Улица Космонавтов. Часть 2.


15. Утро.

 Мы сидели с бабой Женей на скамейке рядом с ее домом; она старенькая, я маленький. Баба Женя рассказывала про мистическое чувство округи.

- Несколько раз такое было. И все в одно время: полпятого ночи. Стук в окно, но не по цоколю, а по деревянной раме. Уверенный такой стук. Шла, смотрела – никого. Полпятого на часах. И в этот же день что-то случалось со здоровьем, приступ какой-то. Не пойму, что с этим делать.

В эту ночь, после ее рассказа, я не уснул. Боялся, что проснусь от стука, и что на часах окажется полпятого ночи. А в доме у бабы Жени довелось ночевать лишь однажды. Страшная ночь, со скрипами, переходящими в кошмары, улыбающимися шептунами в воздухе, крысами, жучками – казалось, что уже не закончится, что рассвет уже не придет, в этом безумии придется теперь существовать до конца. Не, поутру нормально, только тело опустошено.

В каждом доме наших множественных родственников в деревнях Псковской области были иконостасы, лампадки, а порой и молитвословы, написанные карандашами в тетрадках в клеточку, полные молитв-заговоров, известных только в окрестных деревнях. Это в начале-середине 80-х. Иконы в уголках старинные, доставшиеся от бабушек, дореволюционные.

- Мы все верующие. И ты тоже.

- Да.

Каждое лето в деревне было радостью.

В той стороне леса находится бездна, туда ходить нельзя, оттуда нормальными не возвращаются, даже волки туда не ходят. А в том доме никто не хочет жить, он на перекрестке стоит. Был один председатель заезжий, сказал, что глупости все это, поселился. И что же? Через неделю съехал. Каждую ночь на чердаке начинались песни-пляски, будто десятки пьяных топчут и свистят. Залезали на чердак – никого.

В дальнем доме жила баба Натуша. Умела что-то шептать. А тот, кто умеет шептать, умирает по-особому. Заговоры в тетрадках-то у многих, а шептать умеет мало кто, и к этим малым отношение опасливое. С ними надо быть на некотором стреме, не впускать в себя в беседах, не, так о жизни можно поговорить и дела поделать, но аккуратно, чтобы они из души что-нибудь не сперли. И вот, баба Натуша привороты всякие ставила, но не так серьезно, как колдун Тихон Голубок. Колдунам тяжело умирать. Они должны либо передать свое колдовство наследникам, либо пережить мучения. Колдуны лежат в избах, в болях, во внутренних и внешних ужасах, а из тела не уходят, пока слега в избе не надломится, пока природа не скажет, что типа отмучился, пусть идет дальше.

Бабушка рассказывала, что Тихон был тихим-тихим, не похожим на колдуна, но умирал тяжело, страдал, пока слега в его избе не надломилась – только тогда ушел.

- Бабушка, а были случаи, что помрет кто-то, схоронят его, а через несколько дней снова явится и со всеми за стол сядет? Или что появится на общем гулянии с гармошкой?-- Такого не слышала. А вот, что бывало в деревне. Померла девушка. Схоронили ее в туфлях с каблуком. Ну, молодая, подумали, что пусть такая обувка будет. Снится сон ее матери, говорит, зачем же вы меня в такое обули, сильно неудобно ходить. Сказала во сне, что через три дня в деревне умрет один человек, попросила, чтобы с ним передали ей тапочки. Так и вышло! Ровно через три дня после сна помер один. В его гроб положили тапочки, чтобы передал.

Бабушка рассказала еще, что однажды в деревне умер парень. И сон приснился кому-то из его родителей, где он их обвинил, что они его живым закопали. И такой же явный сон, такой же четкий. Не смогли после этого сна родители успокоиться, пошли, отрыли гроб. Открыли, а там труп лежит, но перевернутый. Так и вышло – не мертвый был, когда хоронили.

Расспрашивал бабушку про сектантов, про людей особой религиозности. Она рассказывала. Был такой Яша. Поселился около ручейка, где на Крещение освещали крестики. Обнес дом большим забором и начал сильно поститься. Так и умер без еды.

И ведь в каждую деревню можно прийти и спросить «где у вас странное?» И покажут, и расскажут, и напугают, и покормят.

По возвращению я подробно рассказывал Душману про услышанное. Он строго смотрел, внимательно слушал.  Из бесед с ним следовало, что есть догадка, есть чувство, есть кажущееся, что… Если правильно действовать, то все-все-все происходящее можно понять, но при этом нельзя отказываться от того мистицизма, что вшит в тебя самой жизнью. Откажешься – вошьют другой, чужой, которому на тебя тьфу, который будет делать с тобой что захочет, без родительского трепета, без жалости. И при этом, внутреннюю тайну можно усиливать, мистическую интуицию можно усиливать, простым мышлением в нужную сторону. Ходи и думай об этом – подует ветер, прокричат птицы, придет новое понимание.

Душман следовал странному. Он заучивал наизусть разные кусочки из Библии, затем в нужный момент это цитировал, выдавая точную ссылку. Но не такие кусочки, которые цитируют неопротестантские проповедники, а скрытые – о погоде, природе, знаках, и особенно те, в которых встречаются смешные слова.

Душман придумывал вопросы. Цыгане приходили, слушали, удивлялись. Типа.

- Представь себе красивую-красивую девушку. Идеальную на твой вкус.

- Представил.

- Красивое-красивое лицо и красивая-красивая задница.

- Представил.

- Но лицо и задница местами поменяны. Но не тупо, а гладко, тоже красиво. Стал бы с такой мутить?

Люди задумывались, отрицательно мотали головой, а Душман над этим хохотал. Что в этом смешного – непонятно, но он от хохота остановиться не мог. Мы тоже подхватывали, смеялись, радовались непонятно чему.

Вот, представь, Тихон Голубок придет к тебе во сне, сядет и начнет молчать, глядеть в тебя. И следующую ночь снова. И следующую. И какие расклады будешь ему раскладывать?


16. Фонарик и домик.

Интоксикация физическая и метафизическая вместе с нервным истощением устроили мне ночь кошмаров. Ночью я вышел погулять, встретил двух шакалов на дороге, а когда вернулся, то началось. Крутило-вертело и рвало. Долго-долго, до утра. Показалось, что все это - приготовление к походу в домик. 

Володя дал каких-то антибиотиков, сказал, что весь этот ночной бред непрост. Володя – визионер и известный математик. Мы приехали на днях из Дели на поезде, чуть не подрались по дороге с двумя амбалами.

Я видел этот домик во сне несколько раз. Когда подходили, Володя сказал, что тоже видел эти места во сне.  

Местный пуджари-капалик, с черепушкой на шее, открыл нам комнату с алтарем. Я посветил там фонариком. Володя тоже посветил фонариком. А дальше я спросил, что и планировал. 

- У вас есть волшебная палочка?
- Нет. У меня нет. Здесь был человек с волшебной палочкой, но он ушел. 
- И нигде поблизости я не смогу ее найти?
- Нигде. Он уже ушел. У него была. 
- Вы знаете Луло Мануша? 
- Луло Мануш стал маленьким-маленьким, он где-то там, - и пуджари махнул рукой в сторону Востока. 

В маленьких городах на севере Индии много колдунов. Можно подойти к человеку в черной одежде с тайными рудракшами на шее, пока он спит на прогретом солнцем бетоне, посмотреть на его гримасы. Колдуны часто цепляют онкологические болячки – внутренние опухоли, которые приносят им дичайшие физические страдания. Умирают индийские колдуны, как и наши, тяжело и больно.

Не стоит описывать юпишные просторы, жаркие поля с выгоревшей травой, домики с флажками. Где флажок – там алтарик. Раньше. В Индии играл в такую игру. Становился в неизвестном месте и пытался почувствовать располагавшиеся поблизости храмы, если видел флажки, то прикинуть, какие мурти там могут быть внутри, какие специальные пуджи и т д. Такая игра в "локальную сакральную географию". Просто стоишь, закрываешь глаза и мыслишь себя, находящемся в пространстве с отмеченными точками-храмами, из каждой точки исходит свой запах и вкус. И все это в 4-мерии север-юг-запад-восток. Или вот, знаешь, что где-то должен быть определенный храм, какой-нибудь известный питх или просто нечто внутренне кричащее, идешь по плутающим улицам, но не спрашиваешь дорогу, пытаешься сам ее нащупать в воздухе. Это классно делать в старых районах Дели, Варанаси, Аллахабада. С годами появляется определенная географическая интуиция. Рисуются внутренние карты. Они могут быть поначалу неадекватными, но со временем корректируются. Можно засыпать где-нибудь в Дели, осознавать, что слева неподалеку сейчас проводят ночной ритуал в бенгальском квартале. Такое проникновение в пространство связей. 

И вот, казалось, что этот домик – центр внутренней карты той области, неотъемлемая часть интуиции, не прийти в домик было нельзя. Теперь некоторые расшифровки. Кало держал в руках этот фонарик, которым мы светили в комнате. «Луло Мануш» – это по-цыгански «Красный Человек». На хинди «кал», «лал», на цыганском «кало», «луло».


17. Бессознательное тепло.

Помнится, однажды мы с Эду вернулись с какого-то танцевального оупэна и зашли в гости к Душману. Душман обычно все выслушивал, все узнавал, все детальки, кого видели, с кем общались. А ни с кем мы там не общались, видели сотни обдолбанных дергающихся в ночи тел. Просто бум-бум-бум и такой поток бессознательного тепла. Хочешь - кричи, хочешь - шепчи. Можно да, подойти к любой девушке и шепнуть ей про макароны и закат. И она тебе улыбнется, ей пофиг абсолютно, что ты ей шепнул, она обдолбана и счастлива, ее там вообще нет.

Душман тогда выслушал все это, покивал. А когда Эду ушел, он выдал внушительную речь. 

- Пойми одну простую вещь. Нужно ходить лишь в те места, где тебе есть, что делать. Надо общаться лишь с теми людьми, которые либо тебе нужны, либо ты которым нужен. Ты ходи в бар, общайся с бандитами, проститутками, психами, слушай крики. Но это место, про которое вы мне рассказали, пусто и никчемно. Ты туда больше не ходи. Эдуардус растянут по воздуху, он такой у-у-у, ему можно в такие места ходить, а тебе нет. Ты силу теряешь в таких местах. 

Душман четко раскладывал. Есть множество царапин на бытии. Не ран, а царапин. В раны залезают большие философы, копаются в них. А царапины можно их не замечать и жить гладко, на поверхности. Но если хочешь погрузиться, придется их заметить, осмыслить.   

Речь в этой части «Улицы Космонавтов» пойдет в основном о крике и структуре того.

 

18. Киты.

Душман много смотрел телевизор - канал "Animal Planet". Это был любимый канал, за его просмотром он проводил по несколько часов в день. Иногда он даже говорил что-то вроде: "как же я счастлив, что есть этот канал на телевизоре, и можно прямо в жизнь животных так глубоко заглянуть". Я не мог этого выдержать. Приду как-нибудь, сядем вместе, посмотрим. Лечат кошку австралийскую из-за того, что она не в ту трубу залезла. Тьфу! Говорю: "не могу больше". Он отвечает: "подожди, сейчас про кошку закончится, начнется про крокодилов - очень интересно будет, я эту передачу уже видел, еще минут десять, они ее вылечат, начнут про крокодилов рассказывать".

Один раз я пришел, когда Душман смотрел передачу про китов. В гостях у него был какой-то человек, которого я раньше не видел. Человек интересный, с простым открытым лицом и речью. Он комментировал всю передачу, комментировал увлеченно, смешно, как бы это все переживая:

- Вот такой китяра тебя хвостом а-а-а-а-а, - он изображал кита и его хвост, - так ба-бах, все, п-ц лодке будет.

Душман боялся посмотреть в его сторону, боялся, что приступ хохота схватит, и он пропустит что-нибудь интересное из жизни китов.

Хожу там эти дни и думаю о вещах, о небесных китах, которые поднимаются над миром и ломают хвостами лодки. Выстраиваете вы жизнь, планы, дела, а тут небесный кит хвостом фигак, и этот чел интересный издалека, глядя на ваши планы: "видел, не? ну п-ц."

Что там? Что там? Что там?

Сейчас стало ясно, что же изменилось. Прилетели бакланы. Они повсюду: на крышах, на дорогах. Кошки смотрят на них и не знают, что делать. Нападать нельзя - размер у этих птиц огромный, клюв конкретный, дун-дун и кранты кошке. Вот кошки и сидят, тупят на этих гигантских птиц. А раньше-то их не было! Они прилетели лет 10 назад, именно в то время, когда пространство потекло. Короче, сошел с электрички и что? На скамейках сидят местные, черные от супа, сидят и ждут, кто пойдет с электрички. Если ты ездишь на электричке - значит, у тебя есть деньги. Удивительно то, что я узнал этих людей. Они сидели на этих же скамейках пятнадцать лет назад. Они стали не более худыми, не более толстыми, они вообще не изменились. Они ширялись пятнадцать лет всеми доступными жидкостями и колдовали над своими телами.

Жизнь там стала совсем мрачной. Мальчик принес за волосы двух кукол, постучался в дом-бомжатник – место быта людей, выселенных за неуплату. Даже звезды 90-х, бандитики, страшные сны местных баров, стали чучами - они стали ходить по улицам и злобно шептаться, понимая, что грабить вообще уже некого.

(А в этом доме-бомжатнике я недавно сделал свою лысую стрижку. Стал похож на тренера по фигурному катанию, в отставке, с затупленными лыжами-коньками и горными склонами.)

Моя мама живет в одном из самых стремных домов городка. Это дом бывших рабочих ЦБЗ. Такое семейное общежитие с однокомнатными квартирками и длинными темными коридорами. Там самые дешевые квартиры. Бытуют бедные пенсионеры, бухарики, наркоши. Мама каждый раз рассказывает смешные и страшные истории о соседях, о том, что какой-то бухарик поджег дом, у кого-то труп нашли растлевший. Этот раз она рассказала грустную историю о девушке, которая недавно поселилась на ее этаже. Эта девушка раньше содержалась в дурке, но ее папа купил ей квартиру в этом доме и помог организовать быт. Девушка, оставшись одна, раздобыла красный торшер, выставила его в коридор и оставила распахнутой дверь. Так она и сидела днями. А под ночь она выходила в город "на работу". Видимо, ей хотелось сделать вид, что она работает проституткой, но там не такие настроения, чтобы можно было бы так просто работать проституткой. Она выходила под ночь и обхаживала все далекие помойки. Возвращалась она часов в шесть утра с огромными мешками всякого ужаса. В один момент вся ее квартира оказалась заваленной помойными вещами и она стала располагать их в коридоре. Вскоре и коридор прилично завалился, после чего жители этажа вызвали милицию. Забирали ее с санитарами, все правильно, по всем законам. Снова в дурку.

Еще одна тетя обитает в тех местах. Она красит лицо с диким избытком, превращаясь в такую женщину-клоуна-монстра. Ходит и хохочет. Я стараюсь ее обходить, так как она обычно, меня увидев, начинает что-то кричать и расспрашивать о жизни. И в этот раз иду, смотрю... Думаю, обойду-ка, может, не заметит. Нифига...увидела меня с другой стороны улицы и заорала:

- Ромочка, здравствуй, ласточка.

Отлетевшая конкретно. Интересно, что зимой ее не встречал, только летом. Кажется, она зимой дома таится.

- Ромочка, прилетел, солнышко ты мое.

Свихнувшихся я дико ценю, но эту тетку - не очень. Она так широко рот раскрывает, когда говорит, что кажется, что проглотит. Хорошая, конечно. Но все равно.

 

19. Хлеб.

Он пришел в парикмахерскую и зафиксировался в пространстве. 

- Вы пришли стричься? 

Спросили они один раз, второй, третий. Затем собрались все вместе – парикмахеры мужские и женские, зашептали «сумасшедший, сумасшедший». Это был не сумасшедший, это был дорогой мой человек. Он не знал, что делать, просто стоял и смотрел часами.
 

Порой хочется также прийти в официальное учреждение и зафиксироваться. Пошепчутся час-другой, затем ментов вызовут. 

На свою пенсию он накупил бананов и устлал ими пол. Затем те, что мог, съел, остальные сгнили. Больше денег на еду не осталось.

Однажды он пришел ко мне в гости с огурцами в целлофановых обертках. И начал их мыть под краном, типа как еду моют перед едой. Но он не очистил их от оберток, прямо так, и целый час мыл. Просто слился с водой, с ее холодом. 

Мы стояли с ним и Эдуардусом на зеленой чистой поляне, смотрели на солнце. Он сказал:

- У меня есть мечта: я хочу ехать медленно-медленно в ту сторону.

Каждый его выход из больницы был для нас праздником. Однажды мы захотели встретить его с музыкой, но как и подобает дуракам, перессорились, когда эту музыку выбирали. Душман предлагал поставить музыку Морриконе из фильма «Профессионал», такую ту-ту-ту-ту-ту. А я говорил, что соплей и без того в жизни хватает, давай его под Продиджи встретим. В итоге встретили как обычно - молчанием. Он рассказал, как вся палата ждала Нового Года, ждала преобразования бытия. Вот, 12 часов ночи настанет и... мир изменится. Произойдет коллапс, или глобальное просветление. А их всех, как обычно, в 21.30 загнали по кроватям, накачав галоперидолом и прочими снадобьями.

Самый понтовый прикид - это спортивные штаны и пижамная рубашка. Ты можешь идти так по отделению, в тапочках, и кидать понты. Спортивные штаны - значит, ты - спортсмен, пижамная рубашка - значит, ты - лютый спортсмен. Руки в карманы и прогуливайся так по коридору. По коридорам девятого отделения постоянно перемещались такие лютые спортсмены. Так ведь сходу и не разберешь: понтуются ли, или они реально запредельны, с клыками и кулаками. Но они все засовывались по своим кроватям, когда на прогулку выходил Чука.

Одной зимой я приехал навестить его в девятом отделении.

- Тут Чука! - сказал он взволнованно. - Его три дня назад привезли. Не выпускают из палаты.

- Да ты что! Чука?? Здесь?

- Да, посмотри через окошко, во второй палате.

Я подошел ко второй, посмотрел в окошко. На кровати лежат длинный чел, накрывшийся с головой одеялом.

- Уже три дня лежит. Это Чука.

Самые смелые и безбашенные обитатели девятого отделения малость стреманулись, когда его увидели. О Чуке в тамошних дурках ходили легенды. Я подошел к санитару.

- Это мой друг там лежит. Можно его навестить?

Санитар ухмыльнулся и даже ничего не ответил, просто пошел по делам.

Я вернулся через несколько дней. Накупил фруктов: бананов, яблок, апельсинов.

- Пошли к Чуке!

Санитар нас впустил.

- О, Рома, здравствуй, - Чука сидел на кровати и улыбался. Добрый-добрый. - А я тут отдыхаю.

- Возьми яблок.

- Спасибо. Как хорошо. Ты спортом занимаешься еще? Хорошо. Давай летом вместе возьмемся. Будем ходить, бить по груше. Давай вместе за спорт возьмемся.

- Давай, - я даже захохотал от одного осознания, как мы с ним летом пойдем куда-то спортом заниматься.

- А сейчас мне надо туда. Приходи еще. Спасибо за яблоки.

Он лег и накрылся с головой одеялом. Сильный и страшный.

Последний раз я его видел в 2000-м. Он шел по дороге, одиноко, странно.

- Чука, как ты?

- Превратился в курицу, посмотри на меня. Током били, курицу из меня делали.


Чука рассказал про подвалы дурок, про карательную психиатрию. Он заходил в запретные места, видел людей, прикованных к стенам. Видел ли? Ну, рассказывал. Затем он пропал. Я спрашивал у Кало и его брата, где Чука. Отвечали, что в какой-то дурке, совсем скрытой, совсем жесткой, откуда уже не выходят в чувствах.

 

20. Глубина и интимность. 


Мы ездили в электричках и изображали имбецилов. Изображали так хорошо, что можно было не покупать билеты, контролеры впечатлялись внешним видом и нашим тихим, но ужасным поведением. Иногда ездили вчетвером. Двое оставались нормальными, а двое – обнюхивали друг друга. 

- Ваши билеты. 

- А мы вот этих везем, на лечение.
 

- А, понятно. 

И контролеры уходили. Наверняка догадывались, что нечто сомнительное, но понимали, что с такими связываться – себе дороже. 

Мы делились своими снами.
 

- Представь себе красивую роскошную свадьбу. Современную, такую, что проходит здесь рядом каждый день. Собрались гости – родственники, друзья. Жених с невестой – нарядные, довольные. Готовят стол на природе, отмечают типа, с выпивкой, с закусками. И тут… меняется ветер. Появляется стая собак, нескончаемая. Она накрывает собой свадьбу. А через мгновение все возвращается в себя, только невесты нет – она убежала вместе с собаками. Гости скажут, что невеста - сука. А жених будет стоять и смотреть вдаль, туда, где скрылась неожиданная стая. 

- Как я встретил на улице мертвого человека? Он стоял у подъезда, смотрел в двери. Все проходили мимо и думали, что он – обычный. А я знал, что он – мертвый. Подошел к нему и закричал в лицо. Ожившему трупу надо откусить язык, чтобы он не сожрал вас. Но было неловко перед людьми вокруг – а что они подумают? Подумают, мол ненормальный какой-то, сумасшедший. Репутация таки. 

У людей есть интимное. Но не сексуальное интимное, а настоящее. Сексуальное интимное у людей обычно примитивно. Они занимаются сексом с другими людьми или с  собой – однообразно, неинтересно, скучно. А в настоящем интимном  они могут… Некто печальный и обычный, стоит вштыренный, с фишками, вылезающими из лба, перед пустой стеной или зеркалом – он словил интимное и потерял всякие слова. Его пиздец как вскрыло ранним утром. Он об этом никому не расскажет. 

И вот, вижу во сне точки, откуда раскрывается человеческое интимное – настоящее. Видимое расширяется, позволяется видеть не только то, что есть сейчас, но и то, что было раньше, и то, что будет потом. Немыслимые для глаза просторы, цвета. Можно стоять в этих точках и видеть неправильные геометрии – квартиры и окна, которые не видны обычно, которые находятся в глубине. И в этих квартирах-окнах раскрывается подлинная природа человеческих взаимоотношений, идей и желаний. 

Похоже на изображение больницы Вальдау художником Адольфом Вельфли. Вроде нормально, плоско, окошки-окошки, но доходит скрытый крик. 

Приснился Душман. Услышал таки, что зову его. Рассказал о жизни. Правда. Как ни странно. Там был еще человек в синем свитере, очень своеобразный, работающий с Душманом - невысокий, но крепкий, опасный.

В таком состоянии сейчас, что а-а-а-а, можно не в комнату смотреть, а внутрь себя, искать спрятанные внутренние тайники, следовать молчаливой Глубине.

Глубина. Глубина. Глубина. Глубина. Ощущение, как оттуда, как из глубокого внутреннего колодца. Кажется, могу копать ямы - глубоко-глубоко, рыть траншеи, погружаться в подвалы. Когда недавно увидел на улице Космонавтов в окошке дурки психа out of space, совершающего ну офигеть какие движения, такие в бока туда-сюда, и руки наверху, вообще вынос, то понял, что он погружается в свою Глубину.

 

21. Лошадка.

Зимой 96-го года я приехал в психоневрологическую больницу, чтобы его навестить. Нашел девятое отделение. Бабулька-санитарка,  недоверчиво посмотрела, но впустила. Достаточно было беглого понимания, чтобы принять, что все происходящее за этой дверью – иной мир, с иными отношениями и правилами. Играла музыка группы АBBA, а живущие там люди ходили под эту музыку по коридору. Старушка  сказала, что он находится в первой палате, а туда нельзя заходить. Я ей сказал что-то вроде: «поймите, я очень долго ехал, и если не увижу его, мне придется снова ехать, и уже невесть куда, я не знаю, где его искать». Старушка открыла еще одну запретную дверь, и я оказался в первой палате, где он и сидел на одной из кроватей. Первая палата – это иной мир внутри иного мира – это мир тех, кого не выпускают даже в общий коридор, побродить под музыку группы ABBA. Там находились привязанные люди. А некоторые лежали, закрывшись с головой одеялом. Это были такие закутанные мешочки. Но из-под этих одеял пробивалось нечто сильное и страшное. Я подошел к нему, спросил, узнает ли он меня. Он утвердительно кивнул. 

- Почему тебя сюда перевели?
- Потому что я пытался уничтожить себя.
- Как?
- Так.

Он показал на выключатель на стенке. В палате дежурил санитар. Туалет находился в палате, за стеночкой. Когда я вошел, люди оживились, стали осматривать меня. Кое-кто присел поближе к его кровати. Мне показалось, что за спиной кто-то воет. Но это был вой не надежды или попытки разговора – это был просто фон тамошнего бытия, вой в никуда. И это все накрывалось музыкой группы ABBA.

- К тебе здесь нормально относятся?

Я оглядел живущих. Да, это было проникающе страшно. Он ответил:

- Скоро ничего этого не будет.

Терапия той жизни, насколько понимаю, сводилась к сохранению внешнего покоя. Если из одного из углов начинали доноситься слишком громкие звуки, напоминающие волнение, прибегали санитары и вкалывали свои лекарства, чтобы этот угол заснул и тем самым сделал тишину. Всякое волнение ума или тела там могло быть рассмотрено как нарушение покоя. Даже слегка необычная беседа между живущими могла оказаться поводом для лишней терапии. А лишняя тамошняя терапия – это потеря очередного человеческого. Я вышел из первой палаты. Сразу почувствовался другой воздух. Жители коридора ходили взад-вперед, как и раньше. Один из них, каждый раз, когда подходил к стене с часами, внимательно на них смотрел, словно пытался углядеть что-то новое, что-то, не увиденное в предыдущем подходе. Санитарка куда-то ушла, и некому было открыть внешнюю дверь. За маленьким пластмассовым стеклом первой палаты виделись те мутные жизни.  Я просто сел и стал смотреть на ходящих.

- Привет. Ты откуда? – спросил я того, что смотрел на часы.

Он остановился, посмотрел на меня, затем снова на часы и ответил: «да». Он пошел обратно по коридору. Но когда он вернулся смотреть на часы, я его спросил:

- Что да? Ты откуда?

Он снова повторил свой ответ и ушел. Я снова его дождался.

- Чем ты занимаешься вообще. Да? Скажи, ты книги читаешь?

Он ответил «да» и остановился около меня.

- А какие книги ты читаешь?

Я думал, что он снова ответит «да», но он вдруг ответил:

- Про лошадку.

И пошел по коридору. Так я познакомился с Лошадкой, человеком сложных чувств и интересов, наблюдателем за временем. 

Помнится, Гриша вышел из подъезда, и завел балалайку на всю улицу: 

- Ссссуки ебаные, ненавижу всех, уроды, сссссуки. Пусть щас хоть кто появится, убью ссссуку. 

Орал, орал. Моя бабушка с трудом подошла к окну, высунулась и отчитала Гришу: 

- А ну, Гриша, пошел домой. Ко мне внук приехал, ты ему отдыхать мешаешь. 

Гриша замолчал, смирно собрал намерения и ушел домой. 

А Лошадка – наблюдатель за временем, гниет. Встречаю его изредка. У него тело гниет. Он уже не говорит, скорее мычит. Это в темноте.

 

22. Жар-птица.


 - В малых городах есть женщины в темных одеждах. Они ходят по улицам одни, в длинных юбках, с бледными лицами, у них с собой свечи и иконки, но в церквях их никто не видел. Смелые и отчаявшиеся жители приглашают их к себе: мужа от пьяни заговорить, сглаз свести. Женщины приходят, просят фотографию, рассыпают рис, зерно, водят свечкой, шепчут свои заговоры, берут в благодарность за это все деньги и еду.

- Всю жизнь прожил в малом городе, а таких не видел.

- Ты не туда смотрел. Когда они проходили мимо, ты прятал глаза, не желая соприкасаться с их бледностью и странностью. Ты живешь и не обращаешь внимания, что происходит вокруг. Этажом выше живет человек-стон, он выглядывает из окна, улыбается, а иногда стонет, чтобы его с улицы заметили.

- Да, там псих какой-то живет, видел, да. Кричит в ванне по ночам. Слышимость хорошая. Спать не дает.

- И все это существует в рассвете. Природа оживает, обогащается, с дивными красками, с пением прекрасных птиц.

Чука стоял и грел лицо в весеннем солнце. Улыбался.

Опытные друзья рассказывали, что в тюрьме ужас приходит по ночам, во сне.

- Ты можешь быть сильным и смелым. Но ты ведь рано или поздно уснешь. Ты будешь лежать, закрыв глаза, и с тобой можно будет сделать что угодно.

В дурке – та же фигня. Найдется ведь кто-то, на кого феназепам не действует. Будет выглядывать из-под одеяла, улыбаться, хохотать в твою сторону. И это все ночью, когда у тебя сил никаких нет, когда тебе нужно провалиться как можно глубже. А если надрочит на твое одеяло? Ну? Ну? Что сделаешь? А ничего не сделаешь. Кого ты там убьешь невидимой отверткой? Кого ты там зарежешь невидимым мечом? Там же ночь, там же темно, там же ночь.

- Ну прикинь, попал ты в обычную хату. Слева – цыган-наркоман, нормальный, справа – аутист-медитатор. А у стенки – загадочный молчун. А ночью он не спит почему-то, подходит ко всем и вглядывается. Просыпаешься от взгляда, а перед тобой такое дыхание ух-ух-ух, молчун тупит в тебя. Ты ему: «что-что-что, сссука, быстро отпрыгнул отсюда», он: «да-да-да», а на следующую ночь – та же фигня. Вскоре он сольется с твоими снами. У тебя сны будут о жар-птицах, за которыми приходят охотники, крадутся, вглядываются. А жар-птицы прячутся в зарослях, а охотники проглядывают сквозь заросли и дышат на жар-птиц. Жар-птица – это ты сам. Ты будешь просыпаться в воплях от того, что охотник тебя обнаружил в зарослях, и надышал тебе своим дыханием ух-ух-ух.

Чука стоял и грел лицо в весеннем солнце. Улыбался.

- Мне нормально. Мне хорошо.

Человеку иногда становится хорошо от прикосновения солнца.

Зимой. Ты входишь в здание, или в транспорт, садишься напротив человека, в такой же тяжелой одежде, как у тебя, и начинаешь вглядываться в него, залезаешь взглядом в его лицо. Ему неловко. Ты начинаешь напевать ему песенку – веселую, задорную. Ему неловко. И ты кричишь:

- Не надо читать мои мысли!

А вокруг ведь холодно. И никто не хочет двигаться, смотреть в твою сторону. Еще они боятся, что если посмотрят на тебя, то ты подумаешь, что они тоже мысли читают, а они их не читают.

Так можно знакомиться с людьми. Зимой. А весной можно греть лицо.

Сейчас приму омовение и отвечу Душману.

Уттхапана состоит из четырех кругов – париварт. Первая париварта совершается в медленном темпе. Три участника. Появляется четвертый и разбрасывает цветы.

Представьте себе, что вы живете обычной жизнью, но не видите животных: птиц, кошек, собак, мошек. Просто ходите на работу, но на улицах кроме людей, машин, растений, никого нет. И так вполне можно жить, можно делать карьеру, добиваться социального статуса. Четко и разумно. Теперь представьте себе, что однажды вышли из дома и увидели животных. В помойке копошатся крысы, по холодной улице бегают собаки, в углах домов сидят, свернувшись клубками, кошки, летают птицы. Это же сумасшествие! Удивительно еще то, что этот раскрывшийся мир с миром людей практически не взаимодействует. Человек ему, по сути, безразличен, если только его сознательно не прикармливает. Ладно там, в воде, появились рыбы, вода – неясная среда, не совсем человеческая, но здесь, на улицах, около домов, прямо в окнах!

Светящиеся уродцы – это метафора. Есть глубокие моря, где около самого дна не видно света сверху, и там обитают светящиеся уродцы. Человеку там делать, в общем, нечего. Но если он там окажется, будет поражен странностью и мрачностью тамошних форм.

Представьте теперь себе, что есть мир несколько иных животных, близкий по структуре к обычному, просто не видимый человеческим глазом. При этом, раскрываемый определенными действиями. Вы просыпаетесь однажды и видите, что комната заполнена гигантскими светлячками, сидящими на стенах, медузами, медленно перетекающими в воздухе. И все это показывается не для того, чтобы вас удивить или напугать, а просто так, потому, что это есть, а вы этому миру, по сути, безразличны. 


Я услышал неожиданные рассказы про невидимые слои от старика с подвижным телом, который варил экстракт рудракши. Он то закрывал лицо руками, то выкручивал руки за спиной, изгибаясь, покачиваясь. Его ученики проводили ритуалы изгнания болезней – махали павлиньими перьями, бубня заговоры.

Следующая париварта исполняется тремя участниками, одетыми в белое. Один выносит букет белых цветов, другой – золотой кувшин, третий – джарджару – ритуальное оружие.

Один раз оказался свидетелем странной сцены. Перед Душманом на колени плюхнулся мужик, в слезах, в признании. Обычный такой, лет 50-60-ти, типа слесарь-сантехник – весь в слезах, ба-бах. И рыдает. Типа, ты, Душман, все знаешь, все видишь.

- Ну что, видел? – спросил Душман, когда мы отошли.

- А меня это не впечатлило. Мало ли, поддел его душу.

- А теперь можно рассказать о своих страхах.

 

23. Страх.


В поле стоит деревянный конь с прямыми ногами, без глаз, вкопанный в землю. Человек приносит ему творог, молоко, яички, гладит по острой гриве, пытается накормить, шепчет что-то нежное.  У коня когда-то были глаза. 


Человек смотрит сквозь туман, пытается разглядеть, кто же ежедневно съедает ту пищу, что он приносит деревянному коню. 

- Первое переживание метафизического ужаса пришло в раннем детстве. В детстве я часто болел. Болезни проявлялись разные. Стоило только погоде смениться, с открытым окном дома посидеть, под сильным солнцем во дворе погулять… уже к вечеру лежал с очередной болезнью. Близкие заботливо ставили марлевые повязки на лоб, чтобы сбить жар. В болезненных снах и видениях являлся образ, который сейчас кажется простым и немного наивным. Большое в малом. Очень большое в очень малом. Тогда всякое приближение к большому, как и приближение к малому, рождало сильную тошноту. И вот, в некоторые из этих болезненных снов-видений стала приходить старуха. Седая, со страшным взглядом. Она строго смотрела и давала понять, что сейчас-сейчас раскроет нечто важное. И я понимал, что это важное – природа большого в малом. Но если она раскроет это, то даже не останется крика – сущность разорвется. 

Затем, спустя много лет, наткнулся на образ Дхумавати. Это одна из десяти махавидий индуистской тантры, старуха-вдова, путешествующая на вороне, появляющаяся сквозь дым. Вообще, дым странен. Помню сны, в которых приходил в далекий заброшенный храм. В храме жрец не обращал никакого внимания, не отрывался от своих ритуалов. Был жертвенный костер, куда бросались цветы, зерно, лились масла. И вдруг, из дыма начинала выстраиваться форма – женское лицо или тело, - страшное, наполняющее сознание метафизическим ужасом.   

- Помнишь, мы с тобой стояли на вокзале и смотрели на поезда? Я потом пошел домой. Боялся дома оставаться. Одному было страшно. Казалось, что все пространство на тебя смотрит, что-то шепчет. И до этого. Был грипп или какая-то другая обычная болезнь с температурой. Я думал, что вылечусь, если в ванне погреюсь – залез в горячую ванну. И все сжалось в голове, и пространство заговорило «у-у-у-у». С трудом вылез, лег на полу, стал думать, что пространство сейчас сожрет меня – откуда-нибудь появится голова с зубами, окажется, что это она звуки издает, и проглотит. 

- Когда у тебя температура, нельзя горячую ванну принимать. И без того внутри горячо. 

- Да, я сейчас знаю. Раньше не знал. Думал, что любая болезнь – простуда. А простуда – это когда холодно. А горячее лечит холодное. 

Мы шли по узким улицам, подглядывая в бумажку с записанным адресом. «Вечер бардовской песни. Приходите и приводите друзей.»

- А что такое бардовская песня? 
- Типа субкультура. Они ходят в походы, сидят у костра и поют о простом и душевном. Очень добрые. В основном интеллектуалы. Такие собрания у них называются квартирниками. Приятель рассказывал, как попал однажды на квартирник, только другого типа, так они там расселись по кругу, начали медитацию делать. А на стенках висят разные уродливые маски. Короче, он понял, что это – фетишисты, что после медитации будет оргия в этих уродливых масках, заорал, чтобы не подходили к нему, выбежал с воплями. 

- Ну нафиг. Не пойду в этот квартирник. 

- Так это же другие. Они сидят, на гитарах играют, представляют, что пошли в поход. Никаких масок на стенках. Там вообще в субкультуре во внутреннее никто не заглядывает, чисто внешняя справедливость, дружба, порядочность. 
Мы сидели на диване и слушали песни. Хозяева приготовили вкусный чай, показали походные фотографии: горы, на которые они залезали, леса, по которым бродили. Сотни фотографий с байдарками, как они переправлялись через опасные реки, падали в воду, вылезали. 

- Ну, как вам у нас?

- Классно. 

- Приходите еще. Мы часто собираемся. 

- Можно один вопрос? Неловко, правда. 

Все собравшиеся добродушно покивали. 

- А нельзя ли у вас сегодня остаться переночевать. Мы с утра уйдем. Очень понравилось у вас. 

Возникла неловкость, молчание. Кажется, этим вопросом мы немного сбили общее настроение. 

- А вам негде ночевать? 

- Есть где. Я сейчас у бабушки живу. Но боюсь там оставаться на ночь. Бабушка рассказывает, что ночь за ночью видит один и тот же сон. И это не сон даже, а видение. Просыпается она в этой же комнате, где живет, в этой же кровати. Но комната полна людей. Мужчины, женщины. И бывает, что кто-нибудь из них наклоняется над ней и прямо в лицо смотрит близко-близко. Она кричит, от своего же крика просыпается. И так каждую ночь. Очень боюсь, что увижу этих людей в одну из ночей, боюсь там оставаться. 

Неловкость и молчание укрепились. Взгляды стали напряженными, неожиданными. Хозяева вышли на кухню, чтобы посоветоваться. За ними же вышли и остальные, - оставили нас в комнате одних. 

- Ну все. Ты внутреннее задел. Сейчас с нами разбираться начнут. Их много. Лучше сваливать, пока они на кухне. 

- Не должны. Они реально добрые. Если близко кто-нибудь из них подойдет, бери чай и ему в лицо, а дальше быстро рвем к выходу – не догонят. Фиг с ней - с обувью. 

- Давай сейчас выйдем, пока они на кухне. 

- Двигайся к выходу, а я их отвлеку. 

Я подошел к кухне. Собравшиеся тихо обсуждали, что с нами делать. 

- Давно-давно, когда еще читал разнообразную индуистскую литературу, впечатлился описанием шава-садханы. Садхака после совершения ритуала, после того, как оседлал труп и прошептал нужные слова, говорит «следующий раз принесу тебе слона и другие вещи». Врет, накалывает, пытается задурить голову блуждающим духам, летающим вокруг, и с недовольством созерцающим происходящее. 

С криками мы выбежали из квартиры. 

- Все эти квартирники – жесть, везде свои опасности. Не маски для фетиша, так невнятный шепот. Но у меня к ним – только хорошее. Я не хочу отчитываться перед людьми за свои чувства и взгляды. Меня сейчас трясет от страха.

 

24. Танцуют все.

Летел в Киев в маленьком самолете вместе с известным человеком. То, что он известен – я точно знал, но чем – не мог вспомнить. Он смотрел в окно автобуса, на котором нас везли к самолету, а я смотрел на него и пытался понять, кто же это такой. Блогер или дизайнер, или экономист-аналитик. Его зовут Артемий Лебедев – это я знал. Ну и все. По прилету он уехал куда-то по своим делам, в свою жизнь, явно далекую от моей жизни. 


Прилетел в Киев для участия в телешоу «Танцуют все». Пограничник как узнал, что я участник шоу, подскочил на стуле, повернулся к своему коллеге, чтобы похвастаться, типа гляди, какие тут люди ходят. 

Собирался там станцевать нечто антиэстетичное, огрести лютый позор, смиренно его принять и полететь обратно. Взял пиджачок, купленный осенью в секонд-хэнде для выступления на суде. 

Но все ведь сложилось тогда, осенью! Я вышел на суде в этом пиджачке, рассказал о разнице между западным и восточным театром. Типа свет в западном театре нужен для эмоции, а в восточном – для символа. Упомянул в суде даже кашмирский шиваизм и бенгало-ассамский тантризм. А-а-а-а, какие ритуалы мы организовывали, чтобы вытащить Майю из тюрьмы. И танцевали, и заполняли собой судебные заседания, и готовили речи. 

Майя рассказывала про тюрьму. Полгода сна. Почти все попутчицы были по 159-й или 228-й, но нормальные. И вообще, там нормально, как и в любом тревожно-бредовом сне. Она там делала дела, рисовала, двигала тумбочки, чтобы освободиться. 

Лежал в дешевом киевском хостеле и вспоминал, как он когда-то запутался в своих руках во время танца. Как можно танцевать, чтобы запутаться в своих руках! Да, у нас своя антиэстетика, на нас свою бомбу сбросили, свое уродство породили. Уродливые танцы, дающие надежду! 

В одном интервью попросили рассказать о танцах. 

- Бродил по Бродвею. 

- Как ты там оказался? 

- Жил в Принстоне. Часто бывал в Нью-Йорке. 

Думал сказать о мюзикле «Карусель», том самом, что прошел на Бродвее в августе 45-го, примерно в те самые дни, когда случилась Хиросима, про крик двух точек. Но не. 

Я часто делаю растерянный вид и прохожу мимо людей, не глядя на них. Они провожают меня взглядами, и я вижу эти взгляды в отражениях: в стеклянных дверях, окнах. 

В ночи явился глубинный страх. 

Там. Там. Там. Там лежит дорога твоего глубинного страха. С виду неприметное здание, пустынные лавочки, ветер, заколоченные окна подвала. Заходишь в подвал, а там... глубинный страх, слепок всех фобий твоей жизни. Есть аспекты западной культуры, которые ставят целями проникновения во внутренние подвалы, к слепкам глубинных страхов. 

Тогда мы приехали в Калькутту и у админа гостиницы спросили, есть ли в городе ночной клуб, где можно потанцевать. Он ответил, что есть, один на весь город - Тантра-Бум-Бум, но он работает только по пятницам. И мы закинулись в первый попавшийся диско-ресторан. Все строго. Официанты, музыканты. За соседним столиком сидели бухие бенгальцы средних лет. Увидев нас, они стали знакомиться, а когда узнали, что мы из России, принялись объяснять, как уважают Ленина. Бенгалия - коммунистический штат. На подходах к редким храмам можно встретить изображение серпа и молота. Вообще, во время нашего путешествия по Бирбхуму, часто возникали такие печатки на стенах и в сознании: серп-молот, Гауранга и Нитьянанда, Кали Ма. Мы пошли танцевать, и бухие коммунистические друзья с нами. Но админы ресторана им запретили, растолковав, что танцуют только по парам: мужчина с женщиной, а всем вместе дергаться нельзя. А нам можно, мы иностранцы. Иностранцы - значит, есть бабло. Бухие коммунисты начали узнавать у нас, как мы относимся к коммунистическим идеям и что мы делаем в Калькутте. Я ответил, что с глубоким уважением отношусь к учению Ленина, что капитализм - это фу-у-у, а в Калькутте мы проездом - едем в Тарапитх. Услышав про Тарапитх, они дико оживились, засмеялись. Вы едете посмотреть на Тару Ма? Типа того, да. И на облака Бирбхума, а еще послушать пение баулов в поездах. Дальше мы перешли на хинди. Самый ярый из соседей не очень говорил, он, видимо, всю жизнь прожил в Калькутте, где хинди почти нет, а вот его товарищ был из Бихара. Я сказал, что aap sochte hei ki ham paschim log hei lekin yeh to sach nahin ham purab log hei, и это кое-что расставило, то есть гаура чамри - это не значит ангрез, у пураб адми тоже может быть гаура чамри. Куда вы сейчас? Мы на Кали Гхат, хотим побродить по старой Калькутте, поискать знаки.

Мы доехали до старых мест на метро. Вышли. И тут ба-бах! Это же было Наваратри. Колесницы с десятками вокруг, тантра-бум-бум, Дурга Пуджа. И мы бросились в эту толпу в экстатическом танце. Некий безбрежный драндебас, и все счастливы. Огромное мурти Дурги над этим всем - победительницы внутренних демонов. А дальше мы побрели по старым улицам в направлении Кали Гхата. И тут, трам-пам-пам, на стене!


После того, как мы увидели портрет Че Гевары на Кали Гхате, поменялся воздух. А через мгновение, метафизическая темнота стала явной, видимой в пространстве черными сгустками. Там, на площади, в Старой Калькутте лежали прокаженные, безногие, безумные, с синими телами, с прозрачными глазами. Они встали, подняли свои руки, и пошли к нам.

Мама сказала потом, что в эти дни видела страшные сны про меня. Будто я – маленький, прыгаю по крышам. И вот-вот сорвусь, вот-вот не дотянусь, но в последнее мгновение цепляюсь за что-то, залезаю на очередную крышу. 

Там нас могли сожрать. В тот вечер, в старой Калькутте. 

- Смотрите во внутренние окна.

Я хотел заплакать во время танца. Показать антиэстетичный танец со слезами. Но ничего не получилось. Есть же люди, которые сидят, слушают музыку для стриптиза и плачут. 

Как порой удерживаюсь от вопля – сам не понимаю. Да изобразить тех самых собачек с красными мордочками, грызущих недогоревшие кости на кремациях. Смотрите во внутренние окна! Кричите на то, что видите в них! Там птицы мерзнут зимой. Суки бездушные, что же вы оставляете внутренних птиц без еды. 

Человек, запутавшийся в своих руках – это тоже уже метафора. Можно обмазаться кремационным пеплом, прийти так на дискотеку и запутаться там в своих руках в зажигательном танце под диско 80-х.

 

25. Структура того.

В наш бар изредка заходили Валера и Сидор - прикольные кореша. Они оба были отсидевшими, разговаривали на душевной фене. Валере было лет 30, а Сидору - за 40. Сидор был особенно прикольным, лицо такое бывалое, живое. Он знал разные тюремные прибаутки и все время их выдавал. Типа Промокашки из известного фильма. А Валера ко мне как-то проникся. Стал звать за свой столик, беседовать за жизнь, за тюрьму. Да там и беседовать не надо было, просто слушать. Он иногда плакал, обнимал по-братски и утыкался лицом мне в плечо. Рассказывал он о чем-то душевном-душевном, о своей жизни, о бывшей жене, о тюрьме. А Сидор по поводу его слез свои прибаутки вставлял.

Бывали ночи, когда мы выходили с Валерой и Сидором из бара и бродили по окрестностям. Или просто на турник – отжаться на брусьях, пофигачить кулаками по черному воздуху.

Валера однажды спросил:

- Ты понимаешь структуру всего этого? – и провел рукой вокруг себя.

Меня передернуло от этого вопроса. Да, понимаю!!! Но не знаю, как описать. Слов не нашел еще. Как только, так сразу. [Вот сейчас начали слова появляться, Валера, если ты жив и чудом это читаешь, прочти всю мою «Улицу Космонавтов», пожалуйста, особенно главу «Высота». Дальнейшее обращение в этой главе – к тебе.]  

Теперь о структуре того.

Чешуя, апельсин, слизь, Деррида, Делез, постструктурализм. С годами я пришел к завязыванию глаз черной тряпкой и выстраиванию интуитивной метафизики на фоне тех самых откликов. Я гулял одной ночью там, семнадцать лет назад. Внезапно встал как вкопанный. Показалось, что слышу музыку, доносящуюся из каждого бара – из всех трех сразу! Но это было невозможно физически, они ведь располагались далеко друг от друга. Мог назвать композиции поименно. Типа сейчас звучат: Алена Апина, Африка Бамбаата, и Линда. Это может оказаться неадекватностью. Но откуда она возникла, эта сложная неадекватность? Откуда возникла эта странная уверенность? Это часть структуры того!

Место, где это произошло. Желтый двухэтажный домик, рядом. Я там бытовал одно время, топил печку. За стенкой жили стремные-перешитые, ты их должен знать. Структура того – никакая не облезлая, как кажется. Нечто близкое я испытал, когда Натус привел меня на цыганское кладбище и рассказал об умерших. Там холмистый кусок кладбища и какие-то сараи рядом. Есть ощущение невозможного. Невозможное – часть структуры того. Ты стоишь на земле, вокруг деревья, птицы, обычная жизнь, но хочется кричать от видимого: «этого не может быть!!!»

Надо мной уже смеются, что я чуть ли не во все постановки вставляю игрушечных животных. А в животном сила. Животное может тупить на тебя, а за ним будет стоять весь его вид, род, настоящесть. Эта старая тема пришла, видимо, из структуры того.

26. Кукса.

Продолжение ответа Валере про структуру того.

Я закрылся в кустах, спрятался в себе, чтобы не видеть верхнего движения: насекомых и птиц, бьющихся в своих судорогах, порывов ветра, шевелений листьев.

Он принес бумажку с изображением человеческого тела и чакр на нем. Типа теперь все ясно. Там еще есть нижние чакры, скрытые, соответствующие уровням ада.

- Шри Ауробиндо учил, что чакры надо раскрывать сверху вниз, а не снизу вверх.

И он еще сказал, что политические трактаты Шри Ауробиндо – это самое-самое. Есть люди со своей адекватностью. Они читают политические тексты об освобождении Индии от англичан, и считают, что главное сейчас – это борьба за независимость Индии, не представляя, что Индия уже давно независима. Да, они если узнают о получении независимости в 1947-м году, удивятся, но оправдание намерениям найдут быстро. Они скажут, что речь о другой независимости, идеологической, и вполне докажут свою адекватность. Для них Индия, англичане, независимость – внутренние символы, сложные и актуальные. 

Есть бабушки-собачницы и бабушки-кошатницы – и они сильно разные. Одни кормят бродячих собак, окружают себя поводками, веревками, другие – шьют кофточки котятам, мило с ними шепчутся, с ответственностью относятся к молоку.

Во дворе на скамейке сидит кукса куксой, у которого на ладонях нет линий. Он отдохнет и нырнет в нору, в которой будет другая скамейка, на которой он посидит, отдохнет, нырнет еще в более глубокую нору, и там сделает то же самое. А вы хотите применить к нему свою логику! Хлеб, мясо, вода, хлеб, - у него же даже линий на ладонях нет.

У особо одаренных, или у тех, кто утратил самокритичность, возникают иллюзии общего наблюдения за всеми-всеми процессами в округе. А если в округе, то и в другой округе, и в третьей, и везде. Можно находиться в точке и одновременно думать про все квартиры, в которых живут бабушки-кошатницы-собачницы, а также путешествовать вместе с куксой по его глубинным норам.

И вот! Нахождение точки, откуда это все видно, внутреннее опровержение этих осознаний, новое нахождение точки, новое опровержение, все вместе дают понимание структуры того. Сознание рассыпанное, сознание, похожее на пень, сознание как прут. Когда ты спрашиваешь о структуре того, ты спрашиваешь и про структурные модели сознания.

Вчера увидел человека, сидящего в своем окне и разговаривающего с чайками. Чайки кричали, а он им отвечал похожим образом: «и-и-и-и», - типа того. В детстве-юности часто встречались люди в окнах, разговаривающие с птицами, или просто вопящие от общей невыносимости, прячущиеся за шторками, хитро выглядывающие, выкрикивающие понятные лишь им слова. Бывало, идешь раньше мимо дальнего окна, а там – нос из-за шторки и улыбающийся сам себе. И тут! Вопль! А-а-а-а. Он увидел куксу. Бежишь от того окна как ошпаренный, хватаешься за голову, шепчешься «что же происходит, что же происходит». А это – часть структуры того.


27. Цветы.

Разные люди предпочитают разный транспорт. Есть те, кто ценят воздушный транспорт, радуются ветру, проходящему сквозь лицо. Насекомые завидуют их высоте и скорости. Они прилетели на цветках, держась за стебли, укрывшись лепестками. Валера, Сидор и дядя Алик. Тетю Нюшу, дядю Сковородку и Тихона Голубка где вы забыли?

Ну вот, о структуре того мы поговорили. Еще немного дорасскажу. Прастанава, амукхи – монологи-диалоги, вводящие зрителя в курс пьесы. Они происходят на нескольких уровнях. Может выйти автор, начать тележить о жизни, о времени. И плавно-плавно он сольется с одним из персонажей, так плавно, что внешнее восприятие не сможет зафиксировать обрыва образа. Только что он был одним из вас, а через мгновение он станет героем, получившим специальное оружие, способное истребить асуров, которые хитрым тапасом захватили способности неуязвимости в сражениях с дэвами. Герой-человек вторгнется в их дома-пещеры-гнезда и победит.

- Скажи, что такое сумасшествие?

В прошлом году я задал этот вопрос трем интересным-интересным людям: 1) выдающемуся ученому, 2) бывшему лидеру серьезной секты, 3) человеку мистического опыта, принимающему достаточно часто галлюциногены. Вот, их ответы.

1 Если ты хочешь функциональное определение то вот, например, такое: сумасшествие - это неспособность быть продуктивным членом общества, не связанная с физической болезнью. А если всерьез, то я не знаю.

2 Бытийно, дай Бог, не знать.

3 У меня бывшая девушка - сумасшедшая. Шесть раз была за решётками. Как слово я это понимаю как путь. Можно на этом пути стать сказочным существом. Например - Чебурашкой. В разуме будут его мысли и даже повадки поменяются. Одно мне не нравится. Когда человек искренне превращается в того, кого хочет, его сажают на таблетки. А искренние всегда знают, чего хотят.

Звуки, запахи, влага. Какие звуки? Какие запахи? Часто ли там идет дождь? При наступлении какой погоды в округе у всех болят головы? К этому нужно будет вернуться, когда снова начнем говорить о структуре того.

Есть люди, носящие темную одежду, неопрятные, перемещающиеся по улицам без улыбок, иногда что-то нашептывающие.  Шептуны. Женщины ярко красятся, смотрят на свое отражение в витринах, игриво хохочут, а мужчины шепчутся с природой.

Об осознании сумасшествия напишу сейчас. Это длилось несколько мгновений, но растянулось на все мышление, на все бытие. Отчасти это было похоже на переживания метафизического ужаса, которое испытывал несколько раз в жизни и, как правило, в детстве и в Индии. Различие было в ощущении свободы, смерти и спасения. Переживание метафизического ужаса - это состояние "за криком", состояние черной простыни на теле и душе. Здесь остается свобода, остается жизнь и смерть, остаются и чувства, и молитва. Подобное состояние можно испытать, если выйти на улицу и увидеть, что деревья превращаются в пожирающих бытие червей. В общем, эта тема обсасывалась в литературе. Эти переживания прекрасно живут в наркотическом опыте, особенно героиновом. Но то состояние было иным. 

В то время мне начал сниться один и тот же сон, вернее, сюжеты оказывались разными, но финал и ощущения - одними и теми же. Начинался он по-разному. Я мог просто гулять с друзьями, бродить по неведомым странам, искать озера и реки, но шаг за шагом, предлог за предлогом, я оказывался в каком-то доме. Лишь пройдя по этому дому, проникнув в его глубины, сливался с осознанием того, что это - психиатрическая больница. Это осознание успокаивало. Дальше - вхождение в хату. Это принятие языка того пространства, повадок, запахов. Полноценное вхождение в хату - это слияние с хатой. Так и случалось. Я бежал по коридорам, заглядывал в палаты, строил рожи лежащим на койках, радовался "свободе". Я сам становился больницей - вместилищем больших и малых безумий. Появлялась особая интуиция, особый привкус на языке. И вот, в одном из снов, слившись с той реальностью, я осознал, что не могу двигаться - любое движение ведет к метафизическому дискомфорту, тошноте, рвоте сознания. В этот же момент пришло иное чувство, противоположное предыдущему: любое отсутствие движения ведет к рвоте сознания. Это схоже с обычной метафизической тошнотой: ты бежишь и от большого, и от малого, а когда осознаешь себя находящимся внутри малого и вовне большого одновременно - кричишь, и тошнота поет вместе с криком. Это лишь вход в очередную хату. Схождение с ума - конечная хата, которой нет в осознании. Схождение с ума происходит в мгновение осознания существования "схождения с ума". Это мгновение, когда все мыслимые фобии и страхи собираются в одной точке, когда не остается крика, и живет осознание, что даже самоубийство невозможно - ты уже не жив, и не мертв, ты вне Любви, ты вне Свободы! Это длилось несколько мгновений.

А психиатрию мы обсуждать не будем. Вы прилетели на цветках, как насекомые, как нежные животные с маленькими миленькими мордочками, а не как врачи или учителя логики, прилетели, не чтобы лечить или учить мыслить, а чисто поболтать с корешем – спокойно и чинно. 

Вы сами все это знаете. Обычные отделения заполняются людьми депрессий. Многие прибывают после большого горя, говорить они не хотят. Они там спят. Женские же отделения – это практически чистая депрессия. Это отловленные после попытки суицида девушки, в результате разочарования в своей любви, это женщины-алкоголички, безумные старушки, у родственников которых не хватает сил на них смотреть день за днем.

Огромная жирная тетка, без волос и лица, с головой во всю комнату и телом на несколько этажей, приходит и насилует тебя день и ночь. Насилует не страстно, а тяжело, просто наваливается своей жидкостью и вдавливает в кровать. И ты понимаешь, что еще немного, и мозги превратятся в похлебку. Двигаться под этой тяжестью не можешь – слишком бессмысленно и суетно. Остается вдавливаться в кровать все глубже. Да, ничего страшного, пусть насилует, лишь бы не быстро, а медленно – нормально. Когда просыпаешься, видишь зеленый свет в коридоре, о, уже утро, новая порция колес готова в таком стаканчике. Врачи – скрытые каббалисты. Они играют с цветами, а самые безумные из них тихо пишут буквы иврита на колесах, составляют каббалистические схемы, суют новые цветные комбинации своим пациентам, наблюдают за ними, играют с цветами дальше. Итак, примешь стаканчик, пошатаешься пару часов, посидишь на кровати туда-сюда, чтобы только не быстро и… в сон, навстречу с жидким миром. О, да, ты лежишь в точке, на точке, с точкой, где свершались дела, где другие неноры десятилетиями смотрели сны про жидкое существо, трахающее их мозги и нервные клетки. Насколько понимаю, ощущение того, что кто-то большой, спокойный, без лица, просто с телом, придавливает тебя на кровати – это не ощущение одинокого фантазера, это общий опыт многих лежавших. Видимо, один из цветов в стаканчике дает такую жизнь.

Когда корешок возвращается с дур-ходки, он, как правило, угощает друзей. У него с собой куча колес, рецептов. Они катаются на колесах вместе, весело. Высыпаешь горсточку белых кружочков интересующимся друзьям.

- А-а-а-а, какие сны после твоих колес снились. Слушай, дай-ка еще, досмотреть сны то надо, а то все оборвалось не по делу.

И вот, дорогие Сидор, Валера и дядя Алик, самая смешная точка.  Ты понимаешь, что эта психо-индустриальная  лабуда не работает. Банально не работает. А дальше… Ты идешь по улице в белых штанах навстречу солнцу, как барин Сергей Сергеич Паратов – владелец пароходов, на нереальных понтах - в ушах легкая техно-попса, в руках сетка с продуктами из магазина. Идешь, и перед тобой бытие расступается, собаки приветственно кивают, насекомые кружат около, но не кусают. Ницше остался там, сидеть и тупить на свои слюни, а ты завладел пароходами и надел белые штаны.


28. Начало книги о райских животных.

Ну вот, как обещал.

Коровка. Живет на юго-западо-северо-востоке рая.


Козочка. Живет на западо-северо-востоко-юге рая.


Овечка. Живет на северо-востоко-юго-западе рая.


Лошадка. Живет на востоко-юго-западо-севере рая.