Улица Космонавтов

1.Омовение. Несколько раз.

Мы просыпались в четыре ночи и отравлялись сквозь темноту. Среди цыганских поселений и тишины, среди больших камней и спящих птиц. Мы подходили к озеру, реке, морю, садились в лодку и уплывали в черную пену под звездами. Я воспринимал географию местности, как нечто кривое и неконтролируемое: можно было долго-долго идти по прямым дорогам, а можно было нырнуть в загадочную тропинку, и все - ты на заводе, на базе.

- Там сейчас кукушечка появится. Смотри терпеливо.

Дедушка неподвижно улыбался, смотрел в сторону деревьев. А в деревьях что-то менялось, шевелилось, но что именно – разглядеть было трудно.

- Куда это все меняется? Ведь должна быть точка, к которой все примкнет и там останется?

Человек приходит и совершает омовение. Несколько раз. Такое чувство, что он не может полноценно омыться, заходит в воду снова и снова.

- Появляется внимательность?

- Сначала появляется внимательность. Ты следишь за точками в воздухе, стараешься не растрачивать взгляд. Затем проходит легкая волна и внутри становится свежо. Скоро-скоро это начнется, внутренне перемешается с внешним, ты нырнешь в колодец, полетишь, зажав голову руками.  Я ем ибупрофен, он смягчает, делает песочным. Как песочное печенье, только без сахара. Во рту, в глазах, в голове.

- Что ты слышишь?

- Иногда начинается шуршание, а иногда пространство слегка звенит. Похоже на звонок телефона, монотонный, неуходящий. Звонит телефон, а трубку взять нельзя, он внутренний - для внутреннего пользования. Во время звона я начинаю собирать пазл, он разбросан по пространству, изогнутый, сложный. Из кусочков склеиваются осознания. Причина дождя, температура в комнате, расположение насекомых.

….

Перекусываю обычно в стремных уличных кафешках, беру кофе «три в одном», булочку с яблоками. Хорошо наблюдать за машинами, за птицами, сохраняя свои идеи о природе. Там много смысла. Вы вооружаетесь естественными желаниями, проходите среди других людей, цивильно, чисто, нормально. Раньше ездил в метро и всматривался в лица. Усталые люди – самые честные, у них не остается сил строить из себя ложное, вот и получается, что по вечерам едут те же люди, только честнее.

Раньше я говорил, что нам ничего не остается, как противопоставить психоанализу колдовство. Это хоть немного задержит общий коллапс, общий крик, жуткий щелчок, уничтожающий чувства. Даже западные идейные люди противопоставили психоанализу своих анти-эдипов, универсумы тел без органов, клеточное невозмутимое. Вглядываюсь в вечерние честные лица, которые также как и я, стоят у стремных ларьков и кушают булочки. Мне хочется сделать из куртки крылья, помахать перед ними, поклевать булочку носом, показав, что я на самом деле – птица.

Он вышел из машины, поприветствовал меня, сказал, что кратко все изложит.  А я так и поступил, как хотел, сделал из куртки крылья и помахал ими, без какого либо страха показаться странным.

- Есть люди, которые в курсе того, что ты делаешь.

- Что я делаю?

Он рассказал странную историю о своем участии в непальском дворцовом перевороте. Конечно, я слышал и раньше о том, что несколько лет назад наследный принц Непала расстрелял свою семью, что там были его тайные отношения с женщиной, что это привело к очередному экономическому кризису в стране. Но он рассказывал о фоне, о жанровых отношениях, о красных комнатах в старом Катманду.

Молодая женщина, продавщица ларька с булочками укладывала непроданный товар в ящики, с заметным интересом поглядывая в нашу сторону.

- Настоящее прошлое осталось в старых городах. За тобой приглядывает гб? – он уставился тупо, серьезно.

- Не думаю. Что с меня взять-то? Я ни в каких тайных обществах не состою. Они беспонтовые какие-то. Люди собираются вместе и пытаются выжать из воздуха то, что не выжимается. А оно приходит в других местах, другим людям. 

- Раньше за такими приглядывали.

Я сел в его машину.

- Хорошо знаю этот запах. Несколько лет назад заболел странной болезнью в Индии. Меня решили госпитализировать, повезли на машине. А на этой же машине только что возили труп на кремацию, и благовония от всей этой последней темы еще не растворились. Запах остался внутри.

Он мне сказал, что нужно поехать в Мирзапур, на север, там найти определенный район и сесть возле храма. Когда подойдут, общаться только на хинди, не переходить на английский. Внутри себя я четко определил, что туда не поеду.

- В Дели знаешь бенгальский квартал? Кали Мандир, недалеко от станции.

- Конечно.

- Там живет один человек, тебе бы хорошо с ним пообщаться. Сейчас расскажу, как его найти. Когда прилетишь в Дели, можешь сразу же отправиться к нему.

И он говорил-говорил, а я кивал-кивал, ничего не запоминая, ни про человека, ни про горящие покрышки вдоль дорог, ни про бенгальский базар.

- Запомнил, что ему сказать?

Я снова покивал. Когда он уехал, я подошел к продавщице.

- Дайте еще кофе три в одном. Самый стремный кофе, самый вкусный. Странный человек.

- Кто? Тот, с кем вы беседовали? Да. Я тоже заметила, что странный.

- Вы не представляете, что он мне только что наговорил, - я рассмеялся и вызвал смехом ее улыбку.

План – закончить работу к концу ноября. В уме:

Пурваранга. Кодирование пространственно-временных конструкций, уровней прохождения драмы. Концепция «раса» у Абхинавагупты и в бенгальском мистицизме. Работы Абхинавагупты по эстетике: Абхинавабхарати и Лочана – комментарии на Натья-Шастру и Дхваньялоку. Я бы хотел нарисовать пурварангу, изобразить разными цветами, представить, как красивый код. Мечтаю завести тетрадку и цветными карандашами нарисовать схемы, все по сторонам света. 

Сейчас я совершу омовение несколько раз и начну рассказывать о детстве.


2Мы жили у моря.

Мы жили у моря. Двор детства, как он помнится, являл собой нечто удивительное. Это был двор, окруженный пятиэтажными домами, в которых жили семьи строителей. Большая часть людей, там живущих, были выходцами из Псковской и Смоленской областей, приехавших в Латвию после войны в поисках хорошей жизни. Строителям давали квартиры в тех же домах, что они сами и строили. Латышской речи там не было слышно вообще. А русская речь была скорее скобарской, с деревенским звучанием. Она доносилась с балконов и скамеек, да отовсюду. Это была самая русская Россия, более русская, чем сама Россия. Правда, были рядом цыганские поселения. Мы дружили с цыганами. Сначала немного побаивались их, но затем быстро осознали, что цыгане уважают именно тех, кто их не боится. И жизнь лилась среди этой благодати. По какой-то причине, не ведомой мне до сих пор, двор оказался полон аномальных людей: психически больных, инвалидов умственных и физических. Мужчины там пили, конечно, и водку, и одеколон, и редкий самогон. Было там несколько Володь. Один – дурачок. Ходил с мамой по двору (и до сих пор они так ходят). Он иногда останавливался, мама сразу напрягалась и смотрела на него с надеждой. Увидит, бывало, кота или собаку, кинется к ним. Мама следом. Говорит спокойно так: «Володя, пойдем домой».


- Мама, это киська, лови киську, - он бежал за котом, пока тот не исчезал в окошке подвала.

И вот, другой Володя. Он напивался и выходил во двор к детям, проповедовать. Внешности он был душевной. Говорил он с очень благостными интонациями, правда, слегка покачиваясь.

- Дети, послушайте. Вы же хорошие дети. Посмотрите на солнце, на траву. Это же все доброе, как и мы с вами.

Как выходил Володя, мы сразу же сбегались посмотреть на «кусок», как мы тогда говорили. Иногда Володя, произнеся какую-то фразу, внушительно закатывал глаза, будто уходя в смысл сказанного… это похоже на то, как некоторые индийские учителя имитируют духовный экстаз.

- У вас же есть мама, папа. Они вас любят. Представьте, как им горько, когда они узнают, что вы курите, деретесь, говорите плохие слова. Солнце, трава – это хорошие дела.

Тут, примерно на этой фразе, один цыганенок подбежал к Володе сзади и стянул с него штаны. Володя оказался в больших семейных трусах в горошек. Мы все покатились со смеху. Володя резко поправил штаны и закричал:

- У, блядь, убью суку.

И побежал за цыганенком. Но состояние ему не позволило сделать много шагов, он запутался в ногах и упал. Встал и продолжил.

- Дети, это плохие дела. Есть хорошие дела: солнце, мама.

Володя-проповедник от нас ничего не хотел. Он просто выходил и говорил, прекрасно осознавая, что над ним смеются.

Мое детство сложилось в сложных чувствах и связях. Я был ребенком с аутичными чертами. Не здоровался, не прощался, не благодарил за конфетки, просто смотрел и делал внутренние заметки.

Впервые я увидел его… не помню даже когда. Такое чувство, что знал его всегда, с первого дыхания. Он даже подтверждал это странными фактами, которых могло не быть:

- Когда ты родился, пришла твоя бабушка и попросила кроватку.

Его кличка была Душман. Он был инвалидом с детства, ДЦПшником. Впервые я увидел его… не помню… но я сел рядом с ним на скамейку и стал слушать, стал впитывать и удивляться. То, что он рассказывал, то, чему он учил, не вписывалось в рамки взаимоотношений, которые были явлены вокруг, не вписывалось даже в знания телевизора. Ни родители, ни другие дети, мне никогда ничего подобного не рассказывали.

Однажды Душман организовал мне инициацию шестами в месте без светильников. Он откуда-то нарыл карту подвала. Аккуратная такая, на клетчатой бумаге, с ходами-проходами всякими. Позвал меня, сказал, чтобы я никому не говорил об этой карте. Дальше он указал на одно место на карте.

- Все думают, что в этом месте стена. Но там тайный ход, соединяющий дорожки. Вот здесь... Там стоят два шеста. Ты должен пойти туда и их принести. Там будет темно, свет туда не доходит, придется идти на ощупь. Сначала нащупаешь стену, пойдешь влево, нащупаешь шесты.

Мне понадобилось время, чтобы решиться на такое. Я верил, что в подвале живут карлики, что стол и лампа - их символы, да и слышал своими ушами это странное дыхание из той части подвала. Душман сказал, что я просто обязан принести эти шесты, иначе не понятно, как вообще дальше жить. Это все было во дворе. На скамейках сидели добрые бабульки в платочках, беседовали о тяготах жизни. Они выслушивали друг друга, понимающе кивали, охали, иногда по-старушечьи икали. Добрые. Теплые. Подбежишь, любая обнимет, икнет, улыбнется.

Я встал и перекрестился.

- А че это он? А че это он? О, гляди, перекрестился... А куда это он? Ай, бабка не видит, ай ему задаст. А куда это он? - зашептали бабульки.

Я подошел к месту, где заканчивался свет. Фонарика у меня не было. Да, насколько понимаю, важно было добыть эти шесты именно без фонарика. Пошел на ощупь. Сердце колотилось о-го-го. Шел, шел, шел, нащупал стенку... влево! О! Две железные палки. Взял, вынес на улицу. Душман захохотал по-своему. Он уже тогда умел хохотать так, что бабульки на скамейках затихали. Молодец, походу, правильные шесты, да, принес. Когда Душман хохотал, он иногда закидывал голову назад и во время хохота еще кричал а-а-а-а. Это смотрелось дико и душевно. Иногда смех мешал ему говорить: начинал бить его, прям валил на землю. Душман мог говорить серьезно, учтиво, но вдруг он замечал деталь, которая начинала его смешить... и все... а-а-а-а, и не остановиться, и перед людьми не удобно, и минуты три это все может продолжаться, и он сам пытается остановиться, да ничего не получается.

Дедушка возвращался с работы в шесть вечера. Каждый день. Правда, после получки или аванса он задерживался и приходил пьяным. В дни его попоек двор вел себя смирно. Дедушка имел своеобразный характер и мог вломить неугодно смотрящим людям. В шесть вечера, каждый день, я смотрел в сторону работы дедушки, а когда он появлялся, бежал к нему навстречу.

- Рома, Ромочка мой, родной, светлый лучик, - он обнимал меня с ясной теплотой, сердечно, слезно. Даже казалось, что он иногда плачет от радости, оттого, что я прибежал к нему навстречу.

Дедушка сажал меня к себе на плечи и нес домой.

- Здрасте, дядя Коля, - Душман здоровался с ним всегда четко, уважал.
- Привет, Душман. Что делаешь сегодня?
- Пасу звезды. Много их предвидится этой ночью на небе.
- Ну, смотри, не упусти какую-нибудь. Приду, спрошу, все ли на месте, - дедушка хохотал, а Душман оставался сидеть на скамейке и смотреть на небо.

Когда я пошел в школу, дедушка купил настольную лампу, чтобы я мог делать уроки. Была то ли инструкция, то ли учебник какой-то, где излагалось, что лампа должна находиться слева от сидящего на столом. Тогда это казалось совсем странным: лампа являла собой объект внешнего мира, а левое и правое - внутренние дела. А здесь бралось и фиксировалось: на, ставь лампу слева. Естественно, это подразумевало, что человек пишет правой рукой, что так удобнее и правильнее для глаз: смотреть на лист, если свет падает слева.

Люди, рожденные и живущие у моря - рыбаки. Они могут быть ловцами не физических, а метафизических рыб, но все равно, они - рыбаки. Они могут ходить по миру в моряцких одеждах, с удочками, могут приезжать на дискотеки или партсобрания с удочками, могут выглядеть, как придурки. А это не придурки, это рыбаки. Живущие на берегу моря делятся с морем своим бытием, даже своими снами. По ночам море становится черным и дышит глубоко, поедает сны живущих рядом, смешивает их со снами рыб. Взамен же море дает рыбацкую инициацию.

Подслушал один раз разговор двух бабулек на остановке. Подслушать было несложно, так как одна бабулька говорила очень громко, пытаясь, видимо, привлечь к себе внимание других людей. Она, видать, ходила по заезжим сектам, читала что-то:

- Наступает целая эпоха, - она сказала "эпоха" и взяла правильную актерскую паузу, вглядываясь в лицо собеседницы. В актерстве есть важное правило: паузу лучше затянуть, чем укоротить, спешить не надо. - Эпоха! В Библии говорится об этом.

- А... я и не знаю этого всего, - другая бабулька явно не хотела тему поддерживать.

- Зато я знаю! Надо писания изучать. Ты меня слушай, я тебе все объясню...

У многих рыбаков внутри живет осознание, что необходимо достроить корабль, сесть в него и поплыть. Они могут быть умными или глупыми, талантливыми или бездарными, но они - рыбаки, они на корабль стремятся.

Цыгане тянулись к Душману с детства. Они слушали его, боялись его, смеялись над ним, приходили снова и снова.

- Ты, Душман, самый умный. Умнее взрослых. Отвечаю, пацан, такого никто не говорит. Откуда ты это узнал все?

А Душман начинал хохотать. Запрокидывал голову назад и хохотал. С душой и безумием. Цыгане еще больше впечатлялись, уходили, приходили снова. Однажды мы были с ним на дворе, спрятанные даже от собак. Вова-псих прогуливался со своей мамой по кругу, подходил к турникам, подтягивался, смотрел в нашу сторону, улыбался, будто нас замечал. Душман спросил об уюте. А я рассказал о мармеладинках, в формочках ромбиков, которые мне папа приносил, когда я сидел на стуле, укрывшись его курткой. Он еще извинился, что сказал сначала, что будут мармеладинки не ромбиковые, а круглые. Да, уют - это когда тебе приносят мармеладинки, и еще извиняются. Тогда Душман объяснил, что цыганская грязь - это стихия, разрушающая бледный уют.

- И еще… Бомж просыпается раньше всех, подкрадывается к пропитой бомжихе, обнюхивает ее и незаметно для мира целует в волосы.
- А зачем он ее целует?
- Потому что любит. Когда любишь, хочется целовать. Ты еще маленький для таких разговоров.

Да, он был старше меня лет на пять и знал о вещах куда больше. Там, где мы жили, раньше располагались вольные поселения и многие из живших имели опыт тюремных дел. Часто по вечерам можно было увидеть Душмана, сидящим на скамейке с незнакомым мужичком, беседующим в тишине, даже не беседующим, а смотрящим, тихо, с душой.


3. Душман.

Моя мама немного отошла от ужасов развода, познакомилась с мужчиной и стала жить с ним. Мужчина крепкий, хороший. Я по-прежнему жил с бабушкой и дедушкой, но часто навещал маму, оставался у нее ночевать. Оказалось, что этот мужчина тоже был из отсидевших. Ко мне он относился строго, но по-доброму. К сожалению, прожили они вместе недолго, перессорились, тоже разошлись. Затем мама вышла замуж. Человек этот оказался сложнее даже сложных людей. Когда-то он сильно пил. Так сильно, что пропил и то, что было рядом, и самого себя. В один момент решил вылечиться, лег в наркологическое отделение психиатрической больницы. Вылечился. Больше не пил. Но с психикой сотворилось что-то странное. В общем, прошло немного времени, и я полноценно ощутил, что такое жизнь с психически больным отчимом. Он часто колотил маму, приезжала милиция, разбиралась. Дедушка собирался его убить, ездил, разбирался, снова приезжала милиция. Ничего особенного, обычный быт тех мест. Там не было семей, где в какой-нибудь момент жизни не происходило подобного. Идешь, бывало, по утру… птицы, небо, а тут из окна:

- Убью! Урод, не жить тебе.

И женский вопль. Знаешь их хорошо. Смотришь, на следующий день идут, обнимаются, смотрят на жизнь с надеждой и радостью.

Маму и дедушку я любил бесконечно чувственно. Иногда задумывался, что буду делать, если их не станет. Внутри себя четко определял, что жить без них не буду, сброшусь с самого верхнего этажа нашего дома. Даже присматривал себе место, откуда это удобнее сделать. Душману я откровенно рассказывал об этих чувствах и планах, на что он громко хохотал, одобрительно смотрел. Душман стал предлагать делать интересные дела: составлять книгу райских животных, книгу всех рыб, живущих на земле, изучать тайные ходы подвала.

- Давай, бери карандаш и пиши. Овечка. Коровка. Козочка… Так, кто еще в раю может жить… Записал? Козочку записал? Так… Надо всех-всех записать.

В первом классе школы было совсем скучно. Там не было и близко того, что рассказывал Душман. Никаких райских животных и тайн заброшенных тюрем, никаких убегающих звезд или спрятанных в подвале ламп. Я ждал, когда же закончатся уроки, я смогу сесть на скамейке рядом со своим другом и услышать новое и интересное.

Окружали нас открытые псковские люди, без признаков глубокого интеллекта, но с верой. О, сколько было психов! Один бегал с топором по двору, когда напивался, а когда был трезв, тихо садился на скамейке и рассказывал, как был любовником Гитлера. Говорил он вкрадчиво: "он был такой мужественный, а я такой нежный" (как я узнал потом, он с собой покончил). Другой прятался за деревьями. Еще один думал, что кусты под окном - это лес. Одна сумасшедшая тетя все время нюхала цветы на улице. Вдохнет бывало так глубоко-глубоко, накрашенная такая, смешная. Есть такие женщины средних лет, накрашенные ярко-ярко, бродячие, смотрящие на свои отражения в лужах, в витринах, иногда тихо хохочущие. Наверное, они не просто так такими стали, горе случилось у них, наполнило их неприятностями. Ходили у нас такие. Мы с Душманом ловили их взгляды и идеи, знакомились, обсуждали их нужды.

Многие местные пацанчики были научены жизнью от рождения. Они встречали своих отцов и старших братьев после отсидок, слушали рассказы, общались, затем сами играли в тюрьмы. Им было лет по десять, но в них уже сидело знание, как правильно входить в хату, как читать язык наколок. В других местах взрослые проживают жизни и не задумываются над тем, что очевидно этим детям: если у него наколка бубновый перстень – это катала, не садись с ним играть, в хате не вздумай трогать продырявленную посуду, не поднимай брошенных не тобой вещей с пола. У одного нашего друга мама вернулась после отсидки. Хохотала, говорила, что ничего, тепло там было, мужиков не хватало, но в целом ладно.

Поиск волшебства принимал приятные формы, подкреплялся взглядами и мыслями людей. Когда я нашел у бабушки молитвы-заговоры, обрадовался немыслимо. Осознавал ведь, что она что-то важное прячет, но даже не мечтал, насколько важное. Тихо вырвал одну страницу, спрятал, затем показал Душману. Тот душевно похохотал, сказал, что это вещь явно полезная, но явного применения он пока что не видит.

Бабушка иногда брала меня с собой в церковь. Это впечатляло и наполняло радостью. В происходящем там четко чувствовалось волшебство. Когда возвращался домой, собирал детишек из соседних подъездов и играл в церковь. Я был священником, говорил таким грубым голосом, пел непонятные слова. Душман поглядывал в мою сторону и хохотал. Так я и воспитывался: в деревенском, бабушкином православии, с молитвами-заговорами, которых нет в молитвословах, с праздниками, которых нет в церковных календарях. Но это было то православие, которое она впитала от своей деревенской матери и бабушки, а те от своих. Так и мыслил, пока не начал путешествия по сектам в двенадцатилетнем возрасте.

Мама Душмана иногда снимала его с коляски, выпускала на полянку. Он быстро перебирал коленями, суетился, мельтешил среди одуванчиков. Так быстро-быстро, радостно-радостно. Передвигался, слегка подпрыгивая. Я за ним. Он от меня с хохотом. Его мать смотрела, тоже хохотала над нами.

- Ай, весело вам скакать по полянке. Дружите. Дружите. Хорошие вы.

Душман, мельтешащий в одуванчиках – это мир уюта, понятный и чуткий. Там было много тополей вокруг. Когда они начинали цвести и сбрасывали свои цветки, мы все это дело собирали, смешивали с одуванчиками и измазывали этой смесью скамейки. Бабки недовольно вопили, грозились нам руки выдернуть за такие дела. А мы мыслили, что создаем запасы на зиму, что когда придет зима, мы посмотрим на цветную скамейку и вспомним теплое время.

- Надо достать тетрадку потолще, чтобы все райские животные вместились. А то начнем записывать, а листов не хватит. Так… ты записал козочку? Надо всех-всех записать. А то к нам люди придут, начнут спрашивать, есть ли в раю такое-то животное. Мы должны в тетрадку заглянуть и четко им ответить.
- Записал козочку. Кто дальше?
- Дальше… дальше… записал козочку, да? Кто же еще там…

"Человек сидит в комнате и контролирует перемещения предметов и жизнь светильников. Видит и фиксирует: кто какую кружку взял, куда ее поставил, кто стул передвинул, шторку отодвинул. Он просто привык так делать в большой палате. Ненор, одним словом."

В детстве мечталось о подвальной интуиции, о том, чтобы чувствовать, кто из подъезда пошел в подвал, в какое окошко он там взглянул, какая лампочка перегорела, сколько потушенyых свечек там лежит на тарелочках. Хорошо сидеть в ванной на четвертом этаже и осознавать дела, происходящие в подвале. Иногда сидел в ванной и слышал, как Душман зовет.

- Ромочка, Ромочка! – он не останавливался, кричал, покуда бабушка не выглянет.
- Купается, в ванне сидит, - отвечала бабушка из окна.
- А когда вылезет, выйдет гулять?
- А куда он денется, выйдет, конечно.

Бабушка тоже радовалась, что у меня дружба сложилась. Раз с нормальными детьми дружить не получается, то пусть с таким хоть.

Схема подвала была достаточно нетривиальной. Если не знать тайных ходов, то при полной темноте (а там лампочки перегорали регулярно) будет бум-бум. Когда знаешь все ходы подвала, можешь думать о светильниках. Случалось, что я знал, что в подвале на ночь забыли выключить одну из лампочек, ложился спать и думал о вещах, на которые падает ее свет, об освещенных местах, о крае темноты.

За окном открывались заброшенные огороды, десятилетние кусты за обвисшими заборами. Казалось, что там другая жизнь, далекая от наших тайн. Делать нам там нечего, там говорят на другом языке, но из любопытства посмотреть через окно можно.

Дедушка заболел. Раком. Лег в больницу. Бабушке пришлось днями сидеть с ним. Она иногда оставляла меня своим подругам-бабулькам, а иногда отправляла к маме. Мама с отчимом жила беспокойно. Когда я оставался там ночевать, чувствовал себя неловко. Как-то мама приболела, уснула. Я залез в шкаф, нашел ее шубу, надел, взял еще длинную палку, вышел во двор. Понабежала тамошняя детвора, обступила. Спросили, дурачок ли я. А я начал проповедовать, рассказывать о языке скрытых рыб, о написании книг райских животных, о том, чему Душман учил. Они смеялись, а я радовался, думал, что добродушно меня приняли, что теперь будем дружить все вместе, что приведу их всех к Душману, представлю, как новых друзей.

Со временем пришло твердое понимание разницы между избой и хатой. Изба – пространство мыслимого уюта, пространство созерцания того, что чувствуешь, чем владеешь, чем живешь. Хата – пространство испытания. Любая хата такая: тюремная, героиновая, дурная. Там все может поплыть в любой момент, все светильники, все чувства могут перемешаться. Там всегда твоя мудрость может быть воспринята, как нелепость, растоптана, обсмеяна. И дело не в уважении к мудрости, а в том, что ты сам напутал, не распознал, что в хату вступил.

Дядя Сковородка тоже упоминал про цветастые кусты, про необходимость чистой дружбы, про свободу. Он ходил в нелепых штанах и белой рубашке. Ходил и похрюкивал. Добрый и непонятно о чем мыслящий.
А еще я занялся картами. Бабушка уходила иногда в больницу, просила посидеть со мной своих подруг. Бабульки – заядлые картежницы. Они приходили и мы начинали. Я быстро начал обыгрывать бабулек. Сначала со мной они сюсюкались, но затем быстро осознали, что выиграть не получается. Я стал ставить им погоны – оставлять две шестерки на последний ход и вешать на плечи. Они охали «ох, ты как бабу обдурил», по-доброму смеялись. Подкидной дурак казался мне удивительно стройным пространством. Нужна была всего лишь интуиция масти – когда сбрасывать козыри, а когда их беречь. Бабульки не проявляли никакой гибкости мышления. Достаточно было один раз сыграть, чтобы понять, когда она держит у себя козыри, а когда нет. Я понял, что необходимо считать карты: просто держать в голове такую прямоугольную таблицу и вычеркивать из нее выбывшие карты. Это не так сложно. Малый опыт – и ты помнишь все вышедшие карты. Переводной дурак казался слишком скользкой игрой – я его просто опасался. Дальше, когда в компаниях предлагали играть в переводного – просто отказывался. Там словно оказываешься на льду: скользят мысли и расчеты. Я понял, что можно упросить пространство подсказывать карты противника. Но там же, за этим пониманием, увидел страшную бездну – это было прикосновение к магии. Стало очевидно, что если пространство согласится и подскажет карты противника, то наступит день и оно также от тебя чего-нибудь попросит, а попросить оно может и нехорошее. Когда играешь с незнакомым человеком – надо уяснить, считает ли он, или играет наугад. Это делается по взгляду. У считающего иногда взгляд уходит – он смотрит не на свои карты, а как бы мимо них. Но, если игрок опытный, он также определяет, что ты считаешь карты. Начинается борьба стратегий и снова та самая магия. Умелый игрок может ловчить – создавать ложную картину о своих картах. Масти оказываются дорожками, прям категориями со своими связями. Нужно правильно встать на свою масть и держаться ее до открытого боя, когда уже идет в ход лишь грубая сила.

Душман полностью поддерживал мои занятия картами, говорил, что у меня талант, и в случае чего, буду важным человеком на зоне. Он объяснял, что нужно сосредоточиться на картах, начинать изучать тайны. И тюрьма, о которой так много говорил Душман и соседские пацаны, воображалась мне местом, где живут карточные мастера, меняются опытом, растут в своем умении. У меня были очень гибкие пальцы, мог их выкручивать по-разному. Душман это тоже отмечал и растолковывал, что пальцы мне даны, как часть будущей карточной профессии.


Когда умер дедушка, я залез под стол. Выходить не хотелось. Слышал крики Душмана со двора, но даже они не могли оттуда вытащить. Я не особо видел смысл вылезать из-под стола, участвовать в общем горе и слушании обсуждения похорон. Собрал молитвы-заговоры, пошептал, посмотрел на иконку в углу, еще пошептал, спрятался поглубже под стол.

Детские инициатические дорожки, леса, огороды, подвалы. Там присутствовали карлики с лампами и столами, одинокие глаза в нижних окнах, в очках таких дзинь-дзинь-дзинь, с тайнами, тайнами, тайнами. Шепчущие бабки... у-у-у-у-у, да они могут петь, как волки, так у-у-у-у-у, просто смотреть на тебя и петь. Это большая сила, когда бабка в платочке смотрит на тебя, и поет, как волк. Она знает все о тебе, даже о твоих эротических фантазиях, о твоих страхах и радостях.

Да, дедушка умер, и все посыпалось. И бред, и страх посыпались. Я откопал у бабушки молитвы-заговоры, решил, что смогу дедушку воскресить. Но внутренней убежденности не хватило.

- А ты знаешь, как дедушку оживить?

Душман не ответил. Тепло посмотрел, затем отвел взгляд… уставился на небо, на птиц.

Я начал шептаться, беседовать с дедушкой. Показалось, что знаю слова, которые способны открывать беседу с ним. Произношу слова, а дальше… могу задавать вопросы, могу получать ответы. Я разговаривал, кивал головой. В результате это переросло в нервный тик.

Понималось, что все теперь будет по-другому, все сменится, разольется. Так и вышло. Окна подвала забили досками. Мы разъехались по разным местам городка. Душман переехал куда-то в новый район, а я - к фабрике. Тамошняя шпана поначалу приняла меня довольно жестко. Пару раз поколотили. Они нюхали клей и носили кирзовые сапоги. А вообще, дети там были достаточно интересные – заброшенные какие-то. Один раз я шел из школы.

- Слышь, пацан, топай сюда. Поближе, поближе.

- Ну?

- Ты откуда такой? А кто отец то? Клей сладкий сегодня, приятно стягивает. Будешь?

- Не знаю. Я без отца.

- А петь умеешь? Давай, спой. А то грустно вокруг. Дождь... сам понимаешь.

Я спел. Они засмеялись.

- А... Ебнутый. Ну, тогда хорошо. В карты играешь?

- Да.

- А что ставишь?

У меня оказался фантик от иностранной жвачки. Один. Проиграл его. Со временем сошелся с этими новыми людьми. Влился в жизнь и заботы. Пытался рассказывать о старой жизни, о старых делах, мечтах, о Душмане. Это всех веселило. Никто всерьез это не воспринимал, но смеялись над рассказами о карликах в подвале искренне. Ну и сладко.

Там жили двое страдающих эпилепсией. Они оба очень строго смотрели и видом показывали какую-то тайну, типа тайна внутри живет, а выдаваться не собирается. Один из них, Борис, ходил по помойкам. Я с ним подружился. Подошел первый раз.

- Привет, Борис.

- Я не Борис.

И посмотрел он так строго. После этого я его нормально Борисом называл, он откликался, беседовал, смотрел, все как надо походу. Эпилепсия, и правда, в себе тайну носит. Она не терпит шизофренические запахи и настроения. Она и жестче, и мягче. Со вторым больным было дело темное. Смотрел он еще серьезнее и все говорил, что собирается жениться. Взгляд такой тупой, но твердый, типа не удивишь, что хочешь вытворяй, а не удивишь. Очень, очень душевно.

Мы стали жить все вместе: бабушка, мама с отчимом и я. Отчим порой чудил по-страшному. Приходилось даже спать с ножом под подушкой. Сил в теле не было, боялся всего происходящего. Один раз он разбушевался, вернулся с работы с топором и сказал, что предстоит кровавая ночь. Мы с мамой и бабушкой ушли ночевать к одной старушке. Ничего, через неделю прощения у нас у всех просил, говорил, что так нельзя жить, как он живет, все нужно делать по-доброму, чисто. А проходила еще одна неделя – снова фигня какая-нибудь начиналась.

У меня обнаружился сильный невроз. Тело дергалось иногда, прям плясало. На плечах жили нервные тики. Мама отвела меня к невропатологу. Такая опытная женщина, посадила меня напротив себя, посмотрела в голову, стала расспрашивать. Спрашивала про молитву, которую я повторяю, про то, что я шепчу сам себе. То, что я беседую с умершим дедушкой, не хотелось раскрывать. Я просто сказал, что говорю на определенном скрытом языке. Ну да, невроз сильный. Что поделать… лечиться надо. Травки успокоительные. Мама даже нашла массажистку, которая стала приходить к нам домой и делать специальный массаж, чтобы убрать эти неврозы.

В школе было не очень интересно. Все получалось без проблем, особенно математика. Я решал в классе задачи намного быстрее, чем остальные ученики, вообще порой казалось, что могу решить что угодно. Эмоционально математика показалась чуть ли не единственным миром, похожим на мир того волшебства, который был со мной раньше, когда жил с дедушкой и Душманом в старом дворе и играл в карты. 


4. Дели. Сон. 

Да... Дели изменилось. Там теперь все цивильно, светофоры, таблички с названиями дорог. Всю нищету и коров они согнали в старый город. Девять лет назад, когда впервые приехал в Дели, казались немыслимыми какие-либо изменения, казалось, что может пройти сто лет, а весь этот хаос таким же глубоким и останется. Прошло всего девять лет и вот, фактически другой город.

Из Дели в Аллахабад идет много поездов, штук двадцать. Есть Северо-Восточный экспресс, который идет в Гувахати, есть Шив Ганга экспресс, который идет в Варанаси, а есть и Праяг Радж – идущий лишь до Аллахабада. Приятно выезжать поздно вечером, чтобы утром быть уже на месте. Ночь в поезде, и ты в Аллахабаде.

Мы шли по Варанаси с этим странным человеком.

- Эти интернет-кафе – самые ценные местные героиновые притоны. Ты можешь пойти туда, улыбнуться, тебя отведут на второй этаж, положат на грязную кровать, а дальше эта кровать тебя сожрет. Все твое сознание останется вверху, в малом круге, а тело – разжеванное кроватью, внизу. Я знаю эти места хорошо. Полиция работает с дилерами, они загребают нового с наркотой, грозят тюрьмой, собирают с него бабло, отпускают.

- Поезд подорожал. О, смотри, смотри, это колдун. У него черные одежды и особые рудракши на шее. Запрыгивай в вагон быстрей, не дай ему к себе прикоснуться.

- Ведь он далеко.

- Он может подбежать, в любой момент.

- Не похоже, чтобы он бегал.

- Они хитры. Притворяются немощными, истерзанными болезнями. Могут в любое мгновение ускориться и оказаться рядом.

Дома. Дома. Дома. Дома на домах, прилепленные сверху друг к другу, воздушные змеи, коровы, запахи благовоний, красные харчи на стенах, слоники со свастиками.

Человек в белых одеждах сидел посреди собак. Три собаки неподвижно лежали около него, а еще три суетливо обнюхивали место.

- Гав-гав, - сказал человек и засмеялся.

- Знакомьтесь. Гражданин переводит работы Абхинавагупты по эстетике. Занимается древнеиндийской теорией эстетики.

- Шизофреник?

Человек подошел к собачьей миске, встал на четвереньки, заглотил лежавший на миске кусок мяса.

- Это в ортодоксии собаки нечисты. Ты можешь сходить в тантрические храмы, посмотреть, как там собаки лежат на алтарях. Собаки с красными мордочками. У меня очень острые зубы, могу себе позволить такую жизнь. Смотри, - он показал свои зубы, зарычал.

- Не бойся, это же Собака – наш человек. Он приехал в Индию лет пятнадцать назад, и сразу же выбросил паспорт в жертвенный костер. Изучал санскрит здесь при универе. Бродил по шмашанам годами и даже лежал в бенгальской дурке.  Собака, я правильно излагаю?

- В воздухе есть невидимые сети, невидимые, да, их нельзя увидеть, но можно почувствовать. Здесь много темного. А по ночам эта темнота собирается комками, сгустками, становится вязкой. Даже собаки себя ведут по-другому. Ночь управляет своими стаями, может натравить на того, кто ей неугоден. Ты понаблюдай за местными собаками, как они себя ведут. Они все похожи, даже кажется, что это одна собака, просто видимая в разных местах, они перемещаются от точки к точке, но в этих точках нет еды, они их проходят из-за других нужд. Здесь есть бенгальская старуха, лысая вдова, безумная. Она шатается днями, пристает к иностранцам и предлагает им переспать с ней. Ты можешь пойти. У нее много разных болезней. Останешься живым после траха с ней – наберешься силы. Здесь по ночам насилуют молодых девушек. Под землей есть коморки, куда заманивают прогуливающихся вечером и майтхунят их по полной. Они вопят, а никто не реагирует, полиция тут по ночам не появляется. Есть особые белые психи, которые приходят на ночные шмашаны, чтобы сделать ритуалы. Вот их и ищут ночные разбойники. Нападают, забирают все бабло, благо, у белышей бабла хватает.

Сейчас я приму новое омовение.


5. Пасха.

Дедушка по отцу тоже умер, и его жена, моя бабушка, наполнилась религиозностью. Она стала читать Библию каждый день, ходить в церковь, а помимо того, посещать и всевозможные христианские секты в округе. А сект там было предостаточно. Русское православие в тех местах представлялось тоже этнически замкнутой группировкой, состоящей практически из бабулек-вдов. Пятидесятники, адвентисты, иеговисты, баптисты, … исты… все ходили по домам с проповедями, дарили яркие брошюрки, приглашали посетить свои собрания.

Однажды бабушка по отцу позвонила и сказала, что я должен срочно приехать, что состоится немыслимая встреча, что если не приеду, то она очень расстроится. Приехал. Дома у нее оказалась проповедница одной пятидесятнической секты, женщина средних лет, с хорошо подвешенным языком и блеском в глазах. Часа три она рассказывала о бегствах еврейского народа, чудеса царя Соломона, деяниях апостолов, а в конце заговорила на непонятных языках. Эти языки немного напугали, но заинтересовали. А они и не могли не заинтересовать. Тебе двенадцать лет, ты живешь и ищешь. Приезжаешь, а тут тетка говорит на непонятных языках, не на английских и немецких, которых в школе изучают, а на диких, и еще говорит с закатанными глазами и поднятыми руками.

Я стал посещать собрания в этой секте, быстро слился душой с происходящим. Стал читать Библию каждый день. Если был в гостях, спрашивал, нет ли у них Библии. Как правило, находилась. Если же ее не было, то в последующие дни, вернувшись домой, нагонял потерянное. Перечитывал много-много раз любимые главы, но боялся дочитать Библию до конца, боялся, что умру, если дочитаю. Так книги некоторых малых пророков и не прочел.

Как-то приехал в свою секту. Собрание отменилось, все разошлись, сидели лишь двое. Один из них почему-то на все собрания приходил в фуфайке, такой рабочей, крепкой... а глаза его были светлыми-светлыми, и еще горящими по-светлому. Он увидел меня, подскочил.

- Брат, как нам всем повезло. Приехала царица с проповедью. Такое раз в сто лет бывает. Поехали сейчас с нами. Там проповедь будет.

Второй тоже подтвердил, что приехала какая-то царица. Захотелось поехать сильно-сильно, неизвестно куда, неизвестно к кому. Решил заехать к маме на работу, а оттуда прямо к царице. Мама тогда работала в больнице, в хирургии, еду больным приносила, заодно и как санитарка, помогала больным. Каждый день кровавые тазы всякие выносила, ужасы смотрела, помогала людям. В общем, я поехал к маме на работу с мыслями о царице... Там несколько остановок на электричке. Осенью. С теми местами, с теми птицами, с тем уютом. За окном электрички все жило, прям запахи те помню: живое, живое, живое. Будто ш-ш-ш-ш, электричка остановится, зайдет новый, сядет, посмотрит, а в нем жизнь настоящая, о которой молиться то и надо... А ярких цветов то нет, все серо-желтое, с серо-желто-белым, с серо-желто-бело-серым, но настоящее, дышащее, вдыхающее, смотрящее на тебя. И царица, и больница, и рвота.

В нашей секте были странные ступеньки, да и не только ступеньки... что там вообще не странного было! Говорение языками полагалось этапом духовного бытия. Это противоречило 13-й главе послания к Коринфянам, но никому собственно не было дела до того, что и чему противоречит. Бабушка по отцу, вступив в секту, захотела во чтобы то ни стало заговорить на языках. А не получалось. Она смешно пищала, стонала, изображала непонятный язык. Там большая часть собрания пищала и шипела. Просто заповедник надежд какой-то...

Какая царица читала проповедь и какую проповедь? Скорее всего, это была царица, возможно даже, бывшая блудница. Возможно, она начинала проповедь так: "какой я была плохой девочкой, по подъездам, по углам, по чувствам легким, не останавливающимся... все изменилось... а сегодня я буду петь..." Птичьи голоса, неизвестные имена на арамейском, запутанные буквы, сложные карты, треугольные штуки, ягодки, розовые ленточки, всякий бред... Царица пела просто, почти неслышно, почти не открывая рта, почти не пела, ее почти вообще не было. Дело не в царице, дело в наших чувствах, которые порой доходили до а-а-а-а-а, срывались, закутывались, снова а-а-а-а-а. Мы были маленькими сектантами, со своими Библиями в ручонках, с фломастерами, чтобы обводить нужные слова.

Там в секте творились полные куски, конечно. В самом начале 90-х была крутая практика. Затем они ее приостановили, подумав, что практика уж слишком радикальна. Но она работала! Совершив дела, садхака восходил на новую ступень - это без сомнений. Практика "чистка". Нужно было выбросить из дома все книги, кроме Библии и книг западных проповедников, типа Ульфа Экмана. Нужно было выбросить все картины, все припончики из секций, весь хрусталь, все фигурки, в общем, много чего. Затем адепты встречались и обсуждали со смехом, как реагировали их домашние на "чистку".

- Ха-ха, у моего папы истерика случилась, когда он узнал, что его библиотека теперь в мусоке. Ха-ха.
- Да ладно, слышали бы вы, как мой муж кричал, когда я золотые часы со стены снимала и в мусоропровод выносила.

Да, мне было 12-13 лет, и я реально влился душой в этот "духовный Израиль". Что там творилось, а-а-а-а! Экстатические круги, говорения языками, прыгания и бегания, и в слезах, и в счастье. Казалось, что это нереально крутое, что сидишь дома, в школе, ничего подобного нет, а приезжаешь вечером в свой "духовный Израиль", и там начинается.

Одно время в секте выступал молодой проповедник, лет двадцати с небольшим. Дико прикольный кекс. Ходил он в белом плаще, часто молитвенно складывал руки, закатывал глаза и что-то шептал себе под нос. Секта у нас была маленькая, человек 50, вернее, сама секта большая, но наш филиал маленький. Каким-то боком центральное руководство не доглядело и этот кекс стал лидером нашего филиала. Он вел всю службу, читал проповедь. Старшие недовольствовали происходящим, обсуждали на обратной дороге, что с этим пора заканчивать, что нужно обращаться в руководство, чтобы кекса сместили. Я был самым маленьким из активных участников секты, все казалось прикольным и непонятным. Вообще не было ясно, чем кекс так всем не нравится. Едем бывало с собрания, а старшие говорят:

- Вот, что сегодня было такое? Это же бред. Откуда он взялся вообще?

А кекс был очень экстатичным. Казалось иногда, что его глаза вот-вот закатятся капитально, он упадет в экстазе с пеной у рта. Речи его были нелепыми, проповеди глупыми. Иногда говорит о чем-то, читает Библию, и как вдруг закричит, начнет скакать на месте, руки вверх поднимать, но не так, как делают западные харизматы (они делают все это умело, привлекательно), а психически. То есть, многим казалось, что кекс просто ту-ту. Едем другой раз назад с собрания. Старшие снова беседуют:

- А откуда он взялся вообще? Ты помнишь? Не? Год назад его не было ведь. Надо с этим что-то делать. Вот посудите. Приходят новые люди и что они видят? Что попали в психбольницу.

Вскоре кекса сместили. Приехал опытный проповедник с разумными речами, с незакатывающимися глазами. Кекс стал сидеть в зале со всеми, скромно. Что-то тогда ушло из этой секты вместе с лидерством кекса. Все стало более рациональным, скучным. Старшие на обратной дороге стали довольно обсуждать политику секты, перспективы. А мне было жаль, что так все случилось. Из секты улетело настоящее безумие, осталось безумие циничное.

Однажды случилось замечательное - я встретил маму Душмана на базаре. Она сказала, что они переехали. Даже не понимаю, как так получилось, что она назвала номер их квартиры, но не называла номер дома и улицу. Я осознал, что не понимаю толком, куда идти, когда уже собрался в гости. За несколько дней я обошел почти все дома нового района, заходя в квартиры с заданным номером. И вот, на Пасху... Мама Душмана открыла двери.

- Легко нас нашел?

- Да.

- Ну, заходи.

Я вошел в комнату, где сидел Душман.

- Христос Воскресе.

- А, Ромочка, я ждал тебя. Сейчас все расскажу.

И он начал рассказывать. Несколько часов чудесного бреда, по которому я так соскучал. Про украденные плавники маленьких рыб, про цыганские разборки.

- А давай каждую Пасху праздновать нашу встречу.

- Да, теперь будет новая жизнь.

Я ему рассказал о своей секте. Он душевно похохотал, обозначил, что думает по этому поводу. Оказалось, что он тоже читает Библию каждый день. Не потому, что в секте, а потому что считает это правильным. Но была одна странность в его чтении. Он, находя отрывки, которые казались ему смешными, заучивал их наизусть, а затем выдавал их в подходящий момент.

Мир Душмана был поваленным на бок. В школу он не ходил, естественно. К нему приходила домой учительница из школы для дебилов. Занимались они, понятное дело, не очень усердно, посему у Душмана не было толком представления о тех вещах, которые проходят в школе. Он жил близким-близким и далеким-далеким, сочетал мечты о больших трагедиях и мифах с детальным знанием географии местных кустов, ступенек лестничной клетки, надписей на скамейках. Днями он плевал в потолок, сам с собой хохотал, прислушивался к воплям и стонам соседей, думал о животных. А по вечерам к нему приходили люди: цыгане, смешные поселенцы из соседних дворов, всякие нелепые тетки. Они внимательно слушали его речи, смеялись над его необычными шутками.

Шутки и рассказы Душмана в этих свернутых компаниях были внимательно бытовыми и строились на том, что он подмечал упускаемые детали человеческих взаимоотношений.

- Она вопит на него - а он кивает. Снова вопит - а он снова кивает. А отвернется - а он так ртом у-у-у, типа рыбу показывает, - Душман покажет смешное лицо, и цыгане начинают со смеху падать, просят снова это пересказывать и такое лицо показывать.

Тогда же, на Пасху, Душман пообещал, что познакомит меня с хорошими людьми и откроет мне много правильного мира. Когда на следующий день я пришел к нему, у него в гостях оказался странный парень. Парень тихо сидел и смотрел в пол.

- Знакомься, Ромочка. Это Комбоз.

Первое же знакомство с «человеком Душмана» меня впечатлило. Душман обозначил, что Комбоз – специалист по коже. Во время нашей беседы Комбоз ничего толком не сказал. Он иногда поглядывал на меня, хихикал, снова тихо опускал глаза, но ничего не говорил. Выглядел он напряженно. Будто вглядывался в пол и переживал происходящие взаимоотношения муравьев.

- Псих? – тихо спросил я Душмана, когда Комбоз ушел.
- Нет, я же сказал, специалист по коже. Психов я тебе еще покажу. С разными людьми я беседую о разном. С Комбозом – о коже, с Кало – о силе, с Лешей – о Библии. Пора тебе начать понимать мир, - сказал Душман и захохотал. – Открою тебе улицу Космонавтов.

 

6. Уважаемые штаны

Об улице Космонавтов я, естественно, знал. Там жил дядя Алик. Глаза его были светлыми-светлыми, прямо сливающимися с воздухом. Мы иногда встречались с дядей Аликом и общались о жизни. Он жил в заброшенном доме, на грязной кровати, работал на огородах. Он однажды рассказал, что долгое время не знал вкуса помидора. Всегда ценил огурцы, а помидоров опасался. Слишком красные. Подозрительно красные. В целом, улица Космонавтов представлялась загадочным местом. В том, что Душман с ней как-то связан, не показалось странным. Скорее было бы странно, если бы он о ней не заговорил.

Мы пришли на улицу Космонавтов еще до пробуждения округи. Я вез Душмана на инвалидной коляске, он пел песни, радовался видимому. Душман предупредил:

- Я скажу, что ты - фанатик. Во-первых, так оно и есть, а во-вторых, если не скажу чего-нибудь такого, возникнут вопросы, зачем ты и почему ты. Ладно?

Дверь открыла сестра Чуки. Она внимательно посмотрела на нас.

- Это фанатик, - уверенно сказал Душман, кивая в мою сторону. - Хороший, просто фанатик. Совсем больной. Наш.

Душман предупредил, что если кто-нибудь из цыган выкинет смешное, типа руки в штаны засунет и начнет там копаться, то надо это дело весело отметить, но не осуждающе, и взамен тоже что-нибудь смешное сделать - не повторять за ним, а типа покудахтать, или глаза закатить. Это лучшая шутка: изобразить имбицила, чтобы все вокруг посмеялись и осознали, что ты - человек веселый и понимающий. Но если Чука начнет подозрительно ходить по кругу, то надо сваливать, так как если на него найдет, то мы все вместе с ним не справимся.

Среди этой жизни был один цыган, который говорил странные слова. Слова вроде звучные, но непонятные. Я спрашивал у Душмана, что означают эти слова, а Душман все подробно объяснял, как будто знал душу этого цыгана.

- Фа! (он часто начинал речь со слова "фа", естественно, это не было укороченным "факом" - таких слов вообще никто там не знал, включая Душмана) Фа! Мочонка!

Я тихо спросил у Душмана, что такое "мочонка". Душман подумал, и ответил неожиданное:

- Мочонка - это дубленка. Он думает, как дубленку на зиму купить.

На улице Космонавтов травы пахли особым волшебством. Может, это были не травы вовсе, а взывающие души местных наркоманов, внутренне хохочущих братьев-соплежуев? На улице Космонатов все располагалось чудным образом: разрушенный завод, кладбище, цыганское поселение, больница, морг, дальше, уже туда.. школа для дебилов. В улицу входило много дорожек, со стремными закоулками и скрытыми жизнями. Там можно было идти поздно вечером, слышать лай собак и редкие крики, доносящиеся из домов, идти чутко, радостно, нюхать запахи и мысли, как вдруг... вбок смотришь, а там… глаза из кустов, худой такой смотрит на тебя кто-то, ты на него смотришь... посмотрели друг на друга, он хочет что-то тебе сказать, а говорить уже не может, вот и раздается из кустов душевно-далекое э-э-э-э-э... Многие жители улицы Космонавтов общались междометиями и звуковыми эмоциями. Типа:

- Ну что ты?

- Кху-кху, э-э-э-э, так... как как... э-э-э-э-э

- Откуда ты?

- Кху-кху э-э-э-э, и-и-и, с Космонавтов.

- Куда ты?

- Э-э-э-э, у-у-у, на Космонавтов.

И говорящие душевно чесались, переминались, смотрели на небо.

Душман говорил, что главная работа над собой случается зимой. Уже дальше - теплая жизнь, дальше Пасха, смотрение на удобства, перспективы, но работа - зимой. Теперь, что такое зима... Балтийская зима - это дождь, серые дни, вода на улицах, вода на сараях, на одеждах, на голове. Иногда вода замерзает и дает возможность набраться сил. Этих сил должно хватить до лета. Зимой хорошо давать обеты, хорошо заботиться о целомудрии, о сохранности мышления от соблазнов, хорошо работать над телом. Зимой хорошо ходить на улицу Космонавтов, смотреть на тамошние взгляды, общаться с цыганами.

Душман объяснял, что мир держится на маргиналах, на хохочущих чесунчиках, на завывающих уродцах, а не на умствующих эрудитах. Душман знал всех безумцев нашего городка. Он мог часами рассказывать о странных людях, о человеке с носом, который искал кошку, бежал за кошкой в подвал, о деталях простого быта, которые после произнесения становились сакрально блестящими. Он очень точно подмечал недостатки людей: и внешние, и внутренние, точно давал клички, безумнее всех хохотал и обладал потрясающей памятью. Если бы не его скверный характер, он стал бы лидером какой-нибудь серьезной секты. К нему тянулись маргиналы. Мог идти какой-нибудь цыган-накроман, плюх к нему на скамейку, а Душман обнимет, скажет по-цыгански, типа: "кай ту джаса... сыракир лопэ", цыган попищит что-нибудь в ответ, типа "э-э-э-э", так по душам они и поговорят. Уйдет цыган, а Душман начнет его историю рассказывать: "уникальный человек, его дед в ванной повесился, а он снял деда и обнюхивать стал, пришли родственники, начали кричать, что же ты делаешь и почему дед синий весь такой, а он э-э-э-э, объяснил родственникам, что так надо, так его душе легче будет, и все родственники тоже обнюхивать деда стали." Я был счастлив, что снова обрел его.

- Есть человек, беседующий со своими штанами.

К нам на базар завезли дешевые штаны. Их быстро раскупили цыгане. Эти штаны стали считаться дико уважаемыми. Были они либо темно-зелеными, либо бардовыми. Тонкие такие, с дермантиновым ремешком. Надо было эти штаны испытать - потереться о сараи, пропитаться тамошними запахами. Все! Можно беседовать со штанами, задавать вопросы и получать ответы.

Душман добыл себе такие штаны. И я добыл. Мы сели звонить тете Эюле, в штанах, с ремешками, с теплыми взглядами. Я не понимал, откуда Душман выкапывает всех тех, кому потом звонит... всякие тети Эюли, дяди Буни... Разговор по телефону у него перебивался хохотом. Типа, говорит, говорит:

- Тетя Эюля, ах, какая вы хорошая. Ах, как хочется еще встретиться, ах, здоровья вам...

Вижу, смех подступает, боюсь смотреть на него, а то увидит, что я смотрю и все... упадет, трястись от хохота начнет, а тетя Эюля в трубку "але-але, Душман, где же ты, але-але, что случилось". Смех его тряс обычно несколько минут. Обычно люди уже трубки бросали. Перезванивал.

- Простите. Приступ был. Человек я глубоко нездоровый - сами понимаете. Ах, тетя Эюля, какая вы хорошая...

Затем даст мне трубку, скажет "послушай". А там просто слезы женские. Кто это? Да так, одна...

Душман стал знакомиться с разными смешными и странными тетками в округе. Одну из них он называл Боло. Просто она лицом была похожа на актера из боевиков Боло Юнга. Боло не умела ни читать, ни писать. Она просто ходила грузно, переваливалась с боку на бок, так хряк-хряк-хряк, о, смотри, Боло приближается. Поговорит с ней, потрется душой, все на чувствах, все без ума. Есть такие тетки, которые умеют плакать на ходу. Типа идет, переваливается, смотрит на воздух, плачет. Что у нее внутри - никто не знает. Она и расскажет - никто этого не поймет. Сын у нее алкаш, арестант или просто человек с чистыми глазами - не ясно. Сын ее колотит, она от побоев отойдет, устремится по улице, поплачет на ходу. И похихикает на ходу тоже. Бывает, и поплачет и похихикает одновременно. Хихикает, а все глаза в слезах.

- Ты занимаешь картами? – спросил однажды Душман.

- Нет.

- А зря.

- Мне математика нравится. Кажется, что в ней есть волшебство.

- Да, правильно. Математика тебе нужна как раз. Ты позже поймешь. Она тебе поможет в картах.

Это показалось смешным. Я посмотрел на небо над улицей Космонавтов и рассмеялся.

В свою секту я стал ходить реже, потому что общение с Душманом и его миром полностью вытеснило остальное. У Душмана был свой язык, свои понятия о географии, быте, музыке, кино, одежде, да обо всем,  у него внутри были напрочь перепутаны понятия "горизонтально, вертикально, диагонально". Он меня научил строить домики из спичек. За это тогда он потребовал построить ему село из двенадцати домов, и еще церквушку с куполом. Построил, да. Это все стояло у него в шкафу, вместе с важными животными и хрустальными фигнюшками. Когда он говорил "горизонтально", "вертикально" или "диагонально", а еще порой и "диаметрально", это просто означало "туда, вдаль". Душман любил вставлять в речи сложные слова, но вставлял их скорее из надсмешки над их сложностью. Типа "альянс", "диагональ", "спонтанно". "Спонтанно" - это типа среднее между "абы как" и "как бы так".

Когда Душман захотел сделать себе стол, он позвал брата - мастера по дереву. Брат пришел и не разобрался, чего же он хочет, привел еще одного мастера с работы. Они молча смотрели чертежи, слушали вдохновленный поток желаний Душмана:

- Я ведь глубоко больной человек, прошу у жизни малого, сделайте мне стол именно такой, именно миллиметр в миллиметр.

Он выстроил схему по своим тайным теориям, за месяц. Сделали ему стол. Этот стол он называл алтарем, положил на него книги и бумаги трепетно, четко.



7. Чука.

Кало жил в самом сердце улицы Космонавтов, в маленьком доме с выбитыми стеклами. Он увидел нас через разбитое окно, аккуратно вылез.

- Кало, Кало, - Душман радостно засуетился.

Кало ничего не ответил, просто еле заметно улыбнулся.

- Вот, это Рома, знакомься. Молодой еще совсем.

Кало посмотрел на меня и ничего не сказал. Позже мы сдружились. Он оказался, и правда, человеком удивительного мышления и чувств.

Кало был из сложной семьи со сложной историей и делами. Его мама и папа отсидели в тюрьме за что-то. Но одним из самых интересных типов всего тамошнего бытия был, безусловно, его брат Чука.

Чука большую часть жизни проводил в разных дурках, а когда выходил, то бытовал в одной квартире с Кало. Чука бывал на свободе не так уж много, именно где-то по месяцу. Это случай неудобных пациентов. Вылечить их никак, в пансионат не пристроить, о них приходится париться, они могут решетку на окне зубами вырвать, на них надо лекарства изводить, они могут врача или медбрата (а то и медсестру) за ногу схватить и не отпускать. Но деваться-то некуда!

Иногда за ним приезжали врачи, он спокойно встречал их у дверей, говорил, что необходимо время, чтобы собраться, сам вылезал через окно и появлялся дома уже на следующей неделе.

Кажется, Чука влиял на погоду, или сны. Он мог просто сидеть у окна, внутренне хохотать, оскаливаться... туманам приходилось обходить эти места стороной. Рассказывали, как Чука подошел к одному цыгану на автостанции.

- А, Чука, как дела? - цыган нервно посмеялся и хотел было уйти.

- Я у вас сегодня переночую? Врачи ко мне собрались, опасно дома оставаться, так так так так так.

- Да, Чука, конечно, ты же знаешь, как я и моя семья тебя уважаем, да какие проблемы.

Сказав это, цыган побежал домой предупредить всех, чтобы двери не открывали, и вообще притаились. Он побежал, а Чука остался птиц кормить на станции. Прибегает домой запыхавшийся, открывает дверь, а там... Чука. Уже пришел каким-то образом. Цыган то бежал, а Чука остался птиц кормить, и как он его обогнал - непонятно. Наверняка, птицы помогли.

Чука что-то знал о птицах, что-то далекое и скрытое, даже обманутое, перевернутое. Он властвовал над кусочком реальности, над базарными ящиками, над разбросанным кормом, а может и... над самой автостанцией! Кто знает подвалы автостанций, внутренние ходы, трубы, места отдыха шоферов, буфеты, игровые автоматы, а кто знает, какие животные живут поблизости? Никто! Кроме него.

У Чуки, видимо, были особые практики, придающие новую силу и видение. Он месяцы напролет проводил в палатах без возможности выхода в коридор. Он день за днем смотрел в окно и свыкался с видимым. Он считал птиц на знакомых ветках, смотрел на лужи во время дождя, смотрел, куда проникает вода, как к ней подбираются птицы... Он думал о кусочке реальности, о всех его деталях. Это мощнейшая практика. Тебе нужно проникнуть в категорию. Выписываешь формальные характеристики, свойства, законы. И ждешь... думаешь только об этом. День за днем, месяц за месяцем. Не дотрагиваясь, ничего не меняя. Кажется, категория уже истощилась, в ней ничего нет... смотри, смотри! правда может раскрыться еще нескоро! Следи за птицами за больничным окном, за шепотом, за криком...

Про Чуку рассказывали интересные вещи. Однажды он решил уйти из больницы. Он начал вырывать решетку из окна. Он месил ее руками и ногами. Остальные жители палаты отодвинулись к стенкам, а медбратья не решились зайти в палату и остались наблюдать за этим чудом через окошко в двери. Чука вырвал решетку, разбил окно, выпрыгнул и убежал. Вернулся через месяц... туда же.

Чука чувствовал врачей. Он мог зайти в сарай, сесть неторопливо, важно, посмотреть строго, и изобразить врача:

- Какое число? Два, пять, тридцать? Какое число?

И смотрел страшно, в глаза, глубоко в глаза, в душу. Это он людей так проверял, вспоминая, что у него врачи спрашивали.

Было, было у Чуки что-то с местными птицами. Как-то они к нему относились по-своему. Чука мог сидеть, смотреть, скалиться, дуть в воздух, спокойно так, будто дурачок, и вдруг... как схватит кого-нибудь за ногу! Тот брыкается, бьет Чуку по голове, а Чука хохочет, тот снова бьет кулаками, а Чука не отпускает, еще сильнее хохочет. Было, было у него что-то с птицами, недаром он их кормил, даже когда они летали над пятиэтажками.

Среди тамошних цыган было много людей короткой жизни. Они проходили день за днем внутривенные преобразования, тело их сохло, лицо чернело, сжималось, а затем они просто исчезали. И казалось, что никто толком не обращал внимания на момент исчезновения, так как их родные шли этой же дорогой и тоже готовились исчезнуть. Ходить в гости к таким людям чувственно-трагично. Ты кушаешь у них хлеб, говоришь о птицах, о сырости сараев, и видишь, что этот человек скоро пшык... и исчезнет. И не только он исчезнет, но и его младшая сестра, которая только что принесла нам воды, посуетилась по хозяйству, по-доброму или даже кокетливо улыбнулась, и еще эти соседи тоже скоро скоро... не когда-то там, а через год-два. В этих домах, в этих местах, в этих сараях, многое чувственное окутано предвкушением исчезновения.

Тогда пришло и осталось, насколько же чудесно носить старый спортивный костюм, немного воняющий, подтухший, грязноватый, как же чудесно стричься коротко и ходить по утреннему холоду, даже сопли жевать - тоже чудесно. Можно говорить с легким цыганским акцентом, типа спросят, как дела, а ты им: "кху-кху", сопли вытрешь рукавом, "да так... посмотри, худой какой, кху-кху". Покашлять можно, показать, что совсем со здоровьем плохо, пойти дальше по холоду, сопля через рот вылезает - сплюнул, улыбнулся, нормально "как когда, кху-кху", с вонючим привкусом. Свобода!

Пришло и осталось также, насколько же важно выглядеть малость по-бомжовски, малость отталкивающе, малость дико, малость природно, насколько важно носить одежду с длинными рукавами, насколько позорно носить шорты, показывать ноги незнакомым людям.

 

8. Эдуардус

Душман познакомил с Лешей-проповедником. Это был такой смешной пухленький паренек с Библией в руке. Он заучивал Библию наизусть еще с большей отдачей, чем те, кого я видел в секте. Леша был одним из активистов и потенциальных лидеров местной общины адвентистов седьмого дня. Мы с ним стали гулять по лесу, беседовать о христианских вещах, о библейских цитатах. Леша мечтал вытащить меня из моей секты и втащить в свою. Но вытаскивать особо не пришлось, так как я и сам оттуда вышел. А вскоре Леша познакомил меня с Эдуардусом.


От Эдуардуса исходил лунный свет, он был необычен, ходил как одуванчик, с головой наверх, смотрел по-голубиному. Когда мы впервые встретились, он молчал, пока речь не зашла о смерти. Тогда он резко вставил "смерти нет". Мы зашли к нему домой. На стене висела бумажка с десятью заповедями. Он показал свои дневники с записанными снами, с попытками достать предмет из сна, с описаниями взаимоотношений между животными... Я его сразу же привел к Душману, познакомил, порадовал. Сошлись взглядами и интересами, стали дружить.
 
Эдуардуса только-только выгнали из его секты. Он тоже был у пятидесятников, только у других. У него в секте тоже была массовая экстатичность, с облаками чувств и искренних криков. Леша-проповедник пытался убедить меня и Эдуардуса, что нужно соблюдать субботу. У него была хорошая Библия, изрисованная фломастерами. Леша пытался доказать, что говорение языками - от лукавого, но затем сам заговорил и был изгнан из своей церкви. Эдуардус же был изгнан из своей церкви за то, что публично обвинил лидеров в лицемерии, а еще, наверное, за то, что он Коран почитывал.
 
Эдуардус играл на флейте. У него было девять книг. Из них штуки 3-4 - секретные, которые он никому не показывал. Он считал, что иметь дома много книг - это полная шизофрения. Читал он тоже интересно: сидел и смотрел на одну страницу долго, видимо, перечитывая ее несколько раз. Я был одним из тех, кому он давал читать свой дневник. Здесь я описывать это не буду, по понятным причинам, но это было очень своеобразное мышление и стремление.
 
Одно время Эдуардус стал заходить в комнату по-особому. Бывало, сидим мы, беседы делаем... заходит мать Душмана и хохочет. Смеялась она смешно: поднимала голову и издавала такие душевные звуки, да-да, всей душой смеялась. И мы уже прекрасно понимали, над чем она смеется. Там в коридоре скрюченный или ползущий Эдуардус. Он заползал к нам в комнату, заглядывал, показывал безумного карлика, пыхтел, пищал, дул куда-то. Мы останавливали разговор, само собой, смотрели.

- Ты - мастер, Эдуардус, мастер, признаем. Да, такой идиотизм мало кто может показать. Мастер, мастер.

Он выпрямлялся, садился с нами, начинал по-разумному толковать. На следующий день - все та же картина. Слышим звонок. Дверь открывается, мать Душмана душевно хохочет, а сзади виднеется ползущий Эдуардус. Вход в комнату мог занимать 5-10 минут. Интересно было, когда к нам в гости заходил кто-нибудь незнакомый. Мы сидели, толковали, о! звонок! Ждем. Никого нет. Дверь открывается... смотрим уже не на дверь, а на лицо незнакомого, а он так тихо, удивленно-испуганно на ухо: "а, кто это ползет?"

У Кало было свое чувство юмора, свой смех. Он мог сидеть часами и грустно созерцать хохочущего Душмана, не поддерживая его радости. Но стоило только по телевизору пройти какой-нибудь загадочной фразе типа "мать природа еще долго залечивала свои раны", Кало валился со смеху на пол, да так, что мы сами пугались. Но когда заползал Эдуардус, даже Кало улыбался. Он косо поглядывал в сторону двери, качая головой. А однажды он сказал:

- Это более... это высшее.
 
Был один цыган, который вел себя в целом адекватно, общался, рассуждал, но в один момент запускал обе руки в штаны, начинал там дергать и чесать свои скрытые вещи. Он делал это, не обращая внимания на собеседников, иногда присутствующих девушек. Бывало, он видел смущение (тех, кто его не знал, естественно), и от этого начинал хохотать. Просто две руки в штанах и хохот. 

Мы принялись ходить в гости в цыганское поселение, говорить по душам, кушать макароны, слушать музыку. Они накладывали хорошие макароны такие, слипшиеся, тарелку с горкой... ешьте, ешьте! Я как-то сидел и давился. Нельзя было не докушать, пришлось бы объяснять, а объяснять трудно было. Всю тарелку этих слипшихся макарон съел. Там играла музыка легкой жизни, пелись песни о вечном и живом.

В этой жизни я дорос до 15 годов и понял, что в школе меня вообще ничего кроме математики не интересует, стал учиться в целом не очень хорошо. Еще я стал играть в шахматы, и достаточно быстро стал кандидатом в мастера. И еще понял, что религия, мистицизм, математика и шахматы – это вообще все, что меня интересует в жизни. В школе я с трудом и внутренней скукой досиживал уроки и бежал к своим друзьям, слушать о странном  и волшебном.

Душман сказал, что мне нужно заняться телом, а то я совсем дохлый. Он начал меня тренировать в подвале. Он тренировал еще нескольких пацанов, гирями и штангами, объяснял, как что поднимать, как бить по груше.

Душман начинал обучение над теми, кто к нему приходил, с определенной эстетики. Это касалось одежды, походки, даже музыкальных вкусов. Он так чутко и эмоционально объяснял, какая фигура красива, а какая нет, что это гладко входило в восприятие и никакого сопротивления не встречало. Например. Надо носить широкую одежду, в которой удобно двигаться, чтобы в случае драки она не стесняла движений. Нельзя носить шорты - в этом он и цыгане были достаточно категоричны, ибо для мужчины показывать ноги окружающим - позор. Купаться можно в таких боксерских штанах по колено, но ни в коем случае не в плавках. Но главное! Он объяснял, что сила заключается в тех умениях и пониманиях, которых ни у кого вокруг больше нет. Он обсмеивал понятия "гармоничное развитие", "идеальная фигура", объяснял, что если у человека идеальная фигура, как у качков в телевизоре, с ним можно справиться за несколько секунд, уничтожив нестандартным ударом, который порвет связки. А если у тебя всесторонне развитие, это означает, что у тебя мозг во все стороны распухает, и ты перестаешь понимать даже простейшее. Дело даже не в том, насколько адекватно было его восприятие, а в том, как он это подавал.

Он учил странным вещам, но я следовал наставлениям. Я смотрел часами неподвижно на какие-то штуки, до них не дотрагиваясь, катал по себе тяжелые кубы, набитые свинцом, колотил по груше. Вот некоторые из его наставлений:

- Не брать в руки гантели. Гантели сделаны для недоразвитых, для тех, у кого фигура вытянутая. К такому можно подойти и сбоку под ребро - гантели ему не помогут.
- Надо сделать большой тяжелый куб и катать по себе. Так разовьется тайная сила.  
- Иногда ходить по дому совершенно голым, при включенном во всех комнатах свете.
- Записать в плеер женский вопль, ходить и слушать.
- Принести кусок рельсы и выжимать его от груди.

Это казалось смешным, но это работало. Все, что он говорил, говорил не просто так, доставал откуда-то из глубины. А однажды он сказал:

- Ну вот, а теперь тебе надо определиться в жизни. Займись картами. Понимаешь, интересоваться можно много чем, а серьезно заниматься лишь одним. И твои пальцы – они особенные, они очень гибкие, твои успехи в математике, да и людей ты чувствуешь хорошо. Ты будешь большим игроком, самым лучшим. 

Душману нужно было на что-то жить. Ему полагалась пенсия по инвалидности. Для определения степени пенсии его пригласили в большой город. Типа чтобы установить, насколько он безумен. Люди в белых халатах наклонились к нему плотно, прям к лицу, да так, что не дыхнуть уже - дыханием волоски на их лице побеспокоишь. 

- Скажи, мальчик, чем отличается речка от озера. 

Душман был уже далеко не мальчик, шел ему 21-й год. Он подумал и сказал, что озеро замкнутое, а река длинная, впадающая в море. Они сказали:

- Нет, нет, если на воду вот так смотреть... 

И врач поднес ладонь к своему лицу. Душман не знал ответа. Правильный ответ был странным: в реке вода течет, а в озере нет. Его спросили, какие мультики он смотрит, и так далее... дали пенсию, ибо посчитали полным идиотом.
Эдуардус также начал меня обучать, но уже другому:  пантомиме и танцу.  В 80-е он танцевал брейк-данс на улице, умел хорошо и оригинально двигаться. "Карлик, нюхающий цветы", "Генерал, возвращающийся с войны" - все это помню  хорошо, детально. Мы танцевали в электричках, на вокзалах. Эдуардус иногда надевал длинный белый плащ. Он брил половину головы налысо, а другую половину не трогал. Зимой он носил шапку летчика. Иногда мы с Душманом и Эдуардусом усаживались где-нибудь в лесу и начинали пляски. Душман смотрел и по-своему, по-звериному хохотал, а мы с Эдуардусом по заказу выдавали пантомимы. "Ну, теперь, покажите Циклопа, как он идет и громит город, пусть он так пищит еще смешно и-и-и-и". Конечно же, у Эдуардуса куда лучше получалось - сказывался многолетний опыт и абсолютно отлетевшее восприятие. Когда он получал задание на пантомиму, он неподвижно смотрел в воздух где-то минуту, затем воплощался и выдавал такое! Казалось, что у него даже нос вылезает круче, чем обычно, что он реально становится Циклопом, имбицилом и-и-и-и.

Это Душман нам объяснил, что мы не под ту музыку танцуем. "Поймите, под бум-бум все могут танцевать, а вы должны уметь танцевать под Высоцкого, Шуфутинского". Тогда то и пришло осознание, что должна существовать карта танца, по которой стоит ступать. Уже позже прояснилось, что это именно мандала. Если во время танца все правильно сделал - открываются скрытые дверь, начинаешь беседовать с драконами и единорогами, с мохнатыми пчелками и муравьишками. Начнется адекватная жизнь. Карта танца – это та же карта подвала, только веселая.

Да какая там школа!? Как можно было всерьез воспринимать школу, когда у меня было два таких удивительных учителя, со столь разным восприятием. И я не разрывался между ними, наоборот, они поразительным образом дополняли друг друга. Безумная эстетика Душмана, его цыганская метафизика, рельсы, сосредоточение, и пантомима Эдурдуса – это же удивительное, важное.

Однажды Душман спросил Эдуардуса:

- Если бы у тебя была большая белая простыня, что бы ты с ней сделал? 

Эдуардус посмотрел на Душмана, напрягся внутри и снаружи, пытаясь представить большую белую простыню. 

- Я бы... как бы... 

Он напрягся еще больше. 

- Я бы ее распростал. 

И глаза его зажглись светом.


 9. Высота.


Душман всю жизнь боялся собак и высоты. Он говорил, что не понимает, почему люди боятся бандитов или покойников. И с бандитом, и с покойником можно договориться, а вот собака или высота могут без разговоров поглотить - им плевать на твое видение. Однажды ночью я привел Душмана на крышу девятиэтажки. Это было самое высокое место в округе, на много километров. Вокруг раскрывались наши темные леса, болота с сопящими призраками. О, какие это были места! В 90-е болота заполнялись утопленными машинами и людьми - плодами пацанских разборок.  Там жило много змей, в лесках бегали олени, росла клюква. Рядом с такими местами человек может стать Человеком - чувственным, дышащим, исполненным настоящих тайн.

Эдуардус пришел позже. 

- Смотрите, это же точки тайны! Отсюда виден и твой дом, и твой, а дальше - бар, а там - леса. Это же точки, откуда видна наша жизнь.

Душман рассказывал, как однажды к нему пришел его покойный отец, типа поговорить. Ночью. Он стоял за занавеской и разговаривал. Ну и что? Это же папа. Пусть утонул, но все равно же, папой остался.

Мужское трагичнее женского. Мужское рвется, женское живет. Мужское - просто крик о свершении, о метафизике, о ночной разборке, о механизме войны, о чуткой ненависти. Мужское рыдает на крыше, глядя на свою жизнь, на свою беспомощность. 

- Аллилуйя, пацаны.


Душман свесил голову в у-у-у-у, в темную пропасть. Захохотал от радости.

- Можете меня оставить на пару часов? Я хочу свыкнуться с высотой, поговорить с ней.

Мы с Эду пошли в бар, слушать музыку, танцевать и смотреть на чужие танцы, оставили нашего друга разговаривать с темной высотой.

Продолжу рассказ о детстве после следующего омовения. Один из символов.

Я вхожу в незнакомую комнату, полную людей в масках. Они перемещаются, переглядываются. Кошки, зайчики, мышки, но не карнавал, а какой-то невнятный ритуал.

- Тут одни животные. Показывают сказки о животных. Есть бытовые сказки, волшебные и сказки о животных. Тут – сказки о животных. Тут сказки о животных.

Мы с Собакой встали на четвереньки и стали облаивать прохожих:

- Гав-гав, почему вас не интересует метафизическая драматургия, теория эстетики Абхинавагупты? У вас пробудятся чувства, когда мы начнем вас кусать за ноги. Вы станете расаками – вкушающими вкусы. Изучайте древнюю эстетику, суки. Гав-гав. Как подойдем к лепрозорию, осторожнее будь. Если кто оттуда выйдет, подползай и кусай за ногу.

Я проснулся и позвонил Вике.

- Случился определенный бред. Да, проблемы с криминалом. Я сейчас в Индии, затем полечу в Америку, очень хочу отдохнуть. Порой сознание, как способность осознавать себя, уходит.

Мы с Викой когда-то планировали перевести с хинди книгу о кашмирских святых, издать ее в России. Я перевел кусочек, а затем… все закрутилось в разуме, как снег, как чистый белый снег. Высота. Высота. Высота.

Железнодорожные мосты, полные людей с сумками, кульками, кричащих и шепчущих. Все в белом-красном, и под солнцем. Женщины с прикрытыми головами, детьми и безразличием. Можно лететь взглядом по этим местам и не останавливаться, везде тепло, везде странно. А можно остановиться и уткнуться глазами в глаза старика в белой одежде и красными зубами. Он промямлит «аре-аре, аре баба», без эмоций, чисто, доступно.  Когда наступает ночь, кала ратри, они остаются на тех же местах, укрываясь темными сгустками из воздуха.

Закрываю глаза. Бегаю по дому отдыха, заглядываю в разные комнатки, в столовую, на кухню. Моя мама работает там официанткой. Это 80-е. Там есть бар, в котором тусуются отдыхающие, а также обслуживающий персонал. К стойке бара подходит улыбающийся молодой мужчина, шутит с барменшей, задерживает взгляды на проходящих мимо женщинах. Мама подходит ко мне и говорит, что это тот самый дядя, про которого она рассказывала. Этот дядя сидел в тюрьме, и у него невозможно выиграть в карты. Дядя - санаторный катала, обчищающий случайных оленей. Спустя несколько месяцев мама приходит домой и говорит, что дядя с кем-то сильно поругался и ему пришлось уехать далеко-далеко. А еще спустя несколько месяцев мама приходит и говорит, что те, с кем дядя поругался, нашли его и убили. И мне его, в общем, не жалко, просто сижу и вспоминаю, как он стоял тогда и улыбался в баре.

Мама приходит однажды и говорит, что один из отсидевших, с кем они там тусуются, научил ее классной белиберде, вот какой:

"Эмпириокритицизм монизма, сочетающий в себе пифагоровы синонимы, с акумерами и ноуменами, как метафизика идентифицирует столько апогетиков, сколько догм квантовой теории чистого разума"

Запоминаю эту штуку сходу и рассказываю Душману, на что он сначала молчит, а затем долго ржет.

- Меня с детства интересовали люди, которые крутят в руках что-нибудь: четки, карточки, палочки. У них такая привычка. Мама работала официанткой в санатории, когда я был маленьким. Приходил к маме, смотрел на людей, бегал по коридорам. Там веселый мужик крутился постоянно в баре, шутил, улыбался всем. У него пальцы как-то необычно шелестели. Смотрел на его пальцы внимательно. Мама сказала, что этого дядю невозможно в карты обыграть. А один раз пришел к маме на работу, а дяди нет. Мама сказала, что он поругался с плохими людьми и теперь скрывается. А потом сказала, что дядю убили. Это был санаторный катала, один из людей времени. Ты играешь?

- Знаю, что нельзя играть с людьми, у которых с собой карты. Они ведь не просто так карты с собой носят.

- Так можно же просто на интерес.

- А у всех интересы разные. Игра на интерес – самая рисковая, самая опасная. Ты катала? Катаешь пассажиров?

- Мы встретились в этом странном городе, случайно. Мне неловко вовлекать тебя, обманывать.

Высота. Высота. Высота.

- А что стало с Душманом?  Вы ведь больше не общаетесь?

- Не хочу об этом говорить. Я рассказываю то, что было полжизни назад, сейчас все по-другому.

- Ты стал карточным шулером? Каталой? Да?

- Нет. Представь себе, я стал математиком. Правда, сейчас большая часть времени и души уходит на изучение символов, работ по индологии, древних текстов по эстетике. Помнится, мы ехали на электричке с Игорем, тем самым, которому однажды в нашем баре изменили цвет лица, и он говорил: «ты не представляешь всей красоты и сложности ангельских миров.»

Все, кому рассказываю про улицу Космонавтов, спрашивают что-то вроде «а что с ними стало».  Спрашивают, общаюсь ли я с цыганями. Нет, не общаюсь. Когда погружаюсь во внутренние колодцы, в сознании все перемешивается: индийские гирлянды, движения по кругу, цыганские комнаты. Этот человек – не первый попутчик, которого встретил в Дели и которому рассказываю про детство.

 

10. Кладбище. Озеро.

Душман однажды сказал:

- Ты представь себе, что тебя посадили в тюрьму, но не в общую хату, где терки-фишки-полотенце, а в одиночку, и тебе нельзя ни читать, ни писать, просто кровать, стена и наверху окошко с решеткой. И вот, ты должен действовать. Мистику очевидно, что делать в такой обстановке. Он может развиваться, может работать. Его молитвы, его ритуалы, его видение - все это осталось с ним.

Один раз Натус пришел взволнованным. Сразу стал рассказывать о подвигах. Короче, была стрелка у цыганского барона с одним из местных авторитетов. Авторитет пригнал с собой свою братву-спортсменов. А барон кого пригнал? А всех цыганей боевого возраста. С утра их собрали, выдали им цепи, биты, пистолеты, даже ружья, и отвезли на стрелку. Чисто рядом постоять. И Натус тоже дали какой-то ствол. Цыгане - люди веселые и творческие. Когда там рядом появился автобус, они его окружили со стволами и цепями, сказали, молча выходить. Они думали, что это приехали братки-спортсмены. А это оказался обычный рейсовый автобус, с бабульками, которые ехали с огородов. Барон договорился с авторитетом, все отправились по домам. Братки-спортсмены в молчании и сосредоточении, а цыгане - в смехе и песнях. Оружие сдали обратно.

Натус привел меня однажды на цыганское кладбище. Это все то же космонавтское кладбище, только сторона, где цыгане лежат. Он рассказал про одного авторитета. Авторитет Натуса - это далеко не авторитет для нормальных людей и даже для бандитов. Авторитет Натуса вполне может оказаться соплежуем-маньком, играющим на ионике у себя в подвале.

К нам приходили странные люди. Вернее, они приходили к Душману и Кало, но я часто присутствовал при этих чудесных беседах.


- Сегодня, возможно, зайдет Акус.

- Да ты что!

- Да, говорю тебе!

- А кто такой Акус?

Молчание. Цыгане уважительно покивали. Тишина покивала вместе с ними. Пришло осознание, что Акус - это о-о-о-о-о, это тот, о ком лучше не говорить. Подошел вечер и дверь подвала открылась. Зашел большой большой, толстый толстый, с чудо-лицом, глазами, неправильно загнанными в лоб.

- Акус, дорогой, - Душман засуетился, обрадовался, захохотал. 

Началась беседа. Акус не отвечал на вопросы Душмана, лишь изредка издавал какие-то звуки, типа звуков Пискуна. Душман хохотал, веселился. Тут же сам Акус! 

- Акус, а правда, у тебя с Машиной конфликт был? 

Акус снова не ответил, отмахнулся, снова э-э-э-э-э, снова кху-кху, снова языки леса. Я прекрасно осознавал, что лучше в разговор не встревать. Если спрошу, кто такой Машина - заработаю осуждение. Акус подошел к одному цыгану и погладил его по голове. Тот испуганно заулыбался. И вот, Акус встает и, наконец, выдал человеческое: 

- Душман, если проблемы - зови. 

Акус ушел, и снова наступила тишина. Видимо, он - часть Мифа, видимо, все кроме меня знали о подвигах Акуса, о том, как он ловил по вечерам милицейские вертолеты и относил их в лес, или о том, как его забрали в тюрьму, а все собаки города начали лаять и от лая у милиции лопнули перепонки в ушах. В общем, это был кто-то очень и очень серьезный, о котором, к сожалению, я так ничего не узнал - цыгане отказались рассказывать.

Цыгане объясняли страшные дела. Если садишься за стол с незнакомыми, внимательно отметь внутри себя, где находятся нож и бутылки, чтобы при начале драки это дело сбросить на землю или успеть ударить до того, как сидящий напротив схватит нож. Они говорили, что в один момент случается некий щелчок в пространстве, который указывает на то, что драка начинается, после этого нужно опередить остальных. Видимо, эти знания исходили из опыта и были действительно важны им. Мы это все дело внимательно выслушивали. Душман добавлял "правильно рассказывают, дело важное". Я как-то спросил, а с кем драться-то мы готовимся? Дущман, как знаток цыганской метафизики, ответил, что со зверем. А каким? А разницы никакой нет: внутренний это зверь, или внешний, главное, чтобы он нож не успел схватить. Когда мы сидим за внутренним столом, должны смотреть, где нож, а дальше ждать щелчка в пространстве... Это все скрытый путь, и этот зверь может оказаться тонким аспектом шизофрении, уродливой гримасой бездны или той бабкой, что поет по-волчьему у-у-у-у-у, которая знает о фантазиях и страхах

Было интересно, но пришло определенное понимание, что подобный путь никуда, кроме дурки, тюрьмы или тюремной дурки, не ведет. Я вспомнил, как в 12-летнем возрасте шел с другом по улице.


- Ты читал "Деяния"? - спросил я. - Когда Господь ушел, апостолы не знали, что делать. А затем чудо произошло. "Деяния" - это рассказ об этом.

- Сегодня почитаю.

А здесь открывалась другая реальность. Даже если мыслил символически, это пугало. Эдуардус сказал, что любит людей и зверей всяких, и не станет их бить, даже если они метафизический нож схватят. Друзья психи и я закивали, а цыгане засмеялись над нами.
День за днем нам открывалась цыганская метафизика. Приходил в гости и Пискун, и Гоча. 
Пискун отвечал на вопросы писком, а сам ничего не говорил, просто смотрел. Если его спрашивали: 

- Ну со ту? (типа, что ты?)

Он отвечал:

- И-и-и-и-и...

Складывалось потрясающее общение. Можно было истолковывать концепции на уровне обнаженных эмоций, используя не слова, а звуки типа и-и-и-и, у-у-у-у, ы-ы-ы-ы. 


- Как, колишься? 

- Э-э-э, не, отвечаю.

- А братья сказали, что колишься.


- Э-э-э, не, отвечаю, только позавчера...

Правильное свершилось, когда мы пошли на озеро с Эдуардусом и Душманом, и омыли друг другу ноги. Мы просто посмотрели на воду, друг на друга, и осознали, что сделали что-то необъяснимо большое.


11. Мост в Аллахабаде.

Мы стояли на мосте Шастри, соединяющим далекие берега. Зима под ним заполняется множеством палаток, тысячами, десятками тысяч. Люди приходят с планами принять омовение в Сангаме – на месте смешения вод Ганги и Ямуны. Серая и зеленая воды смешиваются, и к ним добавляется вода невидимой реки Сарасвати. Первая драма бытия посвящена пахтанию молочного океана. Девы и асуры занимались пахтаньем молочного океана и планировали разделить нектар бессмертия – амриту. Индуистская мифология имеет ключи, разделение амриты – один из этих ключей. Девы спрятали нектар бессмертия в четырех местах, и в каждом из них пролили по капле. Одно из этих мест – здесь, под мостом.

- Я уже двенадцатый раз в Индии. Приезжаю сюда каждый год, работаю.

- А ты возвращаешься в места детства? Или уже в Индии больше времени проводишь?

- Возвращаюсь. Но сейчас там все другое. Сейчас в каждом доме нашего городка сидит героиновая хата. Собираются худые люди, варят черный суп, едят его. Без страсти, без ненависти, тихо, вязко. Однажды Эдуардус попал в такую хату. Ширнулся. Был неопределенный передоз. Его прибило к стене с открытым ртом. Когда он вернулся и рассказал, что там было… это был просто ад. Всякое желание бахнуться испарилось. Знаешь, перед тем как ехать сюда, я встретился со странным человеком. Он настоятельно рекомендовал отправиться в Мирзапур. Объяснил, что там нужно сесть около одного храма, что подойдут местные жрецы и пригласят.

Можно я закрою глаза и представлю картину далекого сюра. Жрецы пригласили в тайную комнату, сдернули шторку, а там… город. Ход в другую реальность, в улицы и дома со сложными окнами, в жизнь людей высшего общества – страшных и неожиданных.

Это аристократ, в ярких одеждах, мудрый, строгий.

- Очень мало кто задумывается о глубинных источниках драмы, увы. Увы. Люди превращаются в перекатывающиеся яйца, в инертные массы. О, драма! Десять видов драм, четких схем, способных преобразовывать мир. Но мы рады, что нашли вас. Наконец появился человек, способный поставить на нашей сцене любовную драму, все по школе, по строгим канонам. Сами понимаете, задача трудная, но интересная. И благодарность будет. Возможно, вас удивит. Если постановка будет принята нашими аристократами, вы будете представлены при дворе, сможете общаться с принцессами, наслаждаться их обществом, будете введены в круг консультантов при правительстве.

- А если не справлюсь?

- Сами понимаете, дело серьезное. Если не справитесь, то вас придется раздеть, надеть на вас цепь и провести с позором по улицам города.  Жители будут плевать, поливать вас испражнениями. Плохие перспективы, в общем.  Лучше справиться. Мы предоставляем вам все условия для работы, замечательных актеров.

Тут появляется Собака и раскрывает все с другой стороны.   

- Ты не понимаешь концепции постановки. Тебе будут рукоплескать, весь аристократический совет встанет в слезах, в радости. Ты будешь сиять от счастья на сцене, вместе с актерами. Это была замечательная постановка! И тут тебе объявят, что ты не справился с постановкой, что аристократы признали ее неполной. И для полноты тебя разденут, посадят на цепь, и поведут по улицам. Те зрители, которые только что рукоплескали твоей постановке, будут выливать на тебя испражнения. Это же общество извращенцев. Это они делают спектакль, для единственного зрителя – тебя. Они смотрят, какие чувства в тебе возникают, пробуждают скрытые эмоции.

Сейчас соберутся актеры и я смогу к ним обратиться. Мирзапур, рядом здесь бихарские просторы, а дальше – Бирбхум – земля героев.

- Помните, жил Рамананда Рай. У него были две деваканьи, храмовые танцовщицы, прекрасные девушки. Он покрывал их красивые тела маслами, изысканно украшал их, слушал их песни и смотрел их танцы, не прикасаясь к ним, как к женщинам. Чакра-пуджа с раздачей внутренних украшений. Как же чудесно! Это будут ласковые озера, домики с яркими алтарями, и все это будет жить! Не тупо стоять, а жить! Давайте теперь делать спектакль.

1. Человек сидит в черной ванне и кушает черный суп. Это хозяин нарко-притона.

2. У него проступали на лбу даже внутренние соки, а прыщи казались жидкими, плавающими вниз-вверх.

3. Чука стоит у больничного окна, смотрит на холодную жизнь, на обычные детали. Его бытие далеко не разбросано, как у многих. Оно сжато по палатам, по годовым черствым опытам и зноям, по скрипам зубов под одеялом. Небо начинает меняться. А Чука знает небо за окном, знает до деталей, до кишок. Оно меняется так сложно, как не менялось никогда. Чука отбегает от окна, прячется под одеялом. А небесные облака принимают женские формы, собирают рассыпанные символы и знаки в себе, приближаются к больничному окно и... а-а-а-а-а-а... врываются в палату. Дальше - страшная эротика, без глянцевых украшений, все на гране обнаженных нервов.


4. Дождь падает на больницу не так, как на другие места. Он замедляется перед прикосновением, прислушивается. Отчего же он прислушивается? Да оттого, что и к нему прислушиваются белые голуби, души чистые. А, прикоснувшись, течет с близким криком а-а-а-а-а, как и души текут.

Одной ночью проснулся от собственного крика. Крик во сне тяжелый, как в тесте, еле проникающий наружу. Бывает, кричишь там, и вроде громко, а cнаружи это - лишь завывания.  Одно время вообще забыл, как засыпать. Раньше это проходило легко: как только оказывался в состоянии уюта, как только телу и уму не хотелось совершать движений - сон сам накрывал. А те ночи явили собой настоящие сражения за покой и тишину в теле. "Сон случается, а не достигается" - твердил себе долго долго, пока не осознавал, что уже три часа ночи, и лучше встать и заняться делом. Обычная проблема нервно больных - не стоит обращать внимания...

Пусть здесь будет тайна. Крик пришел той ночью в странном месте. Будто была комната, а в ней сугроб, прямо снежная улица в комнате, но со скрытой жизнью. И жизнь там, за сугробом, осознается, но не видится. И с этой жизнью осознается его присутствие. Он слышит то, что я говорю, но ему трудно ответить. Но когда я произношу слова с особой искренностью, и плачу от этих слов, он тоже начинает плакать и его голос слышится. Это даже не голос, а легкий вой, немного пугающий, как и каждый звук мертвого в теле человека. Начинаю кричать невесть от чего... наверное, от общего страха. Хочу взглянуть на него, поговорить, пусть даже воем, но этот страх все окутывает, уносит чувства и слова. 

Цыгане рассказывали об актах тотальной мастурбации, о том, как они доставали кассеты с порнографическими украшениями, смотрели и радовались. Они нас с Душманом тоже приглашали зайти в гости во время течки прибрежной хаты, но мы смущенно отказывались. О таком даже думать стыдно, а делать то уж тем более. Замечательная метафизика, занимательная метафизика: сидеть в компании 4-5 цыган, смотреть зажеваную и вытертую опытом кассету. Да там уж наверняка на экране и не видно уже ничего, стоны да полоски - жизнь и опыт.


12. Мирзапур. Сон.

Дхваньялока – это свет призвука, наука о тонкой поэзии. Типа Хлебникова, открывшего шипения, жужжания внутри языка, новую кукушку, закономерности между датами начал мировых войн, циклами строительств фабрик.  Мы можем угукать, кряхтеть, пищать, и этот писк будет выразительным средством, мы будем задевать чувства, побуждать внутреннего человека к действию.

Шуршание пространства во время приступов, во время погружений во внутренние колодцы, с точки зрения Дхваньялоки. Воздух читает свои стихи, тебе на ухо, страшным шепотом. Расака – содрогающийся от шепота воздуха, он – ценитель поэзии. Воздух делает театр, строго по науке, строго по прописанным законам. Прастанава, амукхи, монологи-диалоги, вводящие зрителя в курс пьесы. Ты лежишь на дне колодца и смотришь, как раздвигают шторы, как выходят на сцену герои в костюмах и масках, как они готовятся к своим ритуалам. Неспешно. Страшно. Они владеют чистой поэзией.

- Этой ночью пришло удивительное. Находился около янтры со строгим треугольником, даже не около, а над янтрой, а не... в самой янтре. Осознание чутко фиксировалось. Это необычно, странно: зафиксировать кусочек осознания с окружающей символикой. Дальше же явилось представление маха-янтры, с укрепленным треугольником, прям выброс на новый уровень Тайны. Этот выброс также фиксировался, но если опишу эту фиксацию, то погружусь в бред. Вот она, тантрическая интуиция, которой нет, трепет через укрепленные треугольники и связи. Все это смешалось с категориями, стрелками, делами, увело и обрадовало.

Легкая зима, уже теплеющая. Я стоял неподалеку от бара, в зимнем солнце, в пробившейся сквозь снег желтой траве.

- Раса – это чувство. Бхава – это чувство.                                                                                     

Мне было очень хорошо.

- Я буду следовать круговому изображению, вращаться, кружиться, смотреть на центр с разных сторон. У вас, людей западного образования и восприятия, принято делать изложение либо линейным, либо спонтанно разбросанным, со своими введениями, кульминациями, контролем за эмоциями. У нас же делаются живые круги. Метафора: маюрананда раса ньяя «закон павлиньего яйца». Как вся красота, все разнообразие павлиньего пера скрыты в желтке павлиньего яйца, так и множественные аспекты абсолюта скрыты. Ты можешь бегать по кругу, взбалтывать желток павлиньего яйца, год за годом, пока не найдешь тишину. 

- Ты поедешь в Бенгалию?

- Нет. Не хочу туда возвращаться. Бенгалия - сложная схема, сложная жизнь, которую без языка, без особой интуиции, без танца внутри, не понять. Говорят, что холера была в Бенгалии всегда, жила себе смирно, по-своему, губила кого надо, кого не надо - не губила... пока англичане не вынесли ее оттуда. "Вырваться из Бенгалии" - это метафора. То же произошло с бенгальским вайшнавизмом, бенгальским тантризмом. Явление, вынесенное оттуда, начинает жить своей дикой жизнью, летает и болтает на бенгали, никто его не понимает, все интерпретируют по-своему, строят корабли и причалы. Многие индийцы с севера просто боятся Бенгалии, считают ее вместилищем кала джаду (черного волшебства). В Бенгалии (шактистском штате походу) самый низкий процент рождающихся девочек по Индии - их просто убивают до рождения. В Бенгалии даже трава растет по-другому, по-зеленому, там и сны во время Наваратри другие снятся, там облака в форме женщин летают по небу, там даже буддизм с сахаджией смешан. Как же там все запутано! О-о-о! Сахаджии приводят аргументы в сторону вамачаровских практик Чайтаньи. Указвается, что он практиковал сахаджа-садхану вместе с Сатхи, дочерью Сарвабхаумы. Подобное относится и ко всем большим деятелям тогдашнего бенгальского вайшнавизма. Ссыки на Чайтанья-чаритамриту (Мадхья-лила) и Ванга-сахатья-паричая о тантрических практиках великих вайшнавов?

Сейчас еще раз вернусь и расскажу о танцах.

 

13.Танцы.

Эдуардус долго не мог устроиться на работу. Работал он на стройках поначалу, но оттуда быстро вылетал, так как общество строителей его рассматривало как сумасшедшего. Он пошел на биржу, сказал, что любит музыку и хочет работать с музыкой. Его распределили диджеем в самый бандитский бар района. Этот бар славился на округу и за нее. Однажды кто-то зашел, кинул гранату, ушел, бар взорвался. Ничего, отремонтировали, снова заработал. Иногда там стреляли. А дрались вообще практически каждую ночь. Маленькая площадка около бара, часа в три ночи, как правило, оказывалась запачканной красным и теплым.

Я пришел одним вечером в тот бар, пробрался через взгляды людей за столиками к диджейскому месту. Эдуардус стоял с большими наушниками на голове, с такой смешной бабочкой на шее, пританцовывал. Люди подходили к нему, заказывали песни, платили небольшие деньги. Он слился с этим пространством блуждающих чувств и смеха просто идеально. К нему подходит кто-то хохочущий – Эдуардус тоже хохочет в ответ, подходит кто-то грустный, типа "про тюрьму и волю, братка, поставь" - Эдуардус погрустит с ним, подметит, что жаль, что люди настоящих песен и душевных искорок не ценят. Люди напьются, еще денег дадут. Офигенно!

Однажды он попросил меня его подменить на пару дней. Я обрадовался, так как радуюсь всему сложному и неочевидному. Конечно же, я согласился. Я не знал толком популярных песен 96-го года. Эдуардус в течении дня мне прокрутил кучу песен, проэкзаменовал. Помню как сейчас: No Doubt, Tony Braxton, Алена Апина "Электричка", Coco Jambo, Линда "Марихуана", Makarena, Богдан Титомир, Бабочка-Луна, и еще куча всего. Каша чувств, каша чувств нашего народа, которую грешно выкидывать, а не выкидывать - еще грешнее.

Пришел, встал за диджейскую стойку, поставил что-то. Пошло! Хвалили, радовались, плясали, чаевые кидали. Так я стал напарником и сменщиком Эдуардуса. Бывали моменты, когда народ приходил и погружался в грустные курения. Тогда мы пытались ставить бум-бум. А если и бум-бум не помогал, то хозяин бара подходил и говорил "ну, заводите публику". И мы выходили танцевать.

Мы стали наблюдать за танцами. Ночь за ночью, месяц за месяцем, делать выводы, пытаться понять язык, на котором говорят эти люди, пытаться понять, зачем они вообще танцуют. Ведь танцы - очень странное занятие. Выходишь молча и двигаешься как-то не так, как обычно.

Некоторые девушки танцевали, как строгие учительницы, водили указательными пальцами по воздуху, будто что-то объясняя, еще с такими уверенными гримасами. Некоторые просто раскачивались, порой обхватывая голову и теребя себе волосы. А те, которые крепко нажирались, порой начинали изображать эротические танцы, змей, гладко перекатывающихся по земле, бухое подобие беллиданса и стриптиза. Смотришь бывало, заходит девушка, красивая, с разумным взглядом, чинная такая, а пару часиков посидит, и вперед. И дико неловко за нее, неловко даже смотреть в ее сторону, ты знаешь, что на утро она просохнет и знакомые ей расскажут про то, что было. Но самую нелепость изображали те, кто в детстве занимался бальными танцами или балетом. Они втыкались глазами в зеркало, и с самолюбованием воспроизводили какие-то нелепости из старой памяти, не слушая музыку, не чувствуя взглядов со стороны.

В этом всем были и такие девушки, у которых можно было учиться. К примеру, опытные тусовщицы, регулярные посетители всяких рейвов, оупенов, электронных тус. Порой обдолбанные, но адекватные. У них тело как-то гармонично дергалось, в согласии с музыкой.

Мужчины танцевали редко, а когда танцевали, то скорее просто стояли на месте, кивая головой, слегка сгибая и разгибая ноги в коленях, и приподнимая руки. Самые интересные танцы мы черпали от фриков. Где-то раз в месяц в бар заходил вполне себе солидный чел, лет сорока пяти, в очках, даже вроде с бородкой. Садился в стороне, покупал напитки, втягивал их в себя, и выдавал. Когда он выходил танцевать, все остальные резко сваливали. Он визжал, прыгал, кричал, и все без агрессии, душевно - просто такой танец обезумевшей лягушки. Очень классно. Один раз пришел в бар поздно ночью. А Эдуардус, как меня увидел, обрадовался, сквозь музыку на ухо закричал "он здесь, подожди, не уходи, скоро начнется". Подождал. Началось. Да, круто.

Какие там были куски ночь за ночью! Какой-нибудь бизнесмен-строитель, хрен знает кто, зальет глаза, и чувственно за диджейскую стойку так:

- Пацан, я все понял. Ты - шаман. Пацан, я никому не скажу, но я понял, что ты тут шаманишь. Я людей повидал, шаманов тоже.

А на следующий день идет просохший по району, с женой, с детьми, солидный такой. Кивнешь ему, а он на тебя так испуганно посмотрит, продираясь в своей мутной памяти, пытаясь там что-то выловить. Видавший шаманов походу.

То, что танцы меняют реальность перед глазами, стало очевидно сразу. Стоишь бывало за диджейской стойкой, никто не танцует под твою музыку. Тогда сам выходишь танцевать, заводишь народ. И вот, кто-то еще выходит, и еще, и еще, и уже места свободного нет, все танцуют. Твои танцы изменили большой кусок реальности перед глазами.

У меня случился конфликт с местной шпаной. Это были такие отсидевшие бухарики, ничего серьезного. У них была бухарская хата с молодыми женщинами, которые смотрелись старыми из-за глубокого алкогольного опыта. Ходили они группками. Сколько помню, отношения у нас были хорошими, но то было время, когда конфликты являлись естественной частью общения. Мы забили стрелку в одном баре. И я начал строить планы, как соберу людей, как мы придем, человек семь, сядем, обозначим все по чувствам, разберемся. Пришлось делать удивительное. Обзванивать друзей.

- Слушай, что ты вечером делаешь? Свободен? Отлично! Тут стрелка наметилась с одними типами, просто постоять для вида... А? А, занят... Ну ладно, счастливо.

Да, ответы были замечательными, типа

- Знаешь, старик, сегодня не могу, вот в любой день, но сегодня никак. Давай, привет всем передавай.

И так отпали все. Остался только Эдуардус.  А мы с ним в то время играли в агентов. Надевали длинные плащи, шляпы, ходили по району и смотрели на знаки. Типа, коллега, вы видели этот знак в далеком небе, как самолет пронзил луну и солнце?

Стемнело. Мы сидели с Эдуардусом у него дома в плащах и слушали музыку.

- Надо музыку с собой взять.

Мы взяли его огромный магнитофон, пошли в вечер. Такая чуткая темнота на улице и двое в длинных плащах с играющим магнитофоном... идут сражаться! Агенты нового символизма, явные придурки.

- Что делать-то? Ну, придем. Что скажем?
- Придется драться. Заходим и молча бьем их.
- Их много может оказаться. Они же отсидевшие, им человека прирезать ничего не стоит.
- Да... труба. Надо идти, там видно будет.

Это была наша инициация в символизм. Вещи раскрыли себя в необычной полноте: шуршания, собачье пение, небесные слезы, мысли живого и неживого. На небе начались звезды. Мы остановились и стали танцевать под доносившуюся
музыку. В плащах хочется двигаться точно, строго, смешно.

- А-а-а-а-а... звезды с нами танцуют, посмотри. Точно! Когда зайдем в этот бар, сначала станцуем там. Дальше будет видно.

Мы подходили к бару. Голова переживала о неправильном. Я посмотрел на Эдуардуса. Он старался не показывать страх, но его тело все внутренние дела показывало за него.

- Заходим.

Ха-ха! Бар оказался совершенно пустым. Только барменша сама с собой суетилась вдалеке. Никто на эту стрелку кроме нас, полных ту-ту-ту, не пришел. Мы потанцевали в пустом зале, подождали еще двадцать минут, и пошли оттуда счастливыми, назвав себя перед теми местами и звездами, победителями разборок. Так мы укрепились в символизме. Поняли очередной раз, что танцы работают.

Что я четко почерпнул из уроков Душмана и Эдуардуса, так это то, что оригинальная работа над телом влияет на мышление. Душман убеждал, что надо искать нестандартную силу в теле, добывать ее с помощью необычных упражнений, а Эдуардус просто показывал танцы, которых никто больше не танцевал.


14. Бенгальский квартал.

- Ты помнишь все шестьдесят семь мудр?

- Нет. Читал Хастабхинаю, а еще планировал с хинди одну книжку о мудрах перевести. Но снег закружился и все отменилось. Да, я тоже однажды понял, что развивал пальцы не для карт, а для мудр, для танца. Подожди, мне надо заехать в бенгальский квартал, тот самый, что рядом с Кали Мандиром. Там какой-то чел обитает.

В некоторых храмах в каждой из девяти ночей женское мурти открывается с новой маской. Сменив девять лиц, мурти уходит, полное торжества и силы. В одном апокрифе говорится о девяти музах, одна из которых отделилась и взошла на гору.  Там она воспылала страстью к самой себе и удовлетворила свою страсть. Есть храмы женского присутствия. Искать их во времени не имеет смысла; они были всегда, всегда несли в себе нежные запахи и взращивали в людях сложные чувства.

Шайлпутри – дочь гор

Бхармачарни – аскетична, держит кувшин в руке

Чандрагханта – прохлада среди лунной ночи

Кушманда – восседает на тигре

Скандмата – милостивая мать, восседающая на льве

Катьяяни – восседает на льве, держит лотос

Каларатри – Черная Ночь

Махагаури – Шива очистил ее тело водами Ганги

Сиддхидатри – дает тайные силы

А теперь мы встанем в этой вечерней тишине. Я подниму руки и прошепчу свои секреты. Произойдет Пурваранга. Три актера появятся на сцене несколько раз, в разных костюмах. Свяжут небесное и земное. Итак, у нас есть двенадцать Кали крамы, десять махавидий, девять ипостасий Дурги, девять муз европейской мифологии. Теперь на пальцах: что такое пратьябхиджня. Кашмирцы помогают нам понять важную вещь: мы имеем дело далеко не с абстрактными метафорами, мы имеем дело с метафизическими категориями, объективными, сложными, не дающими власти над собой. Но мы не можем с ними работать, мы не можем их ни с чем сравнивать, не можем даже их изучать, покуда не погрузим их в категорию, привычную для нашего сознания. Далее - мы оперируем тем языком, которым владеем, той логикой, что на нас сидит, той интуицией, что в нас живет. Но как погрузить то, над чем не имеем никакой власти? Можно не погружать, а обнаружить их уже погруженными, вспомнить, узнать это внутри себя. Это и есть пратьябхиджня. Есть еще путь: начать играть, притворившись, что погружение произошло и осознано. Почти как в картах, почти как в подкидном дураке.

Мы подошли к маленькому домику, закрытому с разных сторон. Вообще непонятно, где здесь дверь, где окна.

 

- То, что ты уцелел, остался в уме и теле после этого всего – уже удивительно.

- Кто-то говорит, что наше поколение, выращенное в жесткой среде, в бандитских и наркоманских буднях, прошло через метафизическую войну. Это все ложь. Оно лишь готовится к метафизической войне, проходит через безразличие. Сейчас не работают ни наркотики, ни насилие, ни секс, ни песни. Даже жаль нынешних 15-20-летних. Они думают, что занимаются сексом, кушают кислоту, сидят в дурках, а этого на деле не происходит. Это уже улетело. Чтобы это было, нужно вернуть время, когда мы нагрешили. Мы умнее наших родителей. Это - правда. Но мы очень неадекватны. Мы должны были стать магами. Но самые тупые из нас стали профессионалами. Знаешь, я не хочу заходить в этот дом. Нет дверей и нет, нет окон – и нет. Я уже порядком устал от этого. Пойдем обратно, сядем в ночи, попьем чайку с масалой. Ну а что, теперь стоять и тупить на этот дом? Ну, найдем там вход, найдем там стремного чела с белыми глазами, который загадочно отодвинет шторку и покажет какое-нибудь изображение. Типа вот, смотрите и делайте выводы. О вас типа знают. Пойдем нафиг отсюда. Это мы о них знаем, а не они о нас. Заебала вся эта бессознательная беспомощность.

Я закружился, как тот самый внутренний снег - задорно, ясно.

Мы пошли сквозь грязные темные места, далекие неразличимые взгляды. На небе танцевали звезды. Вспомнилось, как Душман однажды сказал, что грядущей ночью намечается парад звезд, звезды будут водить хороводы по небу. Я сказал бабушке и дедушке, что ночью пойду гулять, смотреть на танцующие звезды. Они стали ругаться, очередной раз грозиться, что не будут пускать гулять во двор, если там будет сидеть Душман. А я плакал. Ведь я верил Душману, верил, что звезды будут танцевать по небу этой ночью, представлял, как красиво это будет. 

Надо завести тетрадку и цветными карандашами нарисовать все схемы, и еще райских животных: козочек, коровок, всех добрых животных, которые могут жить в раю.