Иван Тропов

на главную
Ноктюрн для бабочек в янтаре


- Вообще говоря, это подрасстрельное дело.

Комиссарша оторвалась от бумаг и подняла на меня глаза, светлые и чистые, не замутненные ни тенью сомнения. Где-то вдалеке пели пьяные матросы - про эх яблочко, да шубку беличью...

В горле пересохло, я смог только выдавить:

- Что именно?

Она вежливо улыбнулась, будто я пошутил. И все смотрела на меня, сцепив пальцы поверх бумаг. Тонкие пальцы с длинными, тщательно подпиленными и отлакированными коготками. И платиновым перстнем с прозрачным опалом, на плоской вершинке которого чернел какой-то символ.

- Поверьте мне, я всего лишь постановщик сцен для синематографа, - начал я, - и...

Она погрустнела:

- Не нужно. Давайте не будем тратить время на формальное словоплетенье.

Вот даже как... Мы умеем еще и красиво говорить...

Впрочем, это естественно. Я вдруг сообразил, что одета она не в привычную кожаную куртку с мужского плеча, сшитую прямоугольно и кое-как - а в жакет из тонкой кожи, сделанный на заказ, точь-в-точь по ее фигурке. И на ногах у нее не брюки, а короткая юбка, хотя тоже из кожи. И высокие сапоги не привычного офицерского фасона, а замысловато скроенные именно на женскую ножку, с удивительно высокими каблуками.

- Боюсь, вы не совсем понимаете, что такое революционная целесообразность, - сказала она.

Я кивнул, разглядывая ее шею. Там была не модная красная косынка, повязанная на манер бойскаутов из Североамериканских штатов, а черная бархотка, самого старорежимного вида. И мысли, крутившиеся в голове моей, были не о том, что же теперь со мной будет - об этом вообще не хотелось думать - а о том, что веяло от этой бархотки каким-то погрязшим в роскоши декадансом, пополам с бесстыжей чувственностью...

- Вы следите за моей мыслью?..

Я оторвался от бархотки и посмотрел ей в глаза.

- Боюсь, она ускользает от меня. В моих представлениях всегда есть причина и следствие. А из этого следует, что если человек виновен, то должна быть и вина.

Комиссарша улыбнулась, на этот раз чуть раздраженно.

- Ну перестаньте, право! Оставьте эти декартовы штучки. Причина, следствие... Время... Мир - вовсе не поток, несущий вас только по одной оси и всегда в одну сторону, о нет. Это огромная паутина из миллионов и миллиардов нитей, раскинувшихся во все стороны. В двух, в трех, в миллионе измерений. Одни нити прочны, как сталь, другие только тень, набросок, который может обрести плоть, а может развеяться без следа...

Я смотрел на нее, уже ничего не понимая. Слыхал я, что господа из чрезвычайки бывают большие шутники. Но чтобы так...

- ...нет и не бывает причины, способной до кона объяснить хотя бы одну, самую простую вещь, - говорила комиссарша. Вежливо и мягко, как объясняясь с маленьким ребенком. И еще эти матросы, где-то совсем рядом выводящие яблочко под расстроенную балалайку. Было что-то смутно знакомое в их голосах... - Вы меня понимаете?

- А что же бывает? - спросил я.

- Только взаимное расположение. Между вами и тем, что в центре этой паутины мироздания. Ваша жизнь - одна из ниточек, вплетенных в нее. Вопрос лишь в том, как близко ваша ниточка проходит от центра. Понимаете? Причины больше нет, есть лишь отношения близости.

- К советам рабочих? К задачам партии большевиков?.. или к отдельным ее представителям? - не удержался я.

Тут же пожалел, да только вылетевших слов не вернуть. Но комиссарша лишь терпеливо улыбнулась:

- К революционной целесообразности.

Вот как зовут нового бога. Буду знать.

- И все-таки я не понимаю, чем именно я мог...

- Вот именно, мог, - перебила она. - Каждый должен расплачиваться не только за то, что он сделал, но и за то, что мог бы сделать. За свою суть.

- А вы, конечно, знаете, какова моя суть?

Она улыбнулась.

- Я - знаю.

Покосилась на бумаги перед собой, перелистнула пару страниц. Не думал, что оказался под их вниманием, да еще столь пристальным. И когда только они успели все это собрать? Папка пухлая.

Я чуть подался вперед, заглянуть хоть краешком глаза. Но комиссарша захлопнула папку, выдвинула ящик стола и достала перламутровую бонбоньерку. Затем выдернула из волос шпильку, похожую на крошечный стилет, и тяжелый локон свалился на ее лицо черной спиралью. Интересное продолжение беседы...

Как оказалось, это зрелище предназначалось не мне. Собственно, это вообще было не зрелище. Леденцов в бонбоньерке не было. Шпилька понадобилась, чтобы зачерпнуть кончиком. Глядя на меня поверх белой щепотки, комиссарша ногтем мизинца размазала ее в дорожку, поднесла к носу - и с силой вдохнула. Закрыла глаза и откинулась на спинку.

Руки расслабленно упали, жакет на груди натянулся. Лацканы чуть разошлись в стороны, и вдруг оказалось, что верхние пуговицы блузки тоже расстегнуты, а широкий отложной воротник - из тонкого кружева... Черная бархотка на шее, белая паутина кружева, шелковая блузка, открывшая больше, чем позволяют приличия...

Она открыла глаза, улыбаясь. А я вдруг понял, где слышал эти голоса, неутомимо выводившие про яблочко, шубку и дамочку. Те дезертиры в солдатских шинелях, что день и ночь сидят под окнами постоялого двора, в котором я ночую уже третью ночь. Какой я, однако, испорченный, если вдуматься...

Но почему-то не хотелось, чтобы сон кончался. Не сейчас.

Не отрывая взгляда от полоски кожи между краями блузки, я протянул руку, положил на колено комиссарши и потащил юбку вверх. Ее рука легла на мое запястье.

- Боюсь, вы не совсем верно поняли ваше место возле нового бога...

- Простите, - торопливо сказал я, уже чувствуя, как сон отступает, слишком сильно я пытался управлять им. Моя рука задирала неподатливую кожаную юбку, обнажая узоры на подвязках чулок. - Боюсь, это вы не слишком хорошо представляете вашу роль в моем сне...

Ее рука на моем запястья разжалась, а сама она расхохоталась, показав белые острые зубы.

- В вашем сне?..

За ее спиной скомкалась тяжелая тень, вынырнула мужская рука, обильно поросшая черным волосом, обхватила комиссаршу и дернула к себе. Заливаясь смехом, комиссарша завалилась назад вместе со стулом, уже растворяясь, пропадая...

Лишь мелькнули ее длинные голые ноги, и я остался один.

В темноте под закрытыми глазами. Где-то за головой, отделенные плохо подогнанным стеклом, хрипели пьяные дезертиры. Словно почувствовав, что мой сон уже испорчен безвозвратно, песня сошла на нет.

- Этот у себя? - раздался новый голос.

- Ага.

Пение возобновилось, а по доскам крыльца затопали сапоги. Наверно, даже две пары. Хлопнула дверь. Вот и еще за кем-то пришли...

Я лежал в простынях, которые не меняли уже третью ночь, и думал, какого черта меня дернуло сойти с поезда - здесь, в этом крошечном городишке?

Ну, два косых взгляда... Было, да. Ну и что? Это еще ничего не значит. Что я, раньше не ловил таких взглядов? И ничего, обходилось как-то. Теперь же...

Два дня. Два дня я пытался выбраться из этого проклятого городка, чтобы двигаться дальше на восток, - но увы. Поезда больше не проходили. Машин здесь отродясь не видывали. И даже лошадей нанять невозможно. Кажется, их здесь вообще не осталось...

За дверью монотонно, как погребальный колокол, бухали тяжелые солдатские сапоги, приближаясь по длинному коридору. Казалось, это никогда не кончится. Как и мое пребывание здесь. Начинался мой третий день в этом городке, и отчего-то казалось мне, что и сегодня ничего не изменится. И завтра...

Ведь совершенно же не собирался здесь останавливаться! И словно черт дернул. Мгновенное помутнение какое-то. И вот... Застрял. Намертво.

В голове было чисто и свежо, дневная рутина и бред новых порядков еще не захламили ее, и мысли текли каким-то совершенно фантастическим ручейком, какие бывают лишь во время дремы или сразу после сна. Казалось мне, что Бог все же существует. И мало того, что существует, так еще и все обо мне знает. И, что самое неприятное, есть у него какие-то планы, касающиеся лично меня. Именно меня... И даже не Бог это вовсе, а большие небесные жернова, затягивающие ниточки судеб, спутывающие их и перекручивающие, все туже и туже, - пока какие-то из них не рвутся и не разлетаются шелковистыми щетинками...

Сапоги остановились точно за моей дверью. По дереву громко стукнули костяшки пальцев.

- Гражданин, откройте!

Сонливость слетела в один миг. Я скинул одеяло и сел на кровати, судорожно озираясь. Справа молотили в дверь. Двое, а может быть и больше. Слева окно, но за ним, вокруг крылечка, расселись пьяные дезертиры, каким-то чудным образом сожительствующие с нынешней властью в полном согласии и взаимопонимании...

- Да отойди ты...

В дверь тяжело ударило, слабенький замочек вылетел из косяка, дверь распахнулась. В комнату вошли два солдата с красными ленточками в петлицах и с винтовками за спиной. У одного к винтовке зачем-то был примкнут штык.

- Вставайте, гражданин.

- Зачем? - тупо проговорил я.

Собраться с мыслями никак не получалось. Зачем я им? Путешествовал я под вымышленным именем, и под ним же и зарегистрировался здесь. Была у меня бумажка, оформленная на это имя, и оформленная по всем правилам этой странной новой власти. Кому я мог понадобиться - человек несуществующий, никому здесь не знакомый, вообще случайно, проездом очутившийся в этом богом забытом городишке?

- К коменданту. Пройдемте.


***


Может быть, оттого, что вели меня под охраной, но вновь охватило меня чувство странной отчужденности. От моих конвоиров, пропахших дешевой махоркой. От людей, бредущих навстречу и косящихся на меня, как на цепного медведя меж двух цыган. От всего этого городка... Вновь казалось мне, что все люди вокруг меня - части чего-то большего, спаянные воедино невидимыми нитями, куски единого странного существа. И только я чужероден здесь. И от этих невидимых нитей, пронзивших воздух липкими паутинками, холодит у меня в висках, а в голове тяжело и вязко.

Словно снова был я в столицах, с их странно спертым не воздухом даже, но атмосферой. Именно там впервые охватило меня это ощущение, а потом усиливалось с каждым днем. Это тоже была одна из причин моего бегства, хотя я ни за что не решился бы куму-то сказать об этом. Может быть, решающая причина...

Еще вчера этого чувства не было. Два месяца я надеялся, что расстался с этой напастью навсегда. Оставил в прошлом, вместе с пьяными матросами и боевитыми комиссашрами, которые у меня упрямо вязались воедино с этой душной атмосферой столиц, - особенно комиссарши. Я почти поверил в это, так хотелось мне избавиться от этой странной напасти.

Мы вышли на площадь. На рассветном небе чернел купол церкви со сбитым крестом, у входа суетились люди в солдатских шинелях и с винтовками, но мы свернули к ратуше. Прошли в высокую и тяжелую дверь с блестящей медной ручкой, но разбитым стеклом; по когда-то красной ковровой дорожке, ныне похожей на серую половую тряпку, поднялись на второй этаж. Мои сопровождающие остались с караульным, мне же пришлось войти к кабинет.

Комендант, крупный мужчина с сухим лицом и безжизненными глазами, сидел за столом, заваленным бумагами.

- Имеете при себе какие-нибудь законные документы?

Я вздохнул и сунул руку во внутренний карман плаща. Протянул ему бумажку со своим новым именем. Еще месяц назад имени такого не существовало в природе, но выписана справка была по всем правилам. Печать настоящая, и даже подпись народного комиссара.

- Петр Саныч Некитаев... - пробормотал комендант, пробежав ее глазами. Сверился с какой-то бумажкой на столе. - Да. Все точно, Петр Саныч... - Он поднял на меня глаза и улыбнулся. Вежливо, по-деловому, почти по-приятельски. Так, как улыбаются эти господа из чрезвычайки, когда...

Его левая рука нырнула под стол, я вздрогнул, обмирая, понимая, что надо броситься к двери, что еще не все потеряно, - но чувствуя, что тело налилось камнем и не сдвинется ни за что на свете. А рука уже вынырнула. С конвертом из хорошей плотной бумаги.

- Это вам, Петр Саныч.

Стараясь сохранять хотя бы видимость душевного равновесия, а протянул руку и взял конверт. Еще не понимая, какое тут может быть недоразумение, но понимая, что без недоразумения тут не обошлось.

Вот хотя бы инициалы. За этими П. А. могут скрываться самые разные имена, от Порфирия Алексеевича до Поликарпия Авксентьича. Да кто угодно, и... Нет-нет. Он же назвал меня по имени-отчеству, и это же самое имя-отчество зачитывал со своей бумажки... В голове заворочалась странная, как младенцы в кунсткамере, мысль, что за то время, пока я ехал из первопрестольной с этой бумажкой, я и в самом деле стал Петром Александровичем. Обрюзг биографией, пророс памятью в чьих-то головах, и вот теперь...

Тут мой взгляд упал на дату отправления, и я почувствовал, как кровь отливает от моего лица.

Семнадцатое апреля! Такого просто не могло быть! Сегодня двадцать девятое, а...

- А...

- Что? - он вскинул на меня глаза. Очень внимательные и, мне показалось, злые. - Что-то не так? Запоздали с доставкой?

- Нет-нет, ничего.

Я постарался улыбнуться. Он тяжело вздохнул, все разглядывая меня. Пододвинул ко мне журнал с зелеными засаленными страницами. Чернильницу с пером. Ткнул пальцем:

- Вот тут распишитесь.

Я посмотрел на его палец, упершийся в бумагу. Под ногтем чернела грязь. Под пальцем, на листе, были и изысканные каллиграфические росчерки, и каракули реальных училищ, и просто размашистые крестьянские крестики. Я взял перо, начал выводить инициал... О, господи! Чуть не расписался своей настоящей подписью!

Я невольно вскинул глаза - и встретился с его внимательным взглядом. Очень захотелось сглотнуть, слюна буквально заполнила рот. Но я почти услышал, как это будет: громко, гулко. Испуганно.

Еле сдерживая позыв сглотнуть, очень стараясь, чтобы не дрожала рука, я вывел свои новые имя и фамилию, тут же сочинил красивый росчерк. Медленно и очень старательно опустил перо в чернильницу, и только тогда рискнул поднять глаза на коменданта.

Он все еще внимательно смотрел на меня. Не глядя в журнал, развернул его к себе. Быстро скользнул глазами и захлопнул, даже не позаботившись проложить промокашкой.

- У меня все, товарищ, - сказал он.

Я кивнул, что-то выдавил на прощанье, не очень-то соображая. Стараясь ничего не задеть - тело было как чужое, - я дошагал до двери, вышел и плотно прикрыл дверь.

Поднял руку с письмом. Пальцы вспотели и липли к бумаге. Печать была интересная: именная. Кажется, даже перстнем запечатывали. По всей видимости, драгоценный камень, - инициалы скомкали, чтобы уместить на крошечную печатку. В один символ попытались слить несколько букв. Разобрать этот вензель было едва ли возможно - только "i" угадывалось точно. При желании же можно было найти тут и "а", и "у". По крайней мере, в том состоянии, в каком сейчас был я, разгадать этот иероглиф было выше моих сил. Руки тряслись.

Я перевернул письмо и еще раз проверил дату. Нет, глаза не подвели меня. Так и есть, семнадцатое апреля. Я решительно взломал печать и вскрыл конверт. Там оказался всего один небольшой листок, сложенный вдвое. Чувствуя, как в животе сворачивается окоченевшая змея, я развернул лист.

Сим удостоверяется, что вы извещены о нижеследующем.

В полном соответствии с революционной целесообразностью, законами военного времени и чрезвычайными обстоятельствами, вы подлежите расстрелу как контрреволюционный элемент. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит, будет приведен в исполнение 1 мая сего года в нас. пункте Кыштым. Вам требуется обеспечить личную явку на центральную площадь, к зданию бывшей городской церкви на рассвете.

При себе иметь холщовый мешок в рост человека.

Неявка будет расценена как уклонение от помощи законной власти Советской России и карается по всей строгости революционных законов.

Ниже, покрытое печатью и размашистой росписью, шло стандартное "Военный комисс..."

Письмо выскользнуло у меня из пальцев. К счастью, спикировало оно не на заплеванный пол, а на пустой столик секретаря у двери.

Караульный что-то спросил.

- Что? - запоздало среагировал я.

- Махорочки не будет, товарищ? - поинтересовался караульный.

Он покосился на лист на столе, и я невольно накрыл письмо конвертом. Похлопал себя по карманам, потом сообразил, что самокруток не курю, только папиросы, но и те кончились еще вчера. Я помотал головой, забрал конверт с письмом, сделал шаг к выходу...

Остановился.

Еще раз посмотрел на лист в руке. Перечитал. Строчки прыгали перед глазами. Аккуратные и даже, по-своему, вежливые.

Но так же не может быть! Такого просто не может быть.

Никогда, если угодно...

Я развернулся и решительно вернулся к двери кабинета. Караульный не возражал. Едва скрипнула дверь, комендант вскинул на меня глаза:

- Почему без стука?! А, это опять вы... Что-то не так?

Я шагнул к столу, протягивая письмо:

- Тут написано...

Рука сама собой замерла на полпути.

Я пытался разглядеть смешливые искорки в его глазах, уже сам готов был растянуть губы в самой вежливой моей улыбке - как же, весьма милая шутка! Ха-ха-ха! В самом деле, ужасно забавно и даже, в какой-то мере, великодушно. В Северной Пальмире накокаиненные молокососы, затянутые в черную кожу, имеют обыкновение шутить куда как круче. Вот только...

Он лишь устало и обречено покачал головой, как вол, завидевший новый воз.

- Опять требуется обеспечить организационную поддержку?.. У меня так скоро ни людей не останется, ни патронов...

Он вздохнул и протянул руку за письмом. Сильную, мозолистую, с черными полосками под ногтями. И только сейчас мне пришло в голову: почему у него, при его-то должности, под ногтями грязь? Черная, густая. Черноземная.

Я отдернул руку с письмом.

- Что такое? - нахмурился он.

- Пожалуй, я справлюсь своими силами.

Он смерил меня хмурым взглядом. Потом медленно подкрутил ус, все буравя меня своими серыми глазами, и вдруг подобрел лицом.

- Вот! Все бы так чувствовали револьюцонную целесообразность!

Я кивнул. Развернулся и на негнущихся ногах двинулся к двери. Спиной чувствуя, что едва я отвернулся от него, все его напускное воодушевление как корова языком слизнула. Взгляд буравил меня между плеч, пока я открывал дверь, пока закрывал, и даже через нее. Мне казалось, что я чувствовал его, даже когда, горбясь и спотыкаясь, сбегал по лестнице...


***


Я выскочил из ратуши, втянул свежий утренний воздух, поднял голову к золотому куполу церкви, высившейся через площадь напротив, - но крест был сорван, и легче не становилось. Голову стягивало тугим обручем, путая мысли. Но это была не головная боль, что-то другое... но такое знакомое. Ей богу, уж лучше бы это была головная боль, обычная головная боль...

Опять эта тяжесть, что душила меня последние годы в обеих столицах. Что в северной, что в купеческой. В них обоих я не мог найти себе места, изнывая от спертости - от которой не избавляла ни гроза, ни ледяной зимний ветер. Что-то давило на мысли, погружая в странное оцепенение, похожее на кошмарный сон, когда что-то понимаешь, но не можешь противиться чужой воле, непонятно откуда взявшейся... Я тряхнул головой, выталкивая это из себя, и на миг стало легче.

И тут же заметил ее.

Господи... И сюда уже добрались...

Среди солдатских шинелей у церкви чернела кожаная куртка. За спинами дезертиров стояла и курила комиссарша. Почти копия той, что была во сне, только черные волосы острижены короче, в "каре" по новой моде; и без черной бархотки на шее.

Солдаты теперь не суетились. Выстроившись в ряд перед боковой стеной церкви, они целились в попа. Он замер у стены, в черной длинной рясе, с окладистой русой бородой. Но на его лице был не страх, не отчаяние, даже не злость - удивление.

- Гриня, сющенок чумазый... - бормотал он, глядя на крайнего в ряду солдат, будто видел призрак. - Гринька, ах ты балбес беспорточный, да неужто ж у тебя поднимется рука против родной-то крови?..

Белобрысый парень хватал ртом воздух, чуть не падая в обморок, стискивал винтовку побелевшими пальцами. Убегал взглядом от попа, пытался зацепиться за товарищей - но те старательно не замечали, целиком сосредоточившись на своих винтовках.

Комиссарша стояла за спинами солдат, но смотрела не на них, не на попа, - на меня. В ее пальцах дымилась тонкая папироска, а глаза буравили меня, и на лице ее застыло какое-то не то недоумение, не то даже обида...

Тяжелые обручи сомкнулись вокруг моей головы сильнее... а когда я пришел в себя - очнулся рывком, будто вынырнув из сна, - обнаружил, что стою опершись рукой на стену, а из памяти как вырвали кусок.

Несколько секунд пропали из моей жизни. И грызла меня странная обида, которой, если трезво подумать, неоткуда было взяться, что виной провалу в памяти не обострившийся приступ странной болезни, владеющей мной, - а чья-то злая воля. Словно украл кто-то несколько мгновений моей памяти. Моей жизни. Просто взял их из головы, чтобы посмотреть, да и забыл вернуть. Или не захотел.

Я потер виски, осторожно обернулся. Хотел взглянуть, что творится по ту сторону площади, но странно боялся встретиться взглядом с комиссаршей.

К счастью, она больше не смотрела на меня. Она глядела в спину белобрысого солдатика, готового свалиться в обморок, и лицо комиссарши презрительно кривилась. В ее чертах проскользнуло что-то жесткое... и, черт бы ее побрал, каким-то образом это вызвало у меня новый приступ. Я почувствовал, как невидимые паутинки, давящие на голову, вновь натянулись, пытаясь утащить меня куда-то... К счастью, на этот раз приступ оказался слабее. Я сумел совладать с ним.

Комиссарша не проронила ни слова, как стояла за спиной белобрысого, так и стояла, белобрысый солдатик даже не мог видеть ее глаз, ее лица, - но вздрогнул как от окрика. Его лицо вылиняло, утеряв всякое выражение. С лицом манекена, угловатыми движениями ярмарочной марионетки он выпрямил спину, расправил плечи. Отставил правую ногу назад, левую чуть вперед. Вскинул ружье и вжал приклад в плечо.

Его товарищи, забыв про дымящиеся в зубах окурки, проделали то же самое.

- Прости вас бог... - бормотал поп, осеняя их одним крестным знамением за другим - Прости вас...

- Товсь! - приказала комиссарша.

Вжав голову в плечи, я отвернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Свернул за угол ратуши и почти побежал, желая быстрее пропасть отсюда. Раствориться в сумрачном проулке, в стайке голубей, копошащихся на краю мостовой; в этом теплом весеннем воздухе, наполненном запахами зеленой жизни, обретающей силу после зимней смерти...

- Пли!

Воздух сотряс грохот выстрелов, запрыгал рикошетом по площади между церковью и ратушей, между стен проулка. Вокруг меня суматошно захлопали голубиные крылья, уносясь вверх, прочь от каменной мостовой...


***


Чем дальше я уходил от ратуши и церкви, тем легче мне становилось. Странная тяжесть уходила из головы, и разбитые ручейки мыслей собирались в один поток, способный пробить брешь в бреду окружающего мира.

Все, хватит! Надо уходить. Убираться отсюда прочь. Нет машин, лошадей и поездов? Пешком. Пешком вдоль пути, насколько хватит сил, ведет же куда-нибудь эта дорога. Только забежать на постоялый двор. Сами вещи мне не так уж нужны, да и немного их у меня. саквояж почти пуст. К тому же я не уверен, что его еще не утащили. Сейчас и замок мало кого остановит, а уж без замка... Но там осталась еще и книга. Потертый томик, где на страницах раскорячились странные символы. Как оберег, она вытягивала меня из мутных вод нынешнего мироустройства.

Я повернул, огибая бывшую галантерейную лавку, - и что-то екнуло у меня в груди.

Человек, шедший за мной... Кожаный плащ с поднятым воротником, глубоко надвинутая кожаная кепка... Я прошел до переулка, повернул, двинулся вдоль стены дома, отсчитывая шаги. Когда насчитал двадцать пять, оглянулся.

Он все так же шел за мной. На миг наши взгляды встретились... У него были зеленые глаза рыси на охоте. Он тут же глянул в сторону, потом и вовсе остановился, стал прикуривать.

С молотящимся сердцем я отвернулся. Еще несколько раз оглядывался. День вступал в свои права, людей было все больше и больше; того с зелеными глазами и цепким взглядом хищника больше не было.

Да нет, нет... Надо успокоиться, взять себя в руки. Это все нервы. Всего лишь нервы.


***


Удивительно, но все вещи оказались на месте. Я вытащил потертый томик из-под подушки и сунул его в карман. Взял саквояж, шагнул к двери, лаская пальцами в кармане корешок...

Что-то заставило меня шагнуть к окну, занавешенному неказистыми занавесками, и чуть отогнуть краешек. Зеленоглазый тип в плаще стоял напротив, старательно раскуривая очередную самокрутку, вполоборота пялясь на крыльцо гостиницы, перед которым все звенела балалайка и горланили пьяные вдрызг дезертиры, сменявшие здесь друг друга весь день, как на боевом посту.

Я вышел из комнаты, прошел по коридору, спустился по лестнице на первый этаж, но свернул не к парадному входу, а к черному выходу. Все ускоряя шаги, уже почти бежал. Открыл дверь, бросился через маленькое крыльцо по узким ступеням...

И чуть не налетел на женщину. Из старорежимных, как сейчас говорят. Чопорно поджатые губы, белокурые волосы уложены в высокую причудливую прическу. Одета опрятно и хорошо, но странно. Одежда новая с иголочки, а сделана ужасно старомодно. Кажется, даже в детстве я не видел таких тяжелых юбок и жестких корсетов.

Лицо у нее было такое же старомодное. Не просто старорежимное, а из действительно давних времен, из прошлого века, сейчас таких лиц уж нет, остались на портретах годов двадцатых... От этого она сама казалась старше, и я с удивлением сообразил, что на самом деле она вовсе не стара. Я бы не решился сказать наверняка, сколько ей лет. Кожа чистая и гладкая, ни единой морщинки, так может выглядеть молоденькая женщина едва за двадцать - если бы не глаза, внимательные, умные, цепкие... голубовато-водянистые глаза столетнего спрута. И какое-то неприятное напряжение, разливающееся от нее вокруг. Ее цепкий взгляд вцепился в меня бульдожьей хваткой, забыв о малейшем приличии.

Я прижался к самым перилам, чтобы побыстрее сбежать вниз и разминуться с ней, - но женщина вдруг схватила меня за руку. Прохладные пальцы сжали мою ладонь... я вздрогнул, это было похоже на удар электрическим током. Меня всего как подсветили изнутри. Я почувствовал себя странно прозрачным, как часы со стеклянным корпусом, сквозь который видно все шестеренки, кружащиеся внутри, все пружинки, стопоры и противовесы, весь механизм...

Я выдернул руку, протиснулся мимо нее и пошел прочь, не оглядываясь. Господи, ну за что?! Только не привлекать внимания, только бы не привлечь ничьего внимания... Никаких скандалов, криков, разговоров. Только сумасшедших мне сейчас не доставало.

Я все же оглянулся, отойдя шагов на двадцать. Женщина стояла на крыльце и пристально глядела мне вслед.


***


Я кружил по городку, то и дело сворачивая и оглядываясь. Но того зеленоглазого типа с холодным волчьим взглядом больше не было. Я был готов к тому, что зеленоглазого мог сменить другой с таким же цепким взглядом, но никого не заметил.

Может быть, зря я поверил в дьявольское всесилие нынешних порядков? Необязательно, что он один из них. Может быть, из-за тонких черт моего лица этот тип решил, что я врач, и у меня в саквояже склянки с морфием? А может быть, это просто охотник на старорежимных богатеев, ударившихся в бега. В таком случае, его ждет неприятный сюрприз. Золотых цепочек и брильянтовых колье у меня нет. Всего лишь смена белья и цивильный костюм на смену этим солдатских штанам и кожаному плащу, - когда новый мир, со всеми его дикими нравами и бредовыми порядками, окажется за спиной...

Я замер, вслушиваясь. Далеко-далеко гудело. Свист выпускаемого пара, который не спутать ни с чем.

Я бросился бегом. Только бы успеть! Господи, только бы успеть...


***


Если бы два года назад кто-то сказал мне, что я буду стоять на богом забытом полустанке, в хрустящем плаще из грубой кожи, в офицерских сапогах и штанах со споротым галуном, в петлице у меня будет красная гвоздика - давно, впрочем, завядшая, - а в кармане плаща привычно разместится потертый томик государственной типографии, на ужасной желтой бумаге, со спотыкающейся и подпрыгивающей наборкой строк, с чудными символами, вписанными от руки, и расплывчатой синей печаткой "Для служебного пользования, экз. № 38" на криво склеенном картонном переплете...

Наверно, я посоветовал бы этому кому-то поменьше читать бульварной философии госпожи Блаватской и прочих господ Шпенглеров, а побольше работать руками, оставив все мысли о вечном тем, кто умеет их думать.

Однако прошло два года, и я стоял, в одежде с чужого плеча, и, увы, именно на богом забытом полустанке. Но теперь, словно гудок приближающегося паровоза сдул пелену с моих глаз, я понял, что вполне мог бы покинуть городишко даже без машин и без лошадей, не прибегая к пешим походам вдоль путей. Вдали у разъезда, где блестели на солнце несколько слившихся путей, возле будки стрелочника стояла дрезина.

За верхушками елей вилась далеко вверх черная нить угольного дыма, снова засвистел гудок. С нетерпением я ждал, когда из-за елей на изгибе дороги покажется чугунный лоб паровоза. По привычке сунув руку в карман, лаская пальцами корешок томика. Лет десять назад этот томик побывал в тысячах верст отсюда. Искренне надеюсь, что этот томик побывает в тех местах еще раз...

Когда-то - два года и вечность тому назад - я даже хотел сделать фильму об этом. О тех, кто ехал на другой конец света, почти в другой мир - драться за то, что им дорого... Когда-то. Не сделаю уже, видимо, никогда. Кому? Этим, теперешним, щедрыми кусками скармливающим немцам свою страну?..

Чем громче гремели рельсы, чем ближе чернел выпуклый нос паровоза, тем быстрее мою радость размывал тревожный холодок. Над паровозом, растянувшись на двух шестах-рожках, полощась на ветру, спешила ко мне кумачовая растяжка с белоснежными буквами, от которых мне показалось, что утром я был не так уж неправ. Бог есть, и не только все обо мне знает, но даже нашел время подмигнуть. "Нет границ для мировой революции!" - радостно неслось ко мне над верхушками елей.

Летело легко и быстро. За паровозом трясся всего один вагон. Замечательный вагон первого класса. Свистя и сбрасывая скорость, паровоз встал.

Ну, что ж... Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Я сунул руку за борт плаща, во внутренний карман. Нащупал краешек бумажки, в которой удостоверялось, что я не какая-нибудь шантрапа, а Петр Алексеевич Некитаев, имеющий предписание наркома по культуре... Не доставая, лишь теребя краешек, чтобы с достоинством достать бумажку, когда понадобится, я шагнул к вагону.

- В сторону, товарищ! - вылез из вагона матрос.

Настоящий матрос: в застегнутом, по всей форме, бушлате, в бескозырке, ровно надвинутой на лоб, с серебристыми якорьками балтийского флота. Опоясанный крест-накрест лентами винтовочных патронов, к лоснящейся от смазки винтовке примкнут штык. Как шлагбаумом, оттеснил ею меня от входа.

Из вагона вышел еще одни матрос, точная копия первого, только встал по другую сторону от входа. А следом за ним...

Тело стало какое-то легкое и чужое. Как и весь мир вокруг. Комиссарша из моего сна вышла из вагона, оправляя кожаную курточку. Те же длинные черные волосы, забранные шпильками в хитроумную прическу, те же ярко-голубые глаза без тени сомнения.

Увидела меня, улыбнулась. Погрозила пальчиком, как шаловливому ребенку:

- Самый опасный враг, товарищ, это червоточинка сомнения внутри каждого из нас.

На подворачивающихся ногах я попятился от нее прочь. Она уже не смотрела на меня. Встречала двух мальчиков, лет двенадцати. Скромно, но хорошо одетые. Миленькие рожицы, тщательно расчесанные чубчики и совершенное смирение в глазах. Вышли за комиссаршей, точно два мышонка. Два покорных, давно привыкших к рукам лабораторных мышонка...

Как зачарованный, я смотрел на них. Чем-то неуловимо напомнили мне того белобрысого паренька у церкви, никак не желавшего стрелять в попа, пока вдруг не наполнился ломаными движениями марионетки...

Из темноты вагона к окну прильнуло лицо. Горбатый и кривой нос, блестящие черные глаза, густая щетина, отдающая синевой, - и злой, как у цепного пса, взгляд горца... Я шарахнулся прочь от вагона, но лица уже пропало. Растворилось в темноте вагона так же быстро, как и появилось.

Если вообще было. Я провел рукой по волосам, горячим от солнца. Может быть, показалось?


окончание
на главную