Иван Тропов

на главную
Настоящее желание


Распластавшись на золотых крыльях спиной вниз, орел попытался ударить по мячу "ножницами" — в падении через голову, как заправский футболист. И, конечно же, промахнулся.

Желтый, как одуванчики под полуденным солнцем, мяч поскакал к кустам шиповника на краю поляны.

— А вот и не убежишь! — крикнул львенок и помчался вдогонку.

Белый теленок с огромным голубыми глазами вздохнул. Солнце уже клонилось к закату, а значит, скоро им расставаться...

— Не вздыхай так, — улыбнулась маленькая принцесса. — Я же приду завтра.

— Ой... — плюхнулся на задние лапы львенок перед кустом шиповника, в оранжевых розочках которого застрял мяч.

Из-под куста показалось сначала одно длинное розовое ухо, потом второе, а затем появился и весь плюшевый кролик. На нем были синие спортивные шорты и майка.

— Ты кто? — спросил львенок.

— Это вот ты кто? — мрачно сказал кролик. — Зачем чужое берешь?

— Это наш мячик...

— Да больно нужен мне ваш дурацкий мячик! Я вон за ней пришел, — кролик нацелил плюшевую лапу на маленькую принцессу.

— Вообще-то, это наш мир, — сказал львенок. — И мы тут, знаете ли, сами как-нибудь разберемся, кому, когда и куда уходить. Принцесса сама решает, когда ей просыпаться.

— Слушай-ка, ты, — кролик ткнул львенка лапой в грудь. — Она из моего мира, понял? И будет расти там. Жить, работать, зарабатывать побольше денег и покупать мои батарейки. Понял?

Львенок нахмурился. Он и вправду кое-что понял.

— А ну с дороги! — рявкнул кролик и попытался оттолкнуть львенка.

Львенок уперся и сам толкнул кролика. Кролик упал в куст.

— Да я тебя...

— Ну-ка иди отсюда, реклама ходячая! — сказал львенок. — Давай-давай, плюшевый! А то порву, как Тузик грелку!

— Ах, так?

Кролик сунул лапу в рот и свистнул. Из-за куста откликнулись барабанной дробью. Не очень громкой, но частой-частой, словно десятки крошечных палочек стучали в крошечные барабанчики. И из-за куста, с обеих сторон, показались плюшевые кролики. Насупившись, они шли, чеканя шаг плюшевыми лапами, и стучали в барабанчики на своих животах...

...бум-бум-бум, стучал по жестяному подоконнику дождь, хлесткий как град.

— Оля, вставай, — повторила бабушка. — А то в школу опоздаешь.

Бабушка развернулась и пошаркала обратно на кухню.

— ...до десяти раз дольше, чем другие батарейки! — доносилось из-за стенки, где с утра пораньше орал телевизор. — Энерджа-айзе-ер!

Оля неохотно открыла глаза. Сон кончился как-то странно, но сначала был просто чудесным. Жаль только, что она уже совершенно не помнила, о чем же он был...

Из пуговицы плеера на подушке (она всегда на ночь втыкала в ухо крошечный наушник, чтобы не слышать орущий из-за стены телевизор соседей — они его, кажется, круглые сутки не выключали, и хуже всего была реклама, на ней громкость еще прибавлялась, — но во сне ворочалась, и к утру наушник всегда вылетал) тихо неслась ее любимая:

Под небом голубым есть город золотой

С прозрачными воротами и яркою звездой...

Вот только небо было совсем не голубым. За окном был пасмурный и слякотный конец ноября. Оля вздохнула и пошла умываться.

Манная каша, как всегда, была с комками. Но Оля старательно разжевывала их, стараясь не оставлять на дне тарелки. У бабушки и так бессонница, и зачем лишний раз напоминать ей, что она постоянно что-то забывает, — даже кашу мешать? И без того она всегда расстроенная и усталая. Да еще и спина у нее болит так, что никакие пояса из собачьей шерсти не помогают...

Оля старалась равномерно распределить комки по всей тарелке, чтобы они не остались на конец, — иначе она точно не сможет их все доесть. Но делала это не задумываясь, по привычке. А вот о чем же был сон? Он точно был очень хорошим. Теплый и добрый, как ластящийся щенок с шелковистой шерсткой...

Может быть, снилась мама?

Да, наверно. Мама... Приедет ли она когда-нибудь из этой дурацкой Америки? И зачем только она вышла за какого-то американца. Ни весточки от нее, ни письма, ни даже телефонного звонка.

Оля ее совсем не помнила. Дома не осталось ни одной ее фотографии. А когда она спрашивала бабушку, почему мама не звонит, или не затерялась ли у бабушки хоть одна ее фотография, бабушка всегда хмурилась и ворчала. "С собой все увезла в эту ихнюю Америку. Туда им и дорога, раз такая мамаша..."


— Она такая грустная по утрам, — сказал львенок.

— У нее это вечер, — поправил его теленок с голубыми глазами.

— Утро! — упрямо повторил львенок. — В это время она к нам приходит. Значит, для нас это утро!

Теленок не стал спорить.

— И почему ей всегда надо уходить? — вздохнул львенок. — Эх, вот бы ей насовсем с нами остаться. Была бы всегда нашей маленькой принцессой. И не грустила бы...

— Он должен помочь, — сказал теленок.

— Хорошо бы... Далеко еще?

Они шли уже долго, и львенок начал уставать. Впереди показалось озеро, на том берегу желтели в лунном свете стены старинного замка, и даже всегда далекие вершины гор, скрытые в тумане, стали ближе.

— Кажется, он где-то здесь должен бы... — теленок осекся и остановился.

— Ух ты! — львенок тоже встал.

Он и в самом деле был очень красив. Весь белый-белый, словно светящийся изнутри. Даже рог на лбу, и тот белый. Только вот хвост и грива не такие бело-снежные — седые.

— Доброй ночи, — сказал единорог. — Вы не меня ищете?

Говорил он медленно, и голос у него был хрипловатый. Единорог и в самом деле был очень стар.

— Здравствуйте... — львенок смущенно стукнул хвостом по земле.

— Мы хотели бы попросить вас... — начал теленок.

— Все, чего вы желаете, написано на ваших мордах, — улыбнулся единорог. — Вы хотите открыть двери между мирами. История, повторявшаяся миллионы раз...

— А разве это невозможно? — насторожился львенок.

— Нет, почему же. Возможно. Но...

— Но?.. — львенок нахмурился и сглотнул. Где-то в животе шевельнулся противный холодок. Неужели они пришли слишком поздно? И те чертовы плюшевые кролики уже что-то сделали?

— Это возможно, — сказал единорог. — И я вам помогу. Но чтобы отворить дверь меж двух миров, одной моей помощи будет мало. Вы сами должны толкать эту дверь.

— Мы сделаем все, что сможем, — сказал львенок. — Может быть, даже чуть больше.

— Речь не только о вас. Маленькая принцесса тоже должна толкнуть дверь со свой стороны. Только тогда дверь откроется.

— Но как же она узнает об этом? — спросил теленок. — Мне кажется, наша маленькая принцесса почти забывает о нас, когда вечером возвращается в свой мир.

— Я знаю! — сказал львенок.

Единорог вдруг посуровел и стукнул копытом, еще раз...

... хлоп! хлоп! — стукалась указка о стол.

— Оля! Смирнова! Ты что, спишь с открытыми глазами?

Оля вздрогнула и оторвалась от окна, где мужчина в белой куртке выгуливал коричневого щенка, похожего... похожего... на кого же похожего? Оля моргнула и потерла висок.

— Проснулась? — спросила учительница. — Ну тогда иди к доске, принцесса ты наша спящая. — И уже громче, ко всему классу: — Смирнова единственная решила последнюю задачу второго варианта, и сейчас она покажет нам...

Из коридора донеслась трель звонка. Как всегда после пятого урока, это было "Прекрасное далеко". Класс в один миг превратился в кишащий улей — стучали стулья, щелкали пеналы и пряжки портфелей, вжикали молнии.

Учительница покачала головой и склонилась над журналом. Оля сунула тетрадку с учебником в портфель и вместе со всеми побежала в раздевалку. Наконец-то!


Оля сдала портфель усатому мужчине в синем халате, — он ее узнал и улыбнулся, и Оля тоже ему улыбнулась, — сунула жетон в карман и вошла в магазин, полный суеты, шума и книжного запаха. От этого запаха хотелось закрыть глаза и видеть чудесные сны, в которых будет что-то такое, чего больше нигде-нигде не увидеть... Но в центр магазина, где от людей было тесно, как в муравейнике, она пока не пошла, а повернула направо и стала подниматься по узкой лестнице на второй этаж.

К стойке с журналами, где было много красивых улыбающихся женщин. У некоторых, правда, улыбки были совсем не добрые — то есть на первый взгляд, вроде бы, и добрые, но если приглядеться, то холодные и даже злые. Как обледеневший капкан, едва присыпанный свежим снежком, на котором искрится солнце...

Но были и с другими улыбками. У них улыбались не только губы, но и глаза, и эти лица были добрые и ласковые. Наверно, так же улыбалась бы и ее мама, если бы приехала из этой Америки.

Оля покрутила стойку с журналами — нет ли новых? Новые были. На одном журнале — на обложках всех его номеров всегда была маленькая голова кролика, и сегодня ей этот кролик не понравился особенно, — была почти раздетая женщина с холодной-холодной улыбкой. И еще одно новое лицо с холодной улыбкой... Был еще и третий новый журнал. В той корзиночке, где раньше лежала стопка пятнистых жирафов на зеленом фоне, теперь была...

Она даже дышать перестала. Женщина на обложке была очень красивая — но лучше всего была ее улыбка. Оля потянулась к ней рукой и осторожно коснулась обложки — в том месте, где были золотистые волосы женщины. Конечно, она не почувствовала волос, но все равно...

Оля взяла журнал и стала его листать, словно собиралась купить — но то и дело закрывала его, чтобы посмотреть на обложку. Женщина улыбалась так тепло, что казалось, будто щеки греет весеннее солнце. И Оля была уверена, что ее мама похожа именно на эту женщину.

Потом она заметила, что продавщица за ближайшей стойкой, у которых оформлялись покупки, косится на нее. Класть журнал не хотелось, она бы смотрела и смотрела на него, — но если сейчас же его не положить, та продавщица обязательно подойдет. Она всегда подозрительно смотрела, когда Оля слишком долго стояла у стойки с журналами. И Оля знала, что однажды она подойдет и скажет, с очень вежливой, но холодной-холодной, как ледышки на стенках морозильника, улыбкой: "Девочка, ты ходишь сюда почти каждый день, смотришь все эти журналы, но ничего не покупаешь. Может быть, хватит? Или покупай, или я скажу охраннику на входе, чтобы тебя сюда больше никогда не пускали. Никогда-никогда." Оля положила журнал в проволочную корзиночку, вздохнула и ото-шла.

Как здорово было бы купить этот журнал... Чтобы можно было принести его домой и смотреть, когда и сколько захочется. Вот только на что купить?

Оля еще заглянула в отдел на первом этаже, где были фантастические книжки. Она обязательно купила бы одну из них, если бы могла, — в их школьной библиотеке ничего подобного не было. Конечно, там тоже были очень интересные книжки, но все они были старые, потрепанные и разваливались на части, как разболтавшиеся раскладушки. И ни у одной не было такой полной красок обложки. А если уж у этих книжек даже обложки такие красивые, какие же под ними должны быть чудные истории...

Она почти не заметила, как почти дошла до дома. Все думала о том, какие же интересные должны быть истории в тех книжках, и весь мир вокруг нее, с серыми домами, неровным асфальтом и кривыми газончиками, полными грязного снега, оберток от мороженого и окурков, — этот мир скользил, как скользят за окном стены метро, когда поезд мчится в черном туннеле. Вроде бы, что-то там и есть — но совершенно не важно, что.

— Добрый вечер, юная леди.

Оля улыбнулась и обернулась, уже зная, кто это.

— Здравствуйте, деда Егор.

Как всегда по вечерам, он сидел на скамейке возле небольшого столика в палисаднике, дымил своей сигаретой в костяном мундштуке и поглядывал в небо, то ли рассматривая узорчатые снежинки, медленно валившиеся вниз, то ли выискивая в просветах между туч звезды. Когда он задирал голову в небо, его седые волосы отлетали назад, как грива какого-то сказочного животного, а длинный мундштук с сигаретой становился похож на тонкий рог.

Только деда Егор называл ее юной леди. А иногда...

— Что это вы такая грустная сегодня, маленькая принцесса?

Иногда еще и маленькой принцессой. Оля всегда краснела, когда он называл ее так, но все равно это было очень приятно.

— Мне кажется, что то, чего я хочу больше всего на свете, никогда не сбудется, — сказала Оля и села рядом с ним на скамейку.

С дедом Егором можно было говорить вот так вот — просто, не думая о том, что он может о тебе подумать. Потому что он, кажется, всегда понимал ее с полу-слова. Может быть, даже лучше, чем она сама себя понимала...

— Хм... — Деда Егор задрал голову в небо, выпустил струйку дыма. — Знаете, юная леди, иногда сбываются даже самые невероятные желания. Но...

Оля посмотрела на него. Но дед Егор молчал.

— Но?...

— Но только если это настоящие желания.

— Настоящие?

— Да. Настоящие. Такие, которые из самой глубины души. Иногда они сбываются, — сказал деда Егор и улыбнулся.

Оля тоже улыбнулась. В прошлый Новый Год деда Егор подарил ей плеер. Ее любимый плеер, к которому у нее было всего две кассеты, и она записывала на них с радио песни, которые ей нравились. Кто бы еще мог ей сделать такой подарок?.. Но сейчас она думала не о плеере, не о новом красивом свитере или джинсах, — хотя новый свитер ей не помешал бы, потому что у того, в котором она ходит, на оба локтя уже пришлось нашить кожаные заплатки, и, наверно, очень скоро придется пришивать еще одну.

— Боюсь, мое желание все равно не сбудется, — вздохнула Оля.

— Не нужно бояться, — сказал деда Егор. — Надо желать. И еще — сделать маленький шажочек и подтолкнуть мироздание, когда оно даст слабину и начнет отступать под силой твоего желания.

Он иногда говорил вот так вот — красиво и чуть странно, будто читал из ка-кой-то старинной книжки. Только Оля уже знала, что иногда слова — всего лишь слова. Но она все равно улыбнулась деду Егору.

— Правда-правда?

Дед Егор улыбнулся. Только в его глазах...

Засыпая, Оля все думала, что же было в глазах у деда Егора? Легкая грусть — или все же улыбка? Может быть, грусть ей только показалось, и на самом деле деда Егор не шутил? Вдруг он говорил правду? Ведь деда Егор никогда ее не обманывал. Иногда он говорил красиво и совсем не так, как говорят в обычной жизни (вычурно — вот как это правильно называется, вспомнила Оля), — но никогда не говорил с ней как с маленькой. Но тогда, если он не шутил...

Оля вдруг заметила, что волосы его вовсе не седые — а золотистые. Это был уже не деда Егор, а та Добрая Женщина с обложки. На которую, наверно, похожа ее мама... Если честно, скопить на журнал она могла бы. Бабушка давала ей каждый день по пять рублей на завтраки. Правда, если откладывать по пять рублей, на тот дорогущий журнал придется копить целый месяц. Целый месяц, каждый день которого придется обходиться без завтрака на большой перемене. Если бы она могла копить два месяца, тогда она могла бы завтракать через день, и она, пожалуй, легко могла бы пойти на это... Но долго копить нельзя — через три-четыре недели этот журнал сменится другим. Но целый месяц без булочек и без чая на большой перемене?

Улыбка женщины светилась, как солнышко. Неужели через месяц журнал сменится другим — и она больше никогда-никогда не увидит эту женщину — и ее улыбку?.. Ну уж нет, ни за что!

А потом был луг, полный травы, смеха и солнца. Золотистый орел и теленок с огромными голубыми глазами, и они снова играли в мяч, и было хорошо-хорошо. Только львенка сегодня почему-то не было.


окончание
на главную