору.

Зашел Жорик, он даже не понял, что я его узнал, у него новое тело и лицо, но это явно Жорик. Жорик раньше говорил как жевал, вроде говорил слова, но их разжевывал. Зашел и рассказал про гараж, недалеко от деревянного дома, в котором жил тот, кто поднимал руки и смотрел на небо. Жорика надо познакомить с Ясперсом. Жорик будет схаркивать на землю, а Ясперс глядеть на это и фыркать.

Мы встали с Отроком и посмотрели в сторону окон Душмана.

- Его там нет, - сказал Отрок.

- Он там, - ответил я.

Отрок рассказал новое про Шабтая Цви, про его способности являться людям во снах. Хорошая способность. Приходишь в гости к человеку, в его сон, и объясняешь то, что не хотел говорить по жизни.

Головная боль оповестила о смене погоды. Погода будто осталась прежней, но потемнела, стала ощутимой глазами. Из соседнего дома пошел дым, через забор, через дорожки, задержался напротив. Сейчас он облепит поверхность в воздухе, она станет видимой. В ее узорах будет виден текст, объясняющий все волнующие закономерности.

- Это болота горят.

За горевшими болотами лежат те способности являться людям во снах. Сильно ведь. Стоишь с человеком на конфликте, говоришь ему, приду сегодня к тебе во сне, все растолкую. И точно. Сейчас на болотах поднялась всякая нечисть, не даст пройти, она охраняет способности, лепит из себя страшных рычащих зверей. Если издалека смотреть, то кажется гигантский волк, а если вблизи – это множество насекомых, издающих тайный шум, зуд.   


56. Новая зима.


Скажи «Аминь», брат.

Пора ехать в Калькутту.