Иван Тропов

на главную
Клан быка


Часть первая

“ЛЕГКОЙ СМЕРТИ!”


Сначала была козлиная морда.

Но не обычная, а какая-то странная: большая и приплюснутая, словно карнавальная маска. Один рог наполовину отбит, в ухе болтается золотое кольцо.

— Ну что, браток? — с сочувствием покивала морда. — Попал, да?

Леха помотал головой, прогоняя наваждение. В самом деле, попал... Это чем же вчера день закончился, если утром до говорящих козлов дошел!

Особенно противна была жиденькая седая бородка, свалявшаяся от грязи. И воняет от этого козла...

— Слышь, ты, бычара! — нахмурился козел. — Фильтруй базар, да?

Морда оскалилась, показав зубы. Крупные, но сточенные и гнилые. Из пасти дохнуло таким смрадом...

Леха дернулся назад, подальше. Вот ведь кошмарчик! И не пропадает никак. Леха поднял руки, чтобы потереть лицо и окончательно проснуться, прогнать это странное наваждение. Но руки...

Не то чтобы руки не слушались. Нет, очень даже слушались. Вот только... Леха поморгал, разглядывая то, что ощущал как руки.

— Привыкай, — снова вполне миролюбиво сказал козел. — Ниче, жизнь еще и не так раскорячит.

Руки...

Честно говоря, это были не совсем руки. Передние ноги то ли коня, то ли быка. Сгибались они совсем не так, как человеческие руки. Не вперед, а куда-то под живот. Глаза ими не протереть.

А с непротертыми глазами паршиво. Само по себе наваждение развеиваться не собиралось. По-прежнему в теле какого-то скота, а настырный козел все так же дышит прямо в лицо чем-то помоечным.

— Ну ты, парнокопытное! — зашипел козел сквозь зубы. — Достал, да?! Я — сатир! Усек? И следи за грызлом! А то по рогам огребешь.

Сатир угрожающе всхрапнул, но взял себя в руки.

— Ладно, — смилостивился он. — Показываю один раз. Вот тут надавливаешь, чтобы управлять речевой чувствительностью.

Он ткнул в сгиб лехиной ноги.

— Чем управлять? — нахмурился Леха.

Офигеть. Галлюцинация, да еще такая буйная...

— Ах ты, тормоз, — вздохнул сатир. — Ну вот подумай теперь что-нибудь!

Леха нервно сглотнул. Что-то слишком долго это все для бреда. Слишком связно, слишком логично. И сознание — вполне чистое...

А вдруг это — не пройдет?

Вдруг это — насовсем?!

— Ну, что? — нетерпеливо спросил сатир. — Уже подумал?

— Да...

Кажется, что-то прояснялось. Не только про речевой контроль. Всплывало мелкими кусочками из памяти, все быстрее. Но... это что-то было настолько дурацким, настолько невозможным... Мысли путались и разбегались.

— За что попал-то?

— Попал?.. — на автопилоте повторил Леха, изо всех сил пытаясь понять, что же происходит. — За что?..

И тут вспомнил. Все. Сразу.

Леха застонал и повалился на землю.



...Москву заносило с самого утра.

Небо затянуло сплошным пологом облаков, где взглядом не за что зацепиться, и из этого моря небесной простокваши валились хлопья мокрого снега. Засыпали крыши домов, облепляли пешеходов, таяли на тротуарах и на дороге, превращаясь в кашу изо льда и грязи.

В воздухе мешались сырость и тоска, радио несло какую-то муть... Леха протянул руку и отключил автомагнитолу, но легче не стало. Со всех сторон тарахтели двигатели, выхлопные трубы выбрасывали клубы сизого пара. Где-то впереди случилась авария, и эта сторона шоссе встала. Длинная цепь машин, конец которой терялся где-то за пеленой снега.

От всего этого странное чувство нереальности, отчужденности от всего этого мира стало еще сильнее.

Прошло уже два месяца, как сменил казенный камуфляж на джинсы и старую добрую косуху. Вот только тот парень, что три года назад весело гулял в этих джинсах и косухе по городу — своему городу! — этот парень почему-то никак не хотел возвращаться...

Все вокруг вроде бы знакомое — и все-таки непривычное. Странное. Чужое.

Все эти люди вокруг, странно расслабленные, рассеянные... мягкотелые. Равнодушно ползущие куда-то по своей маленькой жизни... зачем? для чего?

Не понять.

Леха вздохнул. Два месяца уже просто так шлялся по этому городу, ничем не занимаясь. Катался на своей старенькой “девятке” куда глаза глядят. Смотрел на этих людей, пытался влиться в эту жизнь — и не мог.

Иногда подвозил кого-то — не из-за денег, нет, просто хотелось, чтобы кто-то сидел рядом. Послушать, что они говорят. Чем живут. Проникнуться этой жизнью...

И никак не мог.

И еще это чертово простоквашное небо сегодня. И вставшая намертво череда машин...

Эх, убраться бы отсюда прочь...

От всего этого... Далеко-далеко... Надолго...

А лучше — навсегда. В совершенно другой мир...

Наконец-то машины впереди сдвинулись с места. Стало свободнее, и Леха тут же выбился в крайний ряд — не ровен час, опять встанут! — и на первом же перекрестке свернул к центру. Справа пошло длинное новое здание: дорогая гранитная отделка, огромные затемненные стеклопакеты, монументальная дверь в два человеческих роста...

И человек, за которого взгляд невольно зацепился.

Мужчина. Вроде бы такой же, как все они, эти люди вокруг — и все же иной, выпадающий из всей этой толпы. Будто бы посреди негатива, где все цвета вывернуты наизнанку, так что сразу и не узнаешь, — вдруг нормальное человеческое лицо, с белой кожей и черными глазами.

Может быть, из-за выражения? Какое-то едва заметное удивление — не чем-то конкретным, а всем, что вокруг, всем этим потоком жизни, где не находишь себе места...

Мужчина замер на самом краю тротуара, но не пытался перебежать дорогу. Ловит такси?

Лет тридцати, среднего роста. Мягкие черты лица, такие же мягкие серые глаза. В длинном кашемировом пальто, на шее шелковое кашне. Да, такие катаются на такси... вот только шапка не соответствует. Обтягивающая голову черная вязанка, самого дешевого пошиба. Да еще с какой-то дурацкой эмблемой прямо на лбу.

Наверно, эта вязанка и решила все. Так по-дурацки контрастировала с остальной его одеждой, и из-за этого мужчина казался еще растеряннее, еще неприкаяннее...

Подчиняясь какому-то внезапному импульсу — словно увидел старого приятеля! — Леха вывернул руль, вырываясь их потока, нырнул к самому бордюру, резко сбрасывая скорость. Иначе никак. Уже почти поравнялся с мужчиной, рядом с ним не затормозить. Даже так на несколько метров дальше получится...

Мужчина, словно только того и ждал, шагнул вперед. Прямо под колеса!

Леха утопил педаль тормоза, где-то под днищем взвизгнули шины. Дернуло, на глаза рванулось лобовое стекло, руль врезался в грудь — но машина остановилась вовремя. Мужчину едва ударило. Он даже не упал, лишь потерял равновесие и шлепнул ладонями по капоту.

Леха зашипел сквозь зубы, с трудом сдерживаясь, чтобы не выматериться. Обалдел он, что ли?!

А мужчина задумчиво глядел сквозь лобовое стекло. Кажется, даже не испугался. Псих! Нашел, когда дорогу перебегать!

Леха подождал, но мужчина не двигался дальше. Так и замер перед машиной. И дорогу не перебегал, и обратно на тротуар не возвращался.

Неужели он все-таки ловил машину — таким странным способом, чуть не стоившим ему двух сломанных бедер?..

Леха вздохнул, перегнулся через правое сиденье и приспустил стекло.

— Подвезти?

Мужчина наконец-то ожил. Медленно обошел машину, подошел к правой дверце. Пригнулся, заглядывая в приспущенное стекло — но ничего не сказал. Просто глядел в машину.

Вблизи лицо у него оказалось бледное-бледное, почти серое. Можно подумать, целый год просидел в подвале, ни разу не вылезая под солнечные лучи.

Леха выдавил ободряющую улыбку.

— Вам куда?

— Куда... — медленно повторил мужчина, нахмурившись.

Спиртным от него не воняло, но его губы еле двигались. Словно разговаривал в последний раз он тоже пару лет назад.

— Куда... — снова повторил он.

Кажется, этот простейший вопрос всерьез его озадачил. Ну, точно псих...

— В кафе, — наконец решил человек, распахнул дверцу и неловко забрался в машину.

Повеяло запахом, от которого сразу же стало неуютно, — больницей, что ли? Этот странный запах медикаментов, хлорки и диетического питания.

Ладно, всякое в жизни бывает! Леха тронул машину, выворачивая от обочины.

— Вам как, просто кафе или с живописным видом?

Мужчина медленно оглянулся. Задумчиво поморгал, словно никак не мог оторваться от каких-то своих мыслей, и так же медленно кивнул.

— С живописным.

Он еще немного подумал и стянул с головы черную вязанку. Под шапочкой оказался совершенно лысый череп. И свежие, едва-едва схватившиеся швы, с еще не рассосавшимися стяжками нити, — длинные, через всю голову.

О господи... чем же его так?!

Какая-нибудь опухоль мозга? Да, тут станешь психом. Леха ободряюще улыбнулся — и мужчина наконец-то ответил вежливой улыбкой.

— С живописным видом и... и лучше всего рядом с какой-нибудь многоэтажкой, — робко попросил он. — Если можно...

Руки на руле дрогнули, “девятка” вильнула, но Леха тут же выровнял ее. Покосился на парня уже без всякой улыбки: шутки у него такие черные?

Но нет, мужчина уже не улыбался. Если и шутил, то играл безупречно...

Леха стиснул зубы, играя желваками. Да, повезло с попутчиком. Хотел приятное человеку сделать... Самоубийца хренов! И так погода хоть вешайся, так еще и этот остряк-самоучка...



Сошлись на Штукадюймовочке.

Ну, официально-то это безобразие числилось как памятник Новой России. Но почему-то официальное название не прижилось.

Может быть, потому, что из-под рук горского ваятеля Новая Россия вышла стометровым бронзовым мужиком: нескладным, с близко сдвинутыми свинячьими глазками и утиным носом, в непонятного кроя деловом костюмчике и с компьютером под мышкой.

Причем не ноутбук, а планшетка. И нес ее человек очень странно — экраном не внутрь, а наружу. На узкой рамке вокруг экрана даже клавиши со стрелками есть. Бронзовый истукан придерживал планшетку снизу, и расслабленный большой палец завис как раз над той клавишей, что со стрелкой назад. Жаль, изображения на экране не было. Поленился горский ваятель...

Хотя говорят, не для того планшетка была взята вместо ноутбука. И экраном не просто так вывернута наружу. И кнопочки не просто так. На рамке еще планировали и название фирмы дать — да в цене не сошлись... Слишком много захотели. Экран-то получился самый крупный в мире, дюймов под тысячу. Самсунг отдыхает, Сони нервно курит на лестнице, Эл-Джи удавилась от зависти...

Впрочем, странного пассажира соблазнило не это безымянное великолепие, а голова истукана. Голова у Новой России пустая. Левый глаз застеклен, за ним — крошечное кафе. В правом — балкон, смахивающий на чирей, там смотровая площадка: “Взгляните на Москву из России!”

Мужчина прилип к стеклу дверцы и все глядел, глядел туда...

Впереди уже показалась бронзовая лысина Новой России, и тут он что-то тихо сказал.

— Что? — не расслышал Леха.

Мужчина повернулся. Глаза у него были... дикие — это очень мягко сказать.

— Как они могут жить... — пробормотал он, глядя куда-то сквозь Леху. — Улыбаться... Радоваться... Смеяться... Как они могут?..

Леха тяжело вздохнул и уставился на дорогу.

Вот тебе и поговорили. Вот тебе и помощь, чтобы лучше влиться в этот непонятный гражданский мир, ползущий куда-то к одному ему ведомой цели...

Зря все-таки решил его подвезти. Но ничего, почти приехали. Еще минута...

Переключился светофор, и пришлось встать. Слева по зебре пошел класс школьников. Первоклассники, от силы второклашки. Карапузы карапузами. Впереди и позади шли две упитанные тетки, подняв красные флажки. И тут пассажира прорвало:

— Маленькие ублюдки! — зашипел он, и его руки, все это время безжизненно лежавшие на коленях, сжались в кулаки. — Маленькие гребаные ублюдки!

Леха открыл рот, но так ничего и не сказал. А что тут скажешь?

— Писклявые твари! — все выплевывал мужчина в лобовое стекло, за которым шли карапузы. — Тупые злобные твари...

Леха поглядел на мужчину, перевел взгляд на карапузов, уходящих на правый тротуар — одна девочка радостно улыбнулась и помахала рукой, дурачась, — и снова на мужчину.

Он тоже повернулся к Лехе.

— Знаете, почему у них такой невинный вид? Беззащитный... — сказал он, прищурившись.

Леха покосился вперед — метров двести до бронзового истукана осталось, можно и потерпеть — и нейтрально пожал плечами.

— Маскируются, — доверительно сообщил мужчина. — Если бы эти маленькие твари выглядели такими, какие они на самом деле, внутри... — он постучал пальцем себе по лбу, показывая, где именно внутри, — их бы убивали. Сразу после рождения.

Леха медленно втянул воздух через ноздри, уставившись на дорогу. Тронул машину вперед.

Пассажир еще что-то говорил, но Леха старался не слушать.

Спокойно, спокойно, уже почти приехали...

Вот и все!

Леха вжал тормоз, машину дернуло туда-сюда.

— Приехали!

Давненько он не произносил это слово с таким удовольствием!

Мужчина вздохнул и полез во внутренний карман.

— Да не надо, — сказал Леха. — Идите...

Ну давай же, давай! Иди уже!

Мужчина вылез, но не спешил захлопывать дверцу. Так и стоял, взявшись за ручку, пригнувшись к машине и глядя внутрь, ловя Лехины глаза. И в его лице...

Он все смотрел, ничего не говоря, и в его лице что-то творилось.

Леха вздохнул. Псих-то он псих, но тоже человек...

— Не нравится? — спросил Леха, кивнув на бронзового истукана за спиной мужчины. — До другого кафе подбросить?

Бывает, нужно человеку выговориться. Пусть и бред, но вот нужно. Очень нужно...

— Нет-нет, все нормально! — Мужчина выдавил улыбку. — Все хорошо. Теперь все будет хорошо. Спасибо вам, вы... я...

Он сглотнул, на его глазах заблестели слезы. Можно подумать, его не до кафе довезли, а облагодетельствовали на всю жизнь. Все, пора завязывать с этим цирком!

— Удачи, — сказал Леха.

Потянулся через сиденье, намекая, что неплохо бы наконец закрыть дверь. Но мужчина не заметил.

— Спасибо, — пробормотал он, все стискивая ручку дверцы. — Вы... вы... я... вы... — он хотел что-то сказать, но никак не находил слов.

Леха замер, растянувшись над правым сиденьем, кончиками пальцев дотянувшись до ручки с внутренней стороны. Неудобно в такой позе, но не захлопнешь же дверцу перед носом у человека, который хочет тебя поблагодарить! Явно до глубины души. Настолько, что вон, даже слов не находит...

Мужчина моргнул, сгоняя с глаз выступившие слезинки. Растроганно шмыгнул носом и вдруг выпалил:

— Легкой смерти! — Захлопнул дверцу и быстро пошел прочь, не оборачиваясь.

Леха зарычал. Вот сука! С ним как с человеком, а он... Кулаки сжались так, что ногти резали кожу ладоней. Хотелось вылететь следом и...

Спокойно, спокойно. Это всего лишь псих... Странный безобидный псих.

Но как же хотелось догнать и обломать козлу рога! Это же надо — “легкой смерти”... Вот сука...

Леха раздраженно тронулся, сразу разгоняясь и вливаясь в поток машин. К черту и этого психа, и этого бронзового истукана, и вообще... Прочь отсюда, и забыть обо всем этом! И поскорее!



Через пять минут уже въезжал на мост. Слева, за изгибом реки, снова показался Штукадюймовочка. Где-то там, в бронзовой голове, пил кофе этот псих...

Чертов памятник! Глаза бы его не видели! Леха поджал газу.

Впереди неторопливо полз огромный черный джип с затемненными до черноты стеклами и выключенной синей мигалкой на крыше. Леха пошел в обгон...

А глаза сами собой скосились влево. На бронзовый профиль Новой России. От него отделился крошечный силуэт и, раскинув черные руки-черточки, словно пытался взлететь, помчался вниз, все быстрее и быстрее...

Не в силах оторвать взгляд, Леха следил за этим крошечным силуэтом. Потому что это... это же...

Сработало боковое зрение: кто-то мчался прямо навстречу!

Пересекая двойную разделительную, с противоположной полосы летел навстречу оранжевый кабриолет с ядовито-лимонным верхом, по-европейски крошечный. На заднем сиденье маленькая девчушка, лет трех от силы, взобравшись на сиденье с ногами, глядела куда-то влево, в сторону Новой России, и тыкала в стекло пальчиком. Маленький рот открыт, она что-то говорила... Женщина за рулем смотрела туда же. Так же раскрыв рот от удивления, всем вниманием там, у далекого памятника — пока ее игрушечный кабриолет, незаметно пересекая разделительную, выходил на встречную полосу.

Уже совсем близко, какие-то метры...

Было какое-то мгновение, чтобы успеть что-то сделать. Ни подумать, что именно, ни рассчитать, как лучше... Перед глазами лишь мелькнуло, в какую гармошку превратится этот игрушечный кабриолет, если вот так вот, лоб в лоб. Никакие подушки не спасут. Внутри будет кровавая отбивная из дуры-мамаши и этой вот малютки...

Леха дернул руль, уходя вправо. Так и не успев закончить обгон.

Слева промчался кабриолет, едва не шаркнув боком. Его оранжевый выступ для зеркала снес бы боковое зеркало “девятки”, но прошел ниже.

Мамаша так и не повернула голову, все пялилась куда-то влево, на памятник, — а потом было не до нее. “Девятка” влетела в бок джипа. Тут же отскочила от него, как шарик для пинг-понга от тяжеленного шара для боулинга. Машину повело, закрутило...

Джип тоже вильнул — и почему-то не выправился. Пошел наискось, выбил символическое внешнее ограждение и солидно, почти торжественно оторвался от моста. На мгновение повис в воздухе, словно раздумывая, и все так же солидно и неторопливо ухнул под мост...



Чудо, но машину не перевернуло, не вынесло на встречную полосу, не смело летевшими сзади машинами.

На непослушных, будто деревянных ногах Леха выбрался наружу.

Под мостом пускал пузыри джип с мигалкой. Завалился на один бок, но никак не желал уходить под воду. Вжикнуло, опускаясь, окно, и кто-то полез из джипа на крышу — но тут вода хлынула внутрь, и джип потащило под воду...

А оранжевый кабриолет, вернувшись на свою полосу, был уже далеко — в самом начале моста, уходил там в поворот. Повернул — и больше Леха его никогда не видел.

От адреналина все тело мелко-мелко трясло. Руки, ноги — как чужие. Но зато совершенно цел. Да и машина — только едва-едва помялось правое крыло, и все. Даже фара не разбилась...

За спиной уже выла сирена. Засуетились люди в серой форме с ядовито-желтыми врезками. Из пролома во внешнем ограждении показался парень в костюме, с которого стекала грязная вода. Крупный, раскаченный. Костюм натянулся на огромных мышцах спины, едва не треща по швам. Явно чей-то охранник.

Он склонился обратно вниз, подавая руку, — и из-за моста показался и сам охраняемый.

— Помдепа... — пробормотал кто-то справа, кажется один из милиционеров.

Помдепа поднялся на ноги, за ним на мост легко взобрался еще один охранник. Они стояли на краю моста, все трое здоровые, мокрые и чертовски злые. Короткие ежики волос, контрастирующие с дорогими костюмами. Ослепительно-белые фарфоровые зубы...

— Ты! — ткнул в Леху пальцем помдепа. — Да ты хоть, сука, знаешь, кого бортанул, падла?!

Он шагнул вперед, замахиваясь для удара, — сильно, но медленно. Даже не допуская мысли, что этот медленный замах можно остановить — потому что это ведь он так замахивается и кто тут посмеет не то что блок поставить, но даже просто уклониться...

Рефлексы, вбитые за три года, включились сами собой.

Леха подсел, пропуская руку. По волосам чиркнул тяжелый кулак, вверху нависло грузное тело, но Леха опускался еще ниже, не собираясь бить в лицо или в грудь — нет, три года в него вбивали другие рефлексы. Среди них не было показушных ударов, одно лишь эффективное выведение врага из строя.

Зашагивая вперед левой ногой, почти опуститься на левое колено — и короткий удар в пах.

— У-о-о... — выдохнул помдепа, сгибаясь и по инерции пролетая куда-то за спину.

Но он уже не важен, минуту или две будет совсем никакой. А вот его подручные, уже несущиеся навстречу...

Поймать руку первого. Теперь разворот — не пытаясь остановить его бег, лишь крутанув его вверх и лишив опоры, и пусть летит дальше, хребтом об асфальт... И в сторону, уходя от удара уже второго охранника. Снова поймать руку. Продолжить его движение, беря руку на излом, так, как суставы не сгибаются. Теперь он уже будет двигаться туда, куда поведут его руку. Чуть в сторону, навязывая уже свое движение, вокруг себя, увеличивая его скорость... И просто отпустить.

Парень взмыл в воздух — и отправился обратно через пролом в ограждении. Внизу тяжело плеснулась вода.

На все про все ушло не больше трех секунд. Как всегда в такие моменты, время дало слабину, вмещая в себя сразу много-много всего, и мысли неслись галопом. За помдепа можно не беспокоиться, ему еще долго. А вот первый охранник, он уже мог подняться... сейчас самый опасный. Тело, будто само по себе, уже разворачивалось туда. Да, охранник уже изготовился к броску, на этот раз куда опаснее, пригнувшись и умело расставив руки...

И тут сзади в шею ударило.

Не кулаком, а чем-то колючим и злым, пронзившим все тело, заставившим судорожно выгнуться... Треск разряда шокера — а в следующий миг уже почему-то лежал на земле, и под щекой шершавый асфальт.

И тело совершенно не слушается. Будто чужое. И все дергает и дергает в спине и в правом плече...

Или все же выпадал из сознания? Люди вокруг, сверху — лица, выныривающие прерывисто, как из волн... Милиционеры, хватающие за руки охранников. Вон и помдепа, все еще скрюченный, с перекошенным лицом, шипящий сквозь зубы:

— Я тебя закопаю, сука... Я тебя сгною, урод...



Следующие дни остались в памяти рвано. Каша из выхваченных, словно фотовспышкой, сцен, оборванных мыслей — и ярости, у которой нет выхода.

Вонючая камера... Следователь с неестественно вежливой улыбкой, которого никак не убедить, чтобы проверил сводку за тот чертов день, — ну должен же там числиться тот самоубийца! Ну хотя бы найти женщину из оранжевого минивэна, их таких в Москве наверняка по пальцам одной руки...

Суд, удивительно быстрый, слаженный — и с мордой помдепа в первом ряду, а потом скачущего через зал в комнатку к судье...

И приговор.

Остановка наступила в сыром коридоре, на пороге камеры.

Леха закашлялся от смрада, ударившего оттуда. Окинул взглядом тридцать мужиков, ютящихся в крошечной комнатке, где от их дыхания и испарений повисла дымка, почти туман. Представил два года вот здесь...

Руки вцепились в стальной косяк, а в голове словно щелкнуло — нет! Заживо разлагаться здесь два года? Да ни за что!

Наверное, он бы что-то выкинул. Пусть это ничего и не дало бы и стало бы только еще хуже — пусть! Но безропотно гнить здесь семь сотен дней и ночей...

Конвойный все сильнее толкал в спину. Жарко пыхтел в затылок, быстро заводясь.

— Да иди же ты... Лезь, тебе говорят, падла...

Да, определенно что-нибудь выкинул бы.

Но не успел.

— А-атставить! — скомандовал кто-то за спиной, и конвойный перестал отдирать пальцы от косяка. Его самого мягко, но уверенно отстранили.

Перед Лехой предстал маленький пухлый мужчина. В штатском, и сам из себя весь штатский: помятый кургузый пиджачок, вежливая улыбка, самое доброжелательное выражение на лице. Под мышкой зажата папочка. Свободной рукой он взял Леху за руку, развернул к себе.

Леха не сопротивлялся. Что угодно, только не туда...

А мужичок окинул с головы до ног цепким взглядом, будто овощи на рынке выбирал.

— Как у вас со здоровьем, мол-чек?

— Нормально... — пробормотал Леха. Покосился в открытую дверь камеры. — Пока.

— Ну, это мы еще проверим, конечно... А психика у вас устойчивая?

— Да...

Кто он? И что ему нужно?

— Это замечательно! — Коротышка улыбнулся еще шире. — А как вы посмотрите на то, чтобы вместо этого, — он кивнул в открытую дверь, откуда воняло и глазели мрачные рожи зеков, — помочь нам с психологическими исследованиями?

— Исследованиями?.. — тупо переспросил Леха.

— Да, исследованиями. Психологическими. Вместо ваших двух лет тут — годик у нас. А?

Леха зажмурился, помотал головой. Ослышался? Или этот коротышка в самом деле полагает, что какие-то психологические исследования могут быть хуже, чем то, что вот за этой дверью?

— Один год? — уточнил Леха.

— Один, один, — с готовностью закивал коротышка.

— Химия? Боевые психотропы?

— Боже упаси! — всплеснул пухлыми ручками мужичок. — Нет-нет, никакой ядовитой гадости, никаких психотропов. Чистая наука, исключительно психология.

— Но... — начал Леха.

Мужичок опередил, будто читал мысли:

— Да ничего опасного, поверьте мне. Вся закавыка в том, что это продолжительные испытания, без перерывов. А добровольцы так не могут, чтобы домой не отпускали, и вообще... Почти год жить у нас, забыв о привычных контактах... Не хотят, сложно добровольцев найти. А у вас самое то. А? Что скажете?

— И никакой фармакологии? — спросил Леха. — Никаких последствий?

— Ну, вот с осложнениями... — Коротышка погрустнел. — Не хочу вас обманывать. Полное отсутствие побочных эффектов я вам обещать не могу. Все будет зависеть от устойчивости вашей психики...

Как-то само собой оказалось, что они уже идут по коридору. Мягко, но уверенно взяв под руку, коротышка вел Леху за собой.

Впрочем, Леха не сопротивлялся.

Устойчивость психики? Смешно! Уж на что, на что, а на устойчивость психики никогда не жаловался...

Потом был уютный кабинет. Мягкое кресло, запах сигарет — слабый-слабый и оттого даже приятный. Улыбчивое лицо по ту сторону стола.

— Ну, вот! — сказал коротышка, подталкивая через стол несколько листов, пережатых скрепкой. — Подпишите здесь, здесь и вот тут на каждом листе. Быстрее покончим с формальностями, и за работу!

Леха взял ручку. Для приличия перекинул листы туда-сюда, пытаясь хоть что-то прочитать, — но тут были пункты-пункты-пункты, набитые длинными существительными, лепившимися друг к другу в длиннющие эшелоны, за которыми совершенно терялся смысл...

Да и стоит ли читать? Сердце молотилось в груди, в горле пересохло. Это удача! Просто удача, что им понадобился человек для исследования! Что не взяли кого-то другого! Иначе пришлось бы...

Тут глаза наткнулись на “с законом об альтернативном прохождении заключения ознакомлен”, и почему-то это “ознакомлен” насторожило.

— А...

— Мм? — Коротышка уже протянул руку к листам, перехватил Лехин палец на строчках, на миг развернул листы к себе, чтобы прочитать.

— Тут написано, что ознакомлен с...

— А, да-да... Конечно!

Не переставая улыбаться, он вжикнул ящиком стола, покопался там и хлопнул на стол увесистый том. В мягкой обложке, на ней три цветных полосы: синяя, белая и красная. Поверх них жирными черными буквами: “Закон об альтернативном прохождении...”

— Вы, значит, читайте, — сказал коротышка, поднимаясь, — а я пойду перехвачу что-нибудь. Минут через пятнадцать буду. Вам хватит? — И не ожидая ответа, шустро выпорхнул из кабинета, насвистывая что-то веселенькое.

Леха подтянул к себе бумажный кирпич, с опаской прикидывая, сколько же в нем страниц. Открыл, перелистнул несколько страниц... Бумага была тонкая-тонкая, просвечивали буквы с другой стороны. Шрифт был разный. От очень мелкого до неприлично крошечного.

Леха вздохнул и закрыл книгу. Подтянул к себе договор и, уже не пытаясь читать, аккуратно расписался во всех местах, где проставил галочки коротышка.

Потом везли через полгорода, куда-то в центр. Мелькнул гранитный фасад с темными стеклами — смутно знакомый, но рассматривать некогда. Быстро ввели в высокие массивные двери, и сразу же навалился какой-то больничный запах.

По длинным коридорам, выкрашенным в пастельно-желтоватый цвет, сквозь одни двери, другие...

— А вот и ваше рабочее место! — радостно доложил коротышка. — Вот здесь вы и проведете весь следующий год, прошу любить и жаловать!

На миг Леха потерял дар речи. Глядел по сторонам и чувствовал, как кровь отливает от лица.

Узкий зал, больше всего напоминающий салон какого-то фантастического аэробуса. В шесть рядов тянулись огромные кресла-лежанки, а на них... люди?

Неподвижные существа с кожей белой до голубизны, как у трупов. Ноги и руки прикручены к креслам стальными захватами, над изголовьями сложные капельницы, а на самих изголовьях, где покоились головы...

Черепа у всех вскрыты, и в мозговую оболочку, склизкую, с пульсирующими сосудиками, вонзались тысячи и тысячи тонких стальных паутинок-электродов.

— Какого... — начал Леха, пятясь назад к двери.

Но с боков его уже сжали два огромных медбрата в белоснежных халатах. Мощные лапы вцепились в руки. Раз! — и уже скрутили, легко и быстро, как нашкодившего котенка.

В предплечье ткнуло иглой, и мир стал отдаляться. А его уже тащили куда-то. Усадили-уложили на свободное кресло.

— Это что! — добродушно гудел один медбрат, пока второй прикручивал ноги к креслу стальными захватами. — Это у нас только прихожая, все самое интересное впереди...

Потом сверху скользнула маска, прижалась к лицу, шипя чем-то клубничным прямо в нос, а потом...



— Ну, вот. Теперь будешь парнокопытным мутантом, рогатое...

Сатир все болтал и болтал. Леха не перебивал. Лишь подавленно осматривался.

Небольшая круглая площадка. Под ногами пожухлая трава, вокруг — кольцо из гранитных блоков, поставленных вертикально. Поверх этих блоков лежат другие, поменьше, превратив каждый проем в проход без двери. Какое-то древнее святилище?

За блоками — скалистый спуск к морю. Приглушенный грохот прибоя, над водой клубятся тяжелые тучи. В серо-черном кипении пара то и дело проскакивают фиолетовые всполохи.

Но это там, а здесь ярко светит солнце. В самом центре площадки — большой валун. Верхушка стесана, на боках выбиты странные знаки, похожие на буквы из готического шрифта. Алтарь?

Может быть. Был когда-то. Сейчас на нем расселся сатир, свесив грязные копыта на руны. И без умолку трепал языком, просвещая...

“Генодром”. Девять огромных игровых зон, связанных воедино переходами. Гордость отечественных игроделов, отрада сетевых игроков всего мира.

Очередной апокалипсис, конечно. Сначала ядерный, а потом еще и вышедшие из-под контроля ублюдки генной инженерии. Когда-то рядом был полигон военных, где генные инженеры разводили уродцев для нужд обороны. Когда всему миру наступил ядерный кирдык, этим лабораториям тоже кое-что перепало, вот уцелевшие образцы и выбрались на свободу.

Поэтому вместо козлов здесь — сатиры, а у Лехи на лбу и боках броневые наросты. Ну и флора...

Сатир спрыгнул с валуна и шагнул к одуванчику — большому и странному. Уже отцвел, от цветка осталась только серединка. Длиннющий и толстый стебель какого-то сероватого оттенка с металлическим отливом. Если бы не серединка цветка на вершине, запросто можно решить, что это...

Сатир крутанулся и с разворота лягнул стебель. Обычный одуванчик от такого пинка оторвался бы и улетел далеко прочь, разбрасывая зеленые капли сока. Но этот не сломался. Даже не погнулся. Вообще не пострадал!

Звонко клацнуло, в воздухе повис затихающий металлический звон. Толстый стебель закачался туда-сюда — быстро-быстро, размазавшись в прозрачный треугольник.

Сатир упер ручки в бока и с гордостью уставился на Леху.

— Ну, как?

Забавно, конечно...

Только к черту это все!

— Я не нанимался изображать мутанта, — сказал Леха.

— Ха! Тебя никто и не нанимал, — хмыкнул сатир. Пожал плечами. — Надо было внимательнее читать, что подписываешь, рогатый.

Развернулся и взгромоздился обратно на алтарь.

Леха вздохнул. Внимательнее читать... Да там была чертова прорва всяких ссылок-отсылок к разным приложениям-дополнениям! Да и какая разница, что там было написано? Все-таки есть разница! Одно дело — психологические исследования и совсем другое — трепанация черепа, а потом работа на чужого дядюшку, который решил заколотить денег на сетевых играх!

— Я подписывался под участием в психологическом исследовании.

— Так это оно и есть! — радостно осклабился сатир, разведя ручки, словно хотел обнять сразу весь мир вокруг. — Психологический эксперимент. Как ты будешь вести себя в критической ситуации. Ну а то, что это сопряжено с подключением к игре в сети и кто-то наварит на этом денег... Тебя в детстве не учили, что это нехорошо, считать деньги в чужом кармане? Не твое дело. За себя отвечай. Ты свою подпись поставил? Поставил. Вот теперь и будешь бегать тут и изображать монстра, парнокопытное. Пока в обучалке, а потом...

— Не буду.

— Будешь, рогатый, будешь, — почти ласково сказал сатир. — В конце концов, это же справедливо, разве нет?

— Справедливо?.. — нахмурился Леха. — Что?

— Все! — рявкнул сатир.

В один миг стал мрачный, как лик пророка. Поднял ручонку и нацелил на Леху обличающий перст.

— Все справедливо! Или ты хотел легко отделаться? Чтобы, как раньше, на пять лет в санаторий за счет честных налогоплательщиков? Чтобы ты их, значит, сначала грабил, насиловал, убивал, а потом, когда тебя поймали, они же еще и оплачивали тебе проживание где-нибудь в лесах Карелии, на свежем воздухе и экологически чистом питании, а ты там получал заочное второе высшее и в промежутках, когда надоест, мастерил скворечники или там халатики шил с гимнастерками?! Так, что ли?! Нет, братишка! Не выйдет. Теперь ты, моральный урод, сполна получишь за все! Это раньше ты еще мог прятаться под человеческой личиной и сочинять прошения о помиловании. Раньше! Но все, кончилось. Теперь твое истинное мурло у всех на виду, урод рода человеческого! Ты сам выбрал свой путь и свою участь, чудовище! И отныне будешь делать то, что, как выяснилось, умеешь лучше всего, — хитрить, драться и убивать. Понял, изверг-убивец? Чтобы око за око и зуб за зуб, все такое... Читал?

— Меня... — Леха кусал губы, уставившись в пожухлую траву под ногами. — Приговор был левый.

— Ну да, ну да, — с готовностью закивал сатир. — Здесь все невинно осужденные. Некоторых, не поверишь, уже разу по пятому злокозненно осуждают. Бывает...

Сатир визгливо захихикал. Быстрые трусливенькие смешки были еще противнее, чем его вонючая, свалявшаяся от грязи бородка.

Леха скрипнул зубами, но ничего не сказал.

— Так что привыкай, рогатый, — сказал сатир, беззаботно мотая копытами. — Око за око и зуб за зуб. Ну и, сам понимаешь, с процентами — все как положено. Будешь работать частью антуража. А я тебя потихоньку в курс дела вводить буду, чтобы...

— Не буду!

— Вот ведь упертый, а?

Сатир снова захихикал, но смотрел уже не на Леху, а куда-то дальше. За плечо.

Леха обернулся.

Позади, сквозь гранитные блоки, совершенно другой вид. Ни скал, ни моря. Плавный спуск в лощину, изумрудную от сочной травы. Плотная, невысокая — почти идеальный газон, травинка к травинке.

И форма у лощины такая же идеальная. Края поднимаются, все выше и резче, под конец совершенно отвесно. Ограждая лощину, словно бока огромной салатницы.

Только в центре не ровно. Там крутой холм, метров сорока в высоту.

Но сатир смотрел, кажется, не на холм...

Между спуском из святилища и холмом повис шар плотного тумана. Внутри прыгают желтые всполохи.

— Карта загружается, — объявил сатир.

Всполохи стали чаще, ярче... и пропали. Туман развалился, истаивая. Внутри оказался здоровенный детина в камуфляже.

Два метра двадцать? Два метра тридцать? Огромный рост, чудовищные бицепсы — больше, чем у иных бедра, — да еще и в тяжелом боевом бронежилете. Толстые броневые пластины на груди и на животе, на бедрах. Огромные наплечники, съевшие шею, — лишь квадратный подбородок выглядывает из них, мощные скулы да щетка жестких, как проволока, волос стального цвета.

Какой-то миг он еще висел в воздухе, в метре над землей, а потом рухнул вниз. Десантные ботинки по щиколотку впечатались в мягкий чернозем. Килограмм двести сам, да еще и брони на центнер...

— А, блин! — разочарованно махнул ручкой сатир. — Я-то думал... Везет дуракам. Детский сад пожаловал. Ну, давай! Это твой сектор. Давай, не дрожи! С этим все будет как два байта переслать. Тупо, зато быстро.

Леха недоверчиво покосился на сатира. Вот эта-то вот закованная в броню туша — детский сад?..

Но сатир уже соскочил с алтаря и подталкивал Леху к проходу между гранитными блоками.

Леха невольно уперся — но тут пространство дрогнуло и пошло волной. Два гранитных блока всколыхнулись, рванулись навстречу каменными руками...

Мир сжался, закружился — и тут же все кончилось. Только вокруг уже не гранитные блоки капища и клочки сухой травы, а ковер сочной изумрудной травы.

Выбросило в лощину. Прямо перед закованным в бронежилеты здоровяком.

Руки в камуфляже скользнули за плечо, и из-за броневых наплечников появился шестиствольный пулемет. Миниган, как их называют в американской армии. В нашей таких нет, есть только четырехствольные. Но даже четырехстволки либо станковые, либо на вертолетах или истребителях. В другой ситуации это было бы даже не смешно — миниган вот так вот, в руках, без всякой опоры, без упора во что-то тяжелое, чтобы увести огромную отдачу... Но в руках этого здоровяка миниган казался обычным ручным оружием.

А потом Леха наткнулся на его взгляд. Холодный, спокойный, равнодушный. Безжизненная зимняя вода под коркой льда. Глаза идеального карателя из “Мертвой головы”. С таким взглядом не нужны ни череп на рукаве, ни две руны-молнии SS...

Взвыл электропривод, и шесть стволов минигана закружились. Шесть черных глаз полетели по кругу, маленькой каруселью смерти. Распустились огненным цветком — и по ушам оглушительно ударило.

И тут же врезало в грудь, потащило назад.

Десятки пуль били в грудь, рвали броневые наросты. Раскаленный метал обжигал шкуру, все новые и новые пули кромсали броневой панцирь и рвались глубже, глубже...

Броневой щиток вздыбился клочками рваного металла, больше не защищая. И вот тогда стало больно по-настоящему. Кто-то проткнул шкуру, вбил в грудь, ломая ребра, десяток раскаленных плоскогубцев — и щипал, крутил, рвал ими изнутри...



Леха втянул воздух, чтобы закричать, выплеснуть вместе с криком хоть каплю той боли, что жгла и рвала изнутри. Но боли уже не было.

Под брюхом пожухлая трава, вокруг гранитные блоки капища. За ними тучи, море, грохот прибоя...

И глумливая морда сатира с узкой, свалявшейся от грязи бородкой.

— Ну! — радостно сказал сатир. — Я же говорил, как два байта. Вжик — и все. Одной очередью. Детский сад... Чего дрожишь-то?

Слова сатира струились между ушей, не попадая в сознание.

Леха медленно приходил в себя — и изо всех сил пытался прогнать воспоминание об этом ощущении, когда пули... как раскаленные плоскогубцы... внутри...

— Нет! — Леха замотал головой, вытрясая это чувство, это воспоминание.

— А, ну да... Ты же в первый раз... — помрачнел сатир. Но ненадолго, тут же оживился: — Ну ничего. Привыкнешь. А вот, кстати, и еще один...

Леха крутанулся назад, где между гранитных блоков виднелась зеленая лощина.

На идеальном изумрудном лугу остались черные следы от тяжелых ботинок. Бычья туша, с развороченной грудью: зазубренные концы броневых листов, белые дуги ребер, клочья потрохов, расплывающаяся вокруг темная лужа...

А над всем этим — повис туманный шар, полный желтоватых всполохов. Рассыпался на туманные клочья...

— Хотя нет, тот же, — сказал сатир.

Он! Тот же закованный в броню каратель с ледяными глазами!

— Ну, давай, — сказал сатир. — Это твой сектор. Давай, чего разлегся!

— Что “давай”? — переспросил Леха, холодея.

— Сам знаешь.

Сатир дернул подбородком на выход в лощину.

— Давай...

— Нет!

Леха проворно заработал копытами, откатываясь подальше. Но пространство вздрогнуло и пошло волной. Гранитные валуны вздыбились, ловя в свои каменные объятия. Мир сжался, через миг разгладился...

Мелькнула сочная зелень лощины, и ноги вошли во что-то мягкое. Леха едва удержался, чтобы устоять на этом склизком и податливом.

В нос ударила трупная вонь. Прямо перед глазами бычья морда, уже почти разложившаяся. Вытекшие глазные яблоки, ввалившийся нос. Губы и щеки расползлись, обнажив зубы. Броневые пластины на лбу и на скулах истаивали на глазах, превращаясь в трухлявую рыжую губку, осыпающуюся от толчков...

А впереди каратель. Снова этот взгляд, спокойный и равнодушный. Руки уже выхватили из-за спины миниган — шесть черных дул, готовых выплеснуть пули, которые будут рвать тело, как...

Леха дернулся назад. Прочь! От него и минигана! Прочь отсюда!

Но передние ноги не шли. Копыта застряли между ребрами бычьей туши.

Каратель двинулся навстречу, вскинув миниган на уровень пояса. Тяжелые ботинки с чавканьем впечатывали траву в чернозем. Шаг не быстрый, но размеренный. Неумолимый. Разогнавшийся каток, у которого отказали тормоза...

Леха дернулся всем телом, выдирая правую переднюю ногу из развороченной груди своего трупа. Одно ребро треснуло, выпустив копыто наружу.

Рванул левую ногу...

Каратель уже совсем близко. Презрительно сощуренные глаза окатывали льдом. Уже совсем близко...

Леха еще раз дернул ногу, на этот раз помогая и задними ногами и освобожденной передней. Рванулся и почти вырвал левое копыто из ребер...

Квадратный подбородок дрогнул, плотно сжатые губы разлепились:

— Ты ламер! — завопил гигант писклявым детским голоском. — Ламер! Ламер! Ламер!

Леха замер, не веря своим глазам.

Этот великан — и этот писклявый голосок...

Миниган ожил. С визгом закружились дула, выбрасывая огонь, — и тут же врезало в грудь. Сбило с ног и швырнуло на бок, поверх гниющей бычьей туши.

Поток пуль пробил броневые наросты на груди, в клочья разорвал шкуру и, ломая ребра, вошел еще глубже... В животе затанцевали раскаленные клещи, выкручивая и разрывая внутренности, мешая их в кашу, расплескивая вокруг...



Крик рвался из горла — но боли уже не было.

Вокруг полумрак капища, гранитные блоки. За ними свинцовое море, тяжелые тучи.

Леха судорожно обернулся назад — туда, где между гранитными блоками спуск в лощину.

На изумрудной траве глубокие черные следы от ботинок. Перед ними две бычьих туши, одна на другой. Верхняя еще целая. От раскаленных пуль, засевших в груди, струйками поднимался пар. Нижняя — уже почти скелет. Шкура истлела, плоть опала гнилыми кусками. Лишь каркас из желтых костей...

Карателя не было.

Карателя...

Мысли катались в голове, сталкиваясь и отскакивая друг от друга. Тот писклявый голосок... Такой голосок может быть у ребенка лет десяти, не больше!

Или... Или это всего лишь показалось? Вот так и сходят с ума?..

— Что, рогатенький? — сатир был тут как тут. Присел рядом на корточках, с любопытством заглядывая в глаза. — Что-то у тебя глазки больно дикие... Решил свихнуться по-быстрому? Свернуться куколкой — и на самое донышко в мире личных грез?

Сатир залился хихиканьем — длинная очередь быстрых блеющих смешков. Ну настоящий козел...

— Даже не надейся, — не отставал сатир. — Сойти с ума так быстро — это еще надо заслужить. Не-е-ет, братишка. Это всего лишь обучалка, настоящим адом тут пока и не пахнет. Это все так, разминка. Детский сад и малолетние малолеточки...

Леха поднял на него глаза.

Не показалось? Он тоже слышал, что сказал тот здоровяк?

— Хм... — неуверенно хмыкнул сатир, опешив. — Ты что? Думал, в реальности это такой же амбал, как в игре? Ха! Да это же мелочь пузатая! Лет десять. Пупсик! Потому и аватару такую выбрал. Типа, чтобы круто. Даже не соображает, что в бою такой шкаф зацепить в два раза проще, чем остальных. Куда ему... Вон, даже голосовой фильтр настроить ума не хватило, чтобы басом говорил. Как в реале пискля писклей, так и тут...

Леха все еще дрожал.

— А как же... а родители?

Сверху пригревало солнце, но Леха все равно зябко ежился. Ноги невольно поджимались, прикрывая живот. А взгляд сам собой сползал на спуск в лощину. Между двумя бычьими тушами и холмом. Туда, где глубокие черные следы от ботинок. Где появлялся он...

— Родители? — Сатир нахмурился. Потом сообразил. — А-а, родители... Да чмошники какие-нибудь. Денег куры не клюют, а на пупсика своего ни минуты времени. Ну вот эта мелочь пузатая и мается дурью, отцовские деньги транжирит, как может. Но в саму игру не суется, там ему неинтересно. Ничего не может там сделать — там ведь все для взрослых, всерьез. И думать надо, и английский знать... Товар-то экспортный... А здесь, в обучалке, и аватара любая, и оружие любое, и боезапас неограниченный. И монстрики по одному, да на блюдечке с голубой каемочкой...

— Он что, каждый день сюда ходит? — напрягся Леха.

— А хрен его знает, — пожал плечами сатир. — Здесь ведь только новички ошиваются, вроде тебя. Пока малость освоятся.

— Освоятся?..

— Ну да. Нельзя же вас сразу в игровые зоны. Мигом с катушек слетите. Здесь-то, по сравнению с тем, что там, натуральный санаторий... Ну а я к тебе вроде наставника, салага ты рогатая, — почти ласково сказал сатир. — Тебя уму-разуму подучу, заодно и сам передохну маленько...

Бычьи туши в лощине вдруг осели вниз — скелет нижней туши рассыпался.

Верхняя тоже быстро разлагалась. Клочьями сходила шерсть, трескалась и расползалась шкура, обнажая мясо — синевато-серое, склизкое...

А сатир все болтал и болтал:

— Боль — вот настоящая изюминка этой игры. Только так можно заставить монстров вести себя реалистично. Никто не зевает, когда ему в бок всаживают пулю. Лодыри мигом превращаются в трудоголиков. Глядят во все глаза и высматривают игроков еще на далеких подступах.

И на рожон не лезут, с другой стороны. Никаких подвигов, никаких грудью на амбразуру, когда боль реальная... Рискуют не больше, чем в реальной жизни. А то и меньше...

А уж как игрокам нравится! Это тебе не с тупым и бесчувственным ботом? махаться. Тут все натуральное. Америкосы так и валят. У них там политкорректность и прочие права человека, а у нас тут за реальные баксы — конкретная боль. Ее, кстати, — хмыкнул сатир, — на экспорт можно гнать без всяких угрызений совести. Ресурс-то восполнимый. Не нефть там или газ...

Леха кивал, словно слушал. Отдельные слова цеплялись за сознание, но общий смысл куда-то ускользал.

А глаза смотрели на спуск в долину. Только туда.

Эти минуты в святилище, эти слова, эти ухмылки сатира — это все игрушечное. Блики на стекле.

А настоящее — то, что он может прийти. В любой момент. И снова будет миниган, брызжущий огнем. Снова будут пули, рвущие грудь, как...

Леха оскалился и замотал головой, прогоняя это ощущение.

Но безысходность не уходила.

От всего этого не убежать. От тебя уже ничего не зависит. Тебя уже распластали на гильотине. Шея зажата в тяжелых колодках, и где-то сверху за затылком нависает тяжелый нож. Скоро чужая рука снимет стопор, и нож рухнет на шею. И ничего не сделать. Только, напрягая слух, ждать, когда свистнет падающее лезвие...

— Эй, рогатый! — хлопнул по плечу сатир, и Леха вздрогнул. — Уже соскучился? Не переживай. Придет твой пупсик, никуда не денется. Знаю я таких. Сейчас по чатам пробежится, кульного хацкера из себя строя, и еще раз к нам заглянет. На посошок.

Леха стиснул зубы, мотнул головой.

Нет, так не пойдет! Что-то надо делать. Выход должен быть. Должен!

Леха поднялся с земли.

— Ты чего? — нахмурился сатир.

Леха медленно пошел к гранитным блокам, за которыми спуск в лощину. Граница четкая. Здесь — чахлая трава и ссохшаяся в камень земля. Там — мягчайшая трава и сочный чернозем.

Осторожно высунул переднюю ногу за блоки, наружу, и ковырнул копытом землю.

Клок травы легко вырвался из земли, разбрасывая угольные крошки чернозема. Под ним осталась маленькая ямка. Прямо как в реале.

Леха еще раз ковырнул копытом, в эту ямку, поглубже. Чернозем послушно рассыпался в стороны, ямка стала больше.

— Эй?.. — окликнул удивленный сатир.

Леха обернулся. Мотнул мордой вниз, в лощину.

— А физика здесь совсем реалистичная?

— Физика? — прищурился сатир.

— Этот миниган...

Пули били в грудь так, что отбрасывало назад — огромную бычью тушу. А ведь тот, кто стреляет, получает отдачу еще больше... если, конечно, это здесь тоже как в реале.

— Отдача от выстрелов здесь есть? Учитывается?

Сатир прищурился, разглядывая Леху. Словно заново увидел.

— В принципе, учитывается... Наши программеры, они такие. Им дай волю и нормальную зарплату, они клаву протрут... А что? Служил, что ли?

— Да так... На блокпосту отсиделся...

Сатир склонил голову к плечу, разглядывая Леху. Задумчиво потер кольцо в ухе. Глазки затуманились, он замер. Можно подумать, слушал целый хор внутренних голосов.

И так же быстро, как ушел в себя, вернулся к реальности. Поймал Лехин взгляд, открыл пасть, собираясь что-то спросить, но вместо этого его взгляд уехал куда-то за Лехино плечо.

— Ага, это к тебе...

В живот набили льда.

Еще не оборачиваясь, Леха уже знал, что там.

И что будет.

Снова поток раскаленного свинца, рвущего броню, шкуру — и танцующего внутри, как... Леху передернуло.

Да какого дьявола?! Для того честно оттрубил свои три года в славных южных провинциях, чтобы теперь какая-то куланутая мелочь, какой-то десятилетний Пупсик, офигевающий от безделья, вот так вот...

Не дожидаясь, пока камни капища обхватят гранитной хваткой и выкинут наружу — и наверняка опять в то же самое место, где уже гниют две бычьих туши с развороченными животами, где копыта застрянут в ребрах, как в капкане! — Леха развернулся и рванул через капище, промчался между гранитными блоками и понесся дальше вниз.

На этот раз ребеночек получит не то, что хочет, а то, что заслужил!

Бычье тело легко отзывалось на движения. Летело вперед упруго, мощно, уверенно, как разогнавшийся тяжелый грузовик. Промчался по склону вниз, к туманному шару...

Слишком поздно!

Шар лопнул, и закованный в броню Пупсик вывалился на траву. А до него еще метров пятьдесят... Не достать, быстрее среагирует!

Леха рванул вправо, обходя его с боку. К краю лощины, круто взбирающемуся вверх.

Пупсик выхватил из-за спины миниган. Загрохотало, сзади ударили пули, вздымая фонтанчики черной земли и облака скошенной травы. Помчались следом, быстро нагоняя, вот-вот врежет по задним ногам...

И рывком обогнали. Пули рвали траву из склона впереди, вскарабкались по нему вверх... и миниган замолчал.

Леха уже шел в другую сторону — прочь от края лощины. К центру. К крутому холму, за которым можно спрятаться.

Выстрелы не били по барабанным перепонкам, в ушах звенело от тишины. Только стук копыт, да...

— Стой! — завопил обиженный детский голосок. — Стой!

Снова врубился миниган — но Леха уже вскарабкался по склону и перевалил вершину. Миниган перестал рубить воздух.

— Трус! — донеслось с той стороны холма. — Трус, трус, трус!

Леха остановился и оглянулся, прислушиваясь.

С той стороны холма бухали тяжелые шаги. Глухо стукались пластины бронежилетов, обтянутые камуфляжной тканью, звякала лента патронов...

Собственные следы остались — шли от вершины холма. Четкие, глубокие. Наверно, и на той стороне холма остались?

И, скорее всего, Пупсик идет прямо по ним...

Леха развернулся к вершине холма и поджался, готовясь к броску. Задвигал задними ногами, трамбуя мягкий чернозем, делая опору для толчка.

Прислушиваясь к тому, что по ту сторону холма.

Шаги все громче и ближе. И да — Пупсик шел прямо через вершину холма. Прямо по следам. Из-за травы на вершине выглянул ежик серебристых волос — и Леха рванул вверх.

— А... — удивленно выдохнул Пупсик, но больше ничего сказать не успел.

Леха врезался бронированным лбом ему в живот.

— У! — выдохнул Пупсик и по крутой дуге отлетел назад.

Может быть, его тело с бронежилетами и тянуло центнера на два-три, но с бронированной бычьей тушей не шло ни в какое сравнение. Тут тонны за две...

Пупсик рухнул на склон, а над его головой вспыхнул призрачный нимб — желто-оранжевый. Уровень жизни здесь так показывается?..

Потом, потом! Миниган каким-то чудом остался у Пупсика в руках, и он уже приподнимался.

Леху удар почти остановил, но мощные бычьи ноги легко разогнали снова. Рывок вниз...

На этот раз надо рогом, чтобы наверняка! Рога виднелись где-то слева и справа на краю зрения. Стальные кончики рогов сверкали под солнцем, но вот какой у них размах, на сколько надо отступить в сторону, чтобы рог угодил именно туда, куда надо...

Пупсик приподнялся и сел. Заметил Леху, вскинул миниган...

Слишком поздно разбираться с рогами! Леха налетел на Пупсика, как бежал — прямо. Лоб в лоб.

Почти не почувствовал удара. Так, что-то шлепнуло по броневому наросту на лбу... А вот Пупсику досталось. Тяжеленная бычья голова швырнула его на спину, вбила затылок в землю, как кувалдой. Серебристую голову по уши впечатало в чернозем, а лицо превратилось в кусок мяса, сочащегося кровью.

Нимб вокруг его головы в один миг стал из желтого ярко-красным — и лопнул. Леха дернулся назад и зажмурился, но мог бы этого и не делать: призрачные капли пропали в воздухе...

Леха отступил на шаг назад, готовый ударить рогом, — но Пупсик неподвижно замер на траве. Его глаза неподвижно уставились в небо.

Готов, что ли?.. Леха сглотнул. Горло пересохло, тело подрагивало от адреналина, словно настоящее.

На всякий случай пнул миниган, выбив его из ослабевшей руки, потом огляделся.

От идеальной ровности луга не осталось и следа. Цепочка черных следов от копыт с одного края, цепочка следов ботинок по центру. Крошечные кратеры от пуль...

От двух бычьих туш остались только скелеты, да и те уже рассыпались.

Леха покосился на труп Пупсика — тоже пошел трупными пятнами? Похоже, здесь с этим быстро?

Но Пупсик не желал разлагаться. Только кровь сочилась из разбитого лица, да вились дымком стволы минигана.

Леха подождал, не отводя взгляда от бычьих туш — где-то перед ними должен появиться желтоватый туманный шар...

Но шар не появлялся.

Леха еще раз огляделся, на этот раз скользя взглядом выше, по почти отвесному склону лощины. Обошел Пупсика и поплелся к краю долины.

С той стороны, откуда вбежал сюда, между крутыми склонами был узкий пологий подъем — к капищу. Словно проход к выходу между трибунами.

Только зритель всего один. Сатир стоял между гранитными блоками, сложив на груди ручки и привалившись плечом к камню.

Ухмыльнулся, встречая Леху.

— Ну, что? Я тебе говорил, что будешь бегать, рогатый? Изображать кровожадного монстра и играть с малышами в салочки. Говорил?

Леха стиснул зубы — но что тут скажешь?

Не по своей воле, конечно, стал бегать... Но ведь стал же. Именно это и требовалось хозяевам этой чертовой игры!

— А то ведь еще спорил со мной... А сам-то — вон, как миленький. Не прошло и полгода.

Леха открыл рот...

И замолчал. Стоп! Спокойно, спокойно. Сатир-то в этом не виноват, верно? Он такой же заключенный — просто при этом еще и редкая язва, похоже... Но это же не повод, чтобы начинать с ним собачиться.

Сатир прищурился, разглядывая Леху, но тоже не стал лезть в бутылку. Вернулся обратно к алтарю, вскарабкался на плоскую вершину. Помрачнел.

— Только ты это, рогатый... — покачал головой сатир. — Особенно-то не того, не доста...

Он осекся, а Леха уже разворачивался назад. Не только мордой, чтобы взглянуть, но и всем телом. Уже работая ногами и разгоняясь.

Вылетел из капища и стрелой понесся на шар тумана, повисший над травой.

Опять?! Опять этот чертов карапуз?!

— Легкой смерти! — донесся из-за спины глумливый голос сатира. — Да не спеши так, умереть всегда успеется...

Изо всех сил работая ногами, Леха несся вниз в лощину. На шар, где в желтых сполохах проступал черный силуэт. Может быть, получится убить его еще до того, как туман лопнет?

Тридцать метров, двадцать, совсем близко...

Неужели получится?!

Леха промчался последние метры, целя в шар левым рогом. Склонил голову, напряг шею и плечи перед ударом...

И кубарем покатился по земле. Удара не было! За миг до удара шар метнулся вбок и назад.

Там тяжело брякнули пластины бронежилета, с чавканьем вошли в чернозем каблуки...

— Есть! — радостный детский вопль, и все утонуло в грохоте минигана.

Не оборачиваясь, Леха дернулся влево. А земля, где только что лежал, вздыбилась фонтанами чернозема и сбитой травы.

Разрывы пуль рванулись следом, но Леха уже дернулся вправо, нырнул в еще не опавшую земляную пыль и кружащие в воздухе травинки. И, не оборачиваясь, помчался на холм.

— Стой! Так нечестно! Стой! — завопил сзади рассерженный детский голос.

Снова врубился миниган, и Леха завилял влево-вправо, едва разминаясь с непрерывным потоком пуль. Чувствуя копытами, как вздрагивает земля от ударов пуль. Уже под самыми задними ногами...

Леха почти взлетел на вершину холма, перевалил на ту сторону, и миниган смолк.

— Так нечестно! Трус! Трус!

Леха остановился, развернулся и замер, прислушиваясь.

После грохота минигана в ушах звенело от тишины.

За холмом забухали тяжелые ботинки, взбираясь на холм. Шлепали пластины бронежилета, звякали ленты с патронами... и затихли.

Та-ак. Все же не совсем пупсик?..

Не отрывая взгляд от вершины холма, Леха медленно попятился назад.

Старые следы никуда не пропали. На вершину холма вело три цепочки следов, наложившихся друг на друга. Значит, и на той стороне холма следы тоже должны идти почти по одной линии. Там их, конечно, всего две цепочки, но тут главное направление...

Из-за холма опять послышались шаги. На этот раз медленнее, и гораздо тише... Крадется он так, что ли? Думает, что бесшумно? Так бесшумно мог бы подкрадываться к своей самке носорог, изнывающий от желания случиться.

Каждый шаг прекрасно слышно. И прекрасно слышно, в какую сторону смещается Пупсик. Решил идти не по следам, а правее...

Леха слушал эти шаги и тоже крался — только, в отличие от Пупсика, действительно бесшумно.

Шаги все ближе, ближе... Вот-вот покажется из-за травы металлический ежик волос...

Ботинки от души впечатались в чернозем, больше не пытаясь ступать тихо. Застучали пластины бронежилета. Пупсик выбежал из-за холма. Но не из-за самой вершины, а правее, метрах в десяти. Уже развернувшись боком, нацелив миниган на саму вершину, — готовый облить раскаленным свинцом быка, несущегося туда...

И замер, так и не нажав гашетку электромотора. Дернул головой вбок — вниз по склону, по следам от копыт. Начал оборачиваться в направлении следов, уходящих еще дальше направо, за спину...

Леха тоже перестал красться. Рванул, разгоняясь с нескольких шагов, и на этот раз ударил рогом. Всадил его в живот, в щель между пластинами бронежилета.

Рог вошел до самого основания. В морду брызнула горячая кровь, и где-то вверху набух и лопнул кровавый нимб.

Туша Пупсика повисла на роге, голову дернуло вниз. Да, тут все три центнера будет... Леха напряг шею, но не удержался и завалился на бок. Чертов тяжеловес в броне!

Рог засел в теле и сам по себе не хотел выходить. Леха дернулся, высвобождаясь из тела. Не так-то это просто, черт бы его побрал! Еще и пластины бронежилета зажимают...

Наконец кое-как выбрался, поднялся на вершину холма — и раздраженно выдохнул. От души. Из бычьей глотки вырвался громкий злой рев.

Под холмом уже висел туманный шар, сверкая желтыми прострелами! Лопнул, родив Пупсика, — и Леха рванул обратно за вершину холма...


***


Передышка случилась через двадцать минут.

Добив очередную аватару Пупсика, Леха быстро вскарабкался на вершину холма. Лег на траву, распоротую черноземными следами от копыт и ботинок, осторожно выглянул за вершину.

Ну, где там этот неутомимый малолетний балбес?

Вокруг холма валялись пять трупов Пупсика разной степени искалеченности. От почти целых — только разбитое лицо и кровоточат дырки в боку, между щитками бронепластин — до перемолотых почти в кашу тел. Это когда целиться рогом некогда и приходилось бить лбом, сбивая с ног, а потом копытами, копытами — всем своим бычьим весом, под две тонны...

Два бычьих трупа уже давно сгнили и пропали, а вот тела Пупсика и не думали разлагаться. Даже гнильцы не заметно. Бронежилеты не рассыпались ржавой трухой, миниганы все такие же целехонькие.

Ну и где его следующая аватара? Леха высунулся повыше. Надо только увидеть, где взбухает туманный шар, — и обратно за вершину холма. Ждать, когда Пупсик попытается найти. Ну а дальше уж дело техники...

Но Пупсика все не было.

В голове уже крутился новый финт, который еще не применял. Уже и второй выдумал. Может быть, лучше даже с него начать...

Но прошла минута, другая — а туманный шар не появлялся. Леха оглянулся — может быть, за спиной взбух, по другую сторону холма?

Нет, ничего там не было.

Леха чуть приподнялся, все еще не решаясь встать нормально. Господи... Неужели кончилось?! Неужели этот куланутый карапуз наконец-то сдался?! Понял, что слабо ему? Попытался, попытался — но сломался и свалил?

Леха еще раз огляделся — нет, нигде не взбухал туманный шар — и пошел вниз с холма. Мимо трупов Пупсика, мимо блестящих под солнцем миниганов. Возбуждение после драки медленно уходило, но огонек удовлетворения грел душу. Пять к двум... Что ж, не так уж и плохо.

Боли этот карапуз, конечно, не чувствовал — откуда? Ему в мозг электроды никто не пихал. Играет, наверно, в обычном виртуальном шлеме, и все смертельные удары рогами для него — лишь слабенькие толчки джойстика, изображающего фидбэк. Может быть, еще крошечный вентилятор под шлемом, изображающий ветер в лицо. И все.

Но ведь боль бывает не только физическая...

Сатир ждал у самого выхода из капища, привычно привалившись плечом к гранитному блоку и сложив ручки на груди. Только на этот раз вовсе не ухмылялся.

— Офигел, рогатый? — Он поднял ручку и постучал пальцем себе по виску. — Это же обучалка!! Понимаешь? Не хочешь копыта отбрасывать — просто бегай. А народ крошить нечего!

Леха глядел на сатира и никак не мог понять. Придуривается? Но морда совершенно серьезная, и тон... Но ведь не всерьез же он это?!

— Клиент приходит сюда не проигрывать, а посмотреть на возможности игры! — чеканил сатир. — Получить положительную эмоцию, крутизну свою почувствовать, чтобы ему и дальше играть захотелось! А клиент, если не знаешь, всегда прав. Так что...

— Плевать.

— Что?.. — нахмурился сатир, сбившись с мысли.

— Плевать.

Сатир хмуро оглядел Леху от копыт до рогов, покачал головой. Заговорил медленно и терпеливо, вдалбливая как ребенку:

— Удовольствие клиента — это благополучие фирмы. А благополучие фирмы — это то, что тебя должно интересовать большего всего на свете, пока ты здесь. Понял? Так что быстренько засунул весь свой гонор себе под хвост и...

— Да пошли они...

Сатир совсем помрачнел, поджал губы... и вдруг, вместо того чтобы разозлиться, вдруг в его глазках заплясали глумливые искорки.

— Ага-а-а... — протянул сатир со значением. — Типа, крутой? Не хочу и не буду?

Леха промолчал.

Сатир тяжело вздохнул.

— Ох, рогатый... Ну, сам подумай, есть что между рогов-то? Думаешь, это ты его сделал?

Леха поднял глаза на сатира. К чему он клонит?

Сатир еще раз скорбно вздохнул.

— Эх, рогатый... Зря ты на рожон полез. Ну убил бы он тебя еще разок. Подумаешь! Зато потом этот карапуз спокойно пошел бы баиньки. А завтра, может быть, вообще бы сюда не заглянул... А так ты его только раззадорил, парнокопытное! Теперь он тебя будет до ночи мучить! И еще и завтра придет! Заявится с утра пораньше, как только в сеть залезет. Первым же делом сюда, к тебе. И послезавтра притащится... Теперь понял?

Леха лишь дернул плечом.

Как у него все легко: убили бы еще разок... Ему бы самому словить в живот раскаленного свинца! Когда все внутри давит, выкручивает, рвет... Леху передернуло. Вот тогда бы и поглядели, как этот остряк запоет!

Да и потом, уж минут десять прошло, как Пупсик в последний раз сдох на лугу. Не похоже, что он собирается заходить сюда еще раз. Уже давно ушел с игрового сервера, наверно...

— А может быть, ты думаешь, он уже ушел с сервера? — осклабился сатир.

Леха невольно дернул головой влево — туда, где между блоками капища зеленела лощина. Неужели все-таки пришел?!

Нет, там никого не было.

А сатир все заметил и захихикал. Мерзкими коротенькими смешочками — как заблеял.

Леха почувствовал, как сжались челюсти.

— Как придет, так и уйдет, — сказал Леха. — Будет одним трупом в долине больше. Всех делов.

— Ох, дурак! — закатил глаза сатир. — Еще не понял, почему его нет? Ой, и зачмыряют тебя теперь, рогатый... Молись своему парнокопытному богу, чтобы у него было мало богатых приятелей-карапузов!

Приятелей?..

Ч-черт... Леха сглотнул, а в животе сворачивалась окоченевшая змея. Вот о друзьях-то и не подумал...

Но теперь уже поздно пить минералку. Леха дернул плечом, сказал как можно равнодушнее:

— Посмотрим.

— Ага, конечно, — тут же согласился сатир и старательно закивал, грязная бородка замоталась туда-сюда. — Посмотрим, посмотрим. Лично я уже что-то вижу.

Его глазки уехали влево, уставились вдаль...

Леха проследил за его взглядом, и сердце тяжело стукнуло, а потом куда-то пропало.

Внизу в долине, перед холмом, пульсировал желтым светом туманный шар. Но не по центру лощины, как обычно, а почти у склона. А у противоположного склона мерцал еще один туманный шар.

— Прямо сейчас и посмотрим, — почти промурлыкал сатир.

— Приятного просмотра, — сказал Леха.

И рванул к выходу, пока блоки капища не выкинули на луг насильно. Кто их знает, куда швырнет! Еще всадит в один из трупов Пупсика так, что копыта намертво застрянут между щитками бронежилета. И будет, как тогда...

— Крутой, да? — неслось вслед. — Ну-ну! Я тебя предупредил, рогатый, зря! Только...

Леха пронесся между блоками, и голос сатира как отрезало.

Все разгоняясь, Леха слетел по склону в лощину и помчался дальше — между туманными шарами, к холму.

Кто во втором шаре? Такой же заторможенный по всем параметрам карапуз или пусть и мелкий, но сообразительный?..

Левый шар лопнул, оставив после себя человеческую фигуру. Кто-то здоровый, два с лишним метра, широченные плечи, огромные щитки бронежилетов, щетка стальных волос...

Пупсик! Хорошо, что затылком. Не сразу заметит.

Леха мчался дальше, к холму, изо всех сил переставляя ноги. Быстрее, быстрее! Начал взбираться на холм и... чуть не рухнул, сбившись с шага. Второе облако лопнуло, выпустив...

Кажется, чего угодно ожидал. От мелкого шибздика со снайперской винтовкой до великана еще крупнее Пупсика, с мортирой на вооружении...

Облако выпустило девушку. Невысокая, худощавая — и совсем без бронежилетов. Вообще почти раздетая: лишь черный топ-корсет из блестящей кожи, узенькая кожаная же юбочка да туфли на высоченных каблуках. Топ едва скрывал роскошную грудь. А эти длиннющие ноги, сбивающие с дыхания!..

Портили эту красотку только два баллона за спиной, выкрашенные в камуфляжную распятновку. От них змеились шланги. Вперед, через плечо красотки, к ее руке, где сверкал толстый ствол огнемета.

— Вон он! — крикнул Пупсик с другой стороны.

Леха рванул дальше, к вершине холма. Сзади загрохотал миниган — и тут же выстрелы стали тише. Вершина холма разделила их, укрывая от выстрелов и грохота.

Миниган остановился. В звенящей тишине снова писклявый голосок Пупсика:

— Обходи его с той стороны!

Из-за вершины холма с одной стороны забухали тяжелые ботинки, с другой — вжикающе чавкали шпильки, глубоко входя в мягкий чернозем.

Леха развернулся назад. Взглянул на вершину.

За холм-то спрятался, но что теперь? Теперь-то их двое...

Идти влево, где должен выйти Пупсик? Или вправо, откуда должна появиться та красотка?..

А красотка ли?

Это же всего лишь аватара! А что там за ней на самом деле, в реале...

— Ну чего ты встала! — донесся злой голос Пупсика. — Иди туда, вокруг холма! Быстрее!

Вон, даже не смогла додуматься, что шпильки на лугу — это не самая лучшая обувь. Тоже какая-нибудь малолетка...

Леха шагнул — да так и замер, с повисшей в воздухе ногой.

— Не могу... — донеслось из-за холма справа.

Это был голос не девочки, но женщины: грудной, бархатистый, с едва заметной хрипотцой. Такой, от которого на миг захотелось все бросить, все забыть — и только слушать этот голос, цапающий что-то глубоко внутри. Почти как дыхание на коже...

Черт бы ее побрал! У десятилетней девчонки такого голоса быть не может. И у пятнадцатилетней... Это голос взрослой женщины, знающей себе цену. Умеющей хитрить, планировать и все просчитывать. Такую на примитивном финте не проведешь.

Старшая сестра? Мать? Тетка?

— Почему?! — пискнул Пупсик.

— Ка... каблуки тонут. Дурацкая трава! Дурацкая!

Она старательно фыркнула — как эта дурацкая трава смеет мешать ей идти на шпильках?! — и было в этом столько неумелой наигранности... Леха почти увидел пухлое ее настоящее личико: пухлое, рассерженное — и старательно поджатые в презрительной гримаске губы, как она видела это у какой-то взрослой тетеньки...

Но голос! Этот голос, почти как дыхание на коже!

Леха все так и стоял, с зависшей в воздухе ногой. Мысли путались.

Этот голос — и совершенно детсадовские интонации... Маленькой истеричной девчонки... Совместить это вместе...

Леха помотал головой, прогоняя очарование этого бархатистого голоса.

Как там сатир сказал? Голосовой фильтр? Вот в чем дело!

Нет, это не взрослая женщина. Это именно девчонка. Маленькая противная девчонка. И все ее отличие от Пупсика только в том, что она догадалась позаботиться не только о том, как будет здесь выглядеть, но и о том, какой у нее здесь будет голос! Только и всего. И значит...

Все так же прижимаясь к самой траве, Леха засеменил влево — туда, откуда выйдет Пупсик.

Красотку на второе. Может быть, о голосовом фильтре она и не забыла, в отличие от Пупсика, но это еще ни о чем не говорит. Это все девчачьи повадки. Больше, чем у мальчишек, внимания к тому, какое она производит впечатление, — потому и о звуковом фильтре позаботилась.

И поэтому же туфли на высоченных шпильках — это на лугу-то!

Слева за холмом топали ботинки Пупсика. Гораздо ближе, чем острое чавканье шпилек слева. Вот-вот покажется из-за склона холма...

Леха все дальше смещался влево. Сначала Пупсика. Это железное правило: сначала выбивай самого сильного.

Сейчас покажется его стальная щетка волос из-за травы...

Пупсик показался — и Леха чуть не взвыл от досады. Черт бы побрал ту девчонку! Пока отвлекался на нее, ошибся с Пупсиком! Он появился не из-за горба холма возле вершины, а у самого основания! Там его не достать в один быстрый бросок.

А вот миниганом...

Леха метнулся вправо, а позади загрохотало, и пули снова рвали землю и кромсали траву.

Быстрее через вершину холма! На ту сторону — хоть так укрыться от потока пуль!

Вылетел на ту сторону...

Ух, какое у нее личико, оказывается!

А хуже всего то, что эта чертова Красотка только начала взбираться на холм. Слишком далеко, чтобы атаковать ее неожиданно!

Она шагала медленно. На таких шпильках по чернозему — не быстрее чем по болоту. Но вот заметила быстро и уже вскинула огнемет. Полыхнул синим пламенем воспламенитель на конце ствола, и из огнемета вырвалась струя огня, распрямляясь сюда...

Леха пошел вправо, сбегая с холма в сторону.

Струя огня, с ревом расширяясь, ударила в склон холма — но его там уже не было. Осталась только примятая трава, да следы от копыт. Струя огня — это не пули. Тут надо бить не по самой цели, а с упреждением...

А струя огня разбухла огромным облаком и, чернея, ушла вверх, опадая и рассасываясь дымом...

Леха мчался по склону, уходя от Красотки вправо, а мысли неслись в голове еще быстрее, чем мелькали копыта. У нее в баллоне за спиной вовсе не напалм!

Напалм — он густой, вязкий. Струя бьет далеко и точно. Но у нее там, похоже, обычный бензин без всякого загустителя! И давление воздуха в баллоне не самое сильное. Вот струя и рассыпается на крошечные капли бензина, мешается с воздухом, быстро тормозясь...

Ствол огнемета снова полыхнул синей вспышкой воспламенителя — яркой и слепящей, как огонь сварки. И на этот раз чертова девчонка догадалась сделать упреждение! Может быть, интуитивно. А может, еще на даче навострилась — вспомнила, как поливала на даче грядки с клубникой из шланга с распылителем, а сильный ветер сносил струю...

Слева покатилась струя огня, быстро разбухая в целую волну, в огромное облако.

Хорошо, что до Красотки было уже метров сорок — струей бензина, рассыпающейся облаком мелких капель, так далеко не ударить, раньше смешается с воздухом и выгорит.

Дальше не убежать — впереди крутой склон лощины. Леха развернулся и понесся параллельно ему — оставляя слева Красотку, и дальше, дальше вдоль склона... По крутым склонам не вскарабкаться, но в конце лощины между склонами есть пологий проход, как выход со стадиона между боковыми стенами трибун. К капищу, за которым...

Леха чуть не сбился с шага.

Подъем был, никуда не делся.

А вот капище...

Гранитные блоки тоже на месте. А вот между ними — никаких проходов. Зеркальные полотна, в которых отражаются небо и лощина. И можно спорить на что угодно: сквозь них не продраться обратно в капище — по крайней мере до тех пор, пока в лощине гуляют игроки...

— Жги его! Жги! — завопил писклявый голос.

Пупсик уже перевалил через вершину холма. И оттуда, с вершины, видел все — и все склоны холма, и все, что вокруг. Теперь от него негде спрятаться. А у этого карапуза миниган, который достанет в любом месте лощины. И неограниченный боезапас!

Если просто уйти дальше в лощину...

Что потом?! От него ведь не спрятаться! Он будет стрелять, стрелять и стрелять — и рано или поздно попадет...

Слева снова полыхнул воспламенитель, снова покатилась струя огня...

Леха пригнулся к траве и повернул влево, в это летящее навстречу огненное облако.

На этот раз Красотка не переставая жала на спуск, посылая все новые порции бензина, и струя никак не кончалась.

— Есть! — крикнул Пупсик.

— Попала! — грудной женский голос, никак не стыкующийся с истеричной девчоночьей интонацией.

Да, им казалось, что струя попала в цель...

Сначала струя расширялась, рассыпалась облаком огненных капель и накрывала все — от самой земли и на высоту человеческого роста. Им и должно казаться, что эта огненная стена так и идет дальше, сжигая все на своем пути...

Но метрах в тридцати от Красотки струя, уже частью выгорев, наполнившись масляно-черными клубами, отрывалась от земли, поднимаясь вверх...

Пригнувшись, Леха понесся в этом зазоре между землей и клубами уже прогоревшего бензинового облака. Сначала в сторону от Красотки, но постепенно забирая влево. Левее и левее, обходя ее по широкому кругу.

Уже четверть оборота сделал, наверно... Сейчас Пупсик где-то за Красоткой...

— Не кончай! Жги его, жги! — вопил Пупсик, невидимый за стеной огня.

Оскалившись от боли, Леха несся дальше, по кругу обходя Красотку. Спину жгло. Жгло лоб, круп — но это был просто раскаленный воздух и прогоревший дым. Не бензин.

Красотка исправно давила на гашетку, нескончаемый запас бензина и сжатого воздуха гнал море огня, а Леха несся вокруг нее. Уже сделал три четверти оборота, наверно, и вот-вот...

Мелькнул Пупсик, замерший соляным столбом.

Карапуз увидел сбоку то, что казалось ему всепожирающей стеной огня, катящейся вниз по полю на десятки метров. Только сейчас он увидел, как метрах в тридцати стена выгоревшего бензина уходит вверх, больше ничего не сжигая, — и за ней совершенно невредимого быка, несущегося навстречу...

Миниган уставился Лехе прямо в лоб. Завизжал электропривод, закрутились стволы, расцветая ослепительным цветком, выплевывая пули туда, где Леха был всего миг назад. Двинулись следом...

И тут миниган заглох. Пупсик глядел уже не на Леху.

Красотка, крутившая огнеметом, сделала почти полный оборот. Струя огня шла все левее, левее, левее... Минуту назад Красотка начала со склона холма и теперь опять жгла склон холма, но только с другой от себя стороны. Струей огня она ударила туда, где за ее спиной стоял Пупсик.

Стоял куда ближе к Красотке, чем Леха. Прямо на пути огненной струи, в каких-то двадцати метрах — когда струя еще не прогорела, лишь рассыпалась на мириады пылающих брызг...

Пупсик успел только повернуть к ней голову — и тут пламя окатило его.

— Ой... — охнула Красотка, наконец-то заметив Пупсика.

Огненная струя оборвалась.

Но горящий бензин облепил Пупсика — щитки бронежилета, миниган, лицо... Вспыхнула щетка серебристых волос и ушла вверх волной треска и пламени — и из нее родился нимб. Над головой Пупсика повис призрачный зеленовато-желтый обруч.

— Дура! Ты в меня попала!!

— Я...

— Дура!!!

Язычки огня все гуляли по броневым щиткам, взметаясь выше головы. Нимб из зеленовато-желтого превратился в желтый, стал наливаться оранжевым...

Не убило. Но по крайней мере сбило с толку и лишило видимости! Если сейчас уйти в сторону и атаковать, откуда не ждет...

Леха попытался затормозить, но бычье тело неслось дальше. Две тонны мяса и брони никак не хотели останавливаться.

Стой же ты! Стой! Стой!

Леха выпрямил ноги, тормозя всеми четырьмя копытами. С корнем выдирая ими траву, оставляя полосы развороченного чернозема. Ноги скрутило болью, там хрустели, натягиваясь, сухожилия — но все-таки выдержали.

Когда язычки пламени на Пупсике опали, Леха уже остановился.

В каких-то тридцати метрах за Пупсиком, за его спиной...

Красотка смотрела прямо сюда! Вскинула руку, указывая.

— Там...

Остальное Леха не расслышал за стуком собственных копыт — уже несся на Пупсика!

Он успел обернуться. Мелькнули почерневшие от гари плитки бронежилета, обгоревшее лицо — без волос и без бровей, похожее на коленку, на которой кто-то зачем-то нарисовал глаза и губы. Уже не гордый лик бога карателей, а какая-то жалкая пародия на дешевый манекен без парика...

Леха обрушился на него. Не выцеливая, как бы врезать рогом, — нет времени! — а прямо лбом. Броневой нарост на лбу клацнул по бронежилету, и Пупсика швырнуло далеко назад.

Пролетев несколько метров, он рухнул на траву, к самым ногам Красотки. Все еще живой, гаденыш! Нимб над головой не пропал, лишь стал ярким и налился кроваво-красным. Совсем чуть-чуть не хватило...

А лицо Красотки было совершенно безмятежно.

Царственная невозмутимость и королевская холодность.

На миг показалось, что вот сейчас она все так же хладнокровно, ни на мускул не меняясь в лице, вмажет огненной струей прямо через Пупсика, не обращая внимания, что огонь добьет его. Черт с ним, с Пупсиком, — главное, что и быку не выжить. Какие-то два десятка шагов, от огня не спасет ничто...

Леха мотнул мордой, прогоняя наваждение. Безмятежность — лишь на лице игровой аватары! А та, которая играет в этом теле, вовсе не хладнокровная красавица, а пухлая малолетка, которая сейчас растеряна и напугана, и ее маленькие гадкие ладошки в контактных перчатках вспотели и дрожат!

Пупсик приподнялся, потянулся к минигану, отлетевшему в сторону, но Леха уже рванулся вперед. Промчался по Пупсику, втаптывая его в землю. Нимб побагровел — и брызнул прямо в морду призрачными каплями... Но дальше, дальше!

Красотка дернулась в сторону, уходя от удара лбом. Еще дальше, выворачиваясь и из-под правого рога...

Бычье тело, разогнавшись, неслось дальше вперед — мимо нее! Мгновенно не остановиться и уже не повернуть вовремя...

Не пытаясь остановиться, Леха завалился на бок, выгибая шею вслед за Красоткой, разворачивая туда голову...

Острие рога чиркнуло по боку Красотки. Кажется, едва-едва задело — на какие-то сантиметры, — но блестящая сталь легко проткнула черную кожу топа и вошла в плоть.

Инерция тащила Леху дальше, и бычье тело, рог, зацепивший Красотку, — все так и пронеслось дальше, не замечая сопротивления. Рог легко пробил ребра и вырвался на волю, разорвав бок.

Леху пронесло дальше, а Красотку подбросило вверх, завертев юлой, и швырнуло в сторону. Она рухнула, покатилась по траве, а кровь хлестала из бока и хлестала...

Леха упал на бок и проехался по сочной траве. Тут же вскочил, рванулся назад, к Красотке...

Мог бы и не дергаться. Красотка лежала неподвижно. Нимба над ее головой уже не было.

А вокруг, как лепестки гигантской ромашки, раскинулись полосы выжженной травы. Расходились прямо из того места, где раньше стояла Красотка.

Один лепесток узкий, второй пошире, третий широкий-широкий, на полкруга, — это когда она жгла одной нескончаемой струей. Вела огнемет вслед за Лехой, не отпуская гашетки.

Вблизи трава выжжена до чернозема. Дальше — как обугленный мох. Еще дальше травинки уцелели, но стали седыми. На глазах рассыпались в пепел. Там еще догорали капли бензина, вились вверх черные струйки дыма...

Что-то двинулось!

Леха дернул туда головой — мигом напрягшись, уже готовый рвануться в сторону. Неужели Пупсик и Красотка вернулись так быстро?

Но движение было не здесь, а далеко на склоне. Там, куда вел пологий проход, — между гранитных столбов капища.

Серебристые зеркала, закрывавшие проход, пропали. Нет живых игроков — нет и преград? Теперь ходи куда хочешь?

Леха еще раз огляделся: не появились ли туманные облачка? Но Пупсик и Красотка не спешили возвращаться. Ушли в чат выяснять, кто из них виноватее?

Леха вздохнул. Еще раз покосился на личико Красотки — ах, какое личико! — и побрел к святилищу.

На этот раз сатир не следил и не приветствовал. Он сидел на алтаре, задумчиво подперши морду кулачком. Длинная бородка оттопырилась далеко вперед — карикатура на какого-то древнего царька, да и только. Но сатир этого, кажется, не замечал. Глазки затуманились, пальцы задумчиво потирают кольцо в ухе...

Заметил Леху, и всю задумчивость как ветром сдуло. Сатир нахмурился.

— Крутой, да? Гордый? Ты учти: кто не хочет обломать себе рога сам и быстро, тому их обламывают другие. Медленно, долго и о-очень больно. Ты хорошо подумал, что выбираешь?

Леха вздохнул. Может быть, возвратиться в капище было и не самой лучшей идеей...

— Ты здесь на год? Вот сиди и не выеживайся, и делай как все! Лови пули и бегай от клиента. Здесь обучалка, а не мясорубка! Или тебе интересы фирмы не указ?

Леха не отвечал, лишь внимательно разглядывал сатира. Никак не понять: издевается он или всерьез?

— С системой решил потягаться? — не отставал сатир.

Хотелось бы все это списать на тупые шутки — но... Сатир словно бы издевается, да. Но не просто так, не тупо. А как будто с каким-то двойным дном...

Да только поди тут разберись! Личико подленькое, глазки ух какие хитренькие — но ведь это же не настоящее его лицо! Всего лишь то, как художники нарисовали для него аватару. Все эти ужимки, все эти искорки в глазах — все это может быть всего лишь настройками его аватары.

Может.

А может — и мимикой его самого, наложенной на нарисованного сатира... И так, и так может быть. Как угодно. Ни черта не понять!

— С системой бороться бесполезно, рогатый, — покачал головой сатир. — Либо ты под нее прогибаешься, либо она размазывает тебя по стенке. Третьего не дано. Поспеваешь, рогатенький? Вляпался — все, терпи и не выеживайся, а то будет еще хуже.

— Посмотрим, — сказал Леха.

— Да тут и смотреть нечего! Или думаешь, на таких умников, как ты, у фирмы методов нет? За целый год-то? Ха!

— Я отсюда выберусь.

— Что? — Сатир повернулся к Лехе боком, картинно приложил руку к уху. — Что-что?

Издевается, гад...

— Я. Отсюда. Выберусь, — медленно и четко повторил Леха.

— Правда? — Сатир старательно задрал кустистые брови. — И как же это ты отсюда выберешься?

Как...

Да, хотелось бы еще знать, как...

Леха тряхнул мордой и упрямо повторил:

— Выберусь!

Должен выбраться! Иначе...

Какое-то время от тех двоих можно бегать — но что потом? Рано или поздно финты кончатся, и...

...Раскаленные плоскогубцы, танцующие в животе, выкручивая все внутри...

Леху передернуло. А ведь это всего лишь миниган. А огнемет...

К черту, к черту!

К дьяволу такие мысли. Должен выбраться отсюда. Должен!

— Ну-ну... — Сатир поджал губы. Процедил сквозь зубы, как выплюнул: — Уп-пертый...

И вдруг брови у него поползли вверх, а челюсть отвалилась. Сатир пораженно присвистнул — и смотрел он...

Неужели Пупсик притащил вместе с Красоткой еще кого-то?!

Леха дернулся влево, разворачиваясь, но не успел. Слишком поздно. Игроки уже загрузились, и время на подготовку истекло. Пространство вздрогнуло волной, каменные блоки метнулись навстречу, хватая, — и швырнули наружу, в лощину...

Но еще успел услышать брошенное вдогонку:

— Легкой смерти!

И на этот раз в голосе сатира не было и тени издевки.



Часть вторая

САБОТАЖНИК


Какое же все-таки прелестное личико у Красотки... Эх, встретить бы такую в реале...

Леха вздохнул, подцепил труп Красотки на рог и поволок к холму. Мимо двух огромных тел, еще чадящих жирным дымом, — Пупсика и Крысенка. Почти близнецы: по два с лишним метра ростом, по два центнера раскаченных мышц, по центнеру бронежилетов, по минигану... Даже лица почти одинаковые. Только у Пупсика ежик волос стального цвета, а у Крысенка — светло-светло-русый. И еще на плечевом щитке бронежилета надпись, выведенная красным распылителем: “Bite me”. С юмором, гаденыш...

Этот порядочно кровушки попортил. Посообразительнее и Красотки, и Пупсика. И сильно посообразительнее...

Обожженный бок ныл, левая задняя нога никак не желала шагать, лишь волочилась сзади. Пуля вошла куда-то между броневыми наростами и порвала сухожилие — чертов Крысенок!

Леха затащил труп Красотки на склон холма, сбросил с рога. Здесь, на склоне, было множество таких трупов. За два дня накопилось несколько десятков: и Пупсики, и Крысята, но больше всего Красоток.

Свеженькие, едва-едва начали разлагаться, почти целые. Ну, если не считать кроваво-черных ран от рогов, опалин от огнемета и развороченных ран от крупнокалиберных пуль минигана. Карапузы частенько попадали друг в друга.

Леха уложил Красотку, как она должна была лежать среди этих трупов. Вблизи сразу и не сообразить, а издали сразу видно, что лежат в строгом порядке.

Огляделся — нет ли туманных облачков, предупреждающих о загрузке игроков? — но все чисто. Пяти выносов подряд карапузам хватило, чтобы они рассорились вдрызг и ушли в чат выяснять, кто же из них виноватее.

Можно и к капищу...

Сатир ждал у самого входа. Последние полчаса он так и стоял, привалившись плечом к гранитному блоку. Ручки на груди, глазки с прищуром разглядывают Лехины подвиги. Как тот методично, раз за разом выносил трех карапузов. То протыкал рогами, то затаптывал, но чаще просто заставлял ошибаться и расстреливать друг дружку из миниганов или сжигать из огнемета.

— Значит, на блокпосту отсиделся, говоришь... — пробурчал сатир.

Леха с самым невинным видом кивнул, чуть пожав плечами, — ну да, отсиделся, откуда вообще взялись какие-то сомнения? — и тоже оглянулся на лощину.

От изумрудного и идеально ровного газона, травинка к травинке, ныне почти ничего не осталось.

Всю лощину перепахали очереди от миниганов — цепочки маленьких черных кратеров от разрывных пуль. Пропалины от струй огнемета, почти слившиеся в одно сплошное черное пятно, между которыми почти не осталось травы. Последние трупы Пупсика и Крысенка еще чадили.

Вокруг холма — это уже сам Леха постарался, орудуя огромными копытами, — чернели ямы и кучи вывороченной земли.

Целая сеть крошечных окопчиков. Перед каждым бруствер из трупа Пупсика или Крысенка — теперь уже и не узнать, кто где был, все сильно обгоревшие. Для того и нужны, чтобы принимать на себя очереди минигана и струи огня. Эти ребята и большие, и в тяжелых бронежилетах.

Красоткины трупы на такое не годились — маленькие и недолговечные. Очереди миниганов рвали их в клочья за один проход, а огнемет превращал в крошечную горсть обугленных черепков. Зато они годились для другого...

Самое главное оружие было выше, за этой полосой земляных укреплений. На склоне холма.

Отсюда, почти с двухсот метров, трупы складывались в буквы: “ЛОХИ”. Это из трупов Крысенка и Пупсика. Повыше еще одно слово, на этот раз только из трупов Красоток. Подлиннее и еще недостроенное: “МАЛЕНЬК”. Дальше начатое “И”, пока только вертикальная спинка из двух трупов Красотки.

Эти простые буквы выводили из себя куланутую малышню, и выводили здорово, до поросячьего визга. Между делом они пытались раскидать эти буквы — и ошибались грубее и чаще.

Пупсик налегал на “лохов”. Крысенок — этот явно посообразительнее, и его куда сильнее бесило недостроенное слово.

— И не стыдно тебе? — спросил сатир.

Леха покосился на него, но ничего не сказал.

— Они же дети! Тебе что, никогда не говорили, что глумиться над детьми нехорошо? Маленьких обижать — низ-зя!

Сейчас он говорил без тени иронии, но за два дня, проведенных здесь, Леха уже привык к этим постоянным подколкам.

— Дети — цветы жизни, — невозмутимо отозвался Леха. — Их либо в воду, либо в землю.

Сатир хмыкнул, а Леха вздохнул. Сатира-то можно провести на невозмутимом голосе. Вот если бы еще внутри был хоть след этой невозмутимости...

Ночью толком выспаться не удалось. Едва закроешь глаза — и тут же кажется, что именно сейчас на лугу взбухли туманные шары, пронзаемые желтыми вспышками.

Все ночь вздрагивал и то и дела открывал глаза — не появились ли на лугу карапузы? Или еще кто-то решил заглянуть в обучалку...

И бои с карапузами вовсе не такие уж легкие, как это кажется сатиру. Малейшая ошибка — и горящий бензин...

Леха стиснул зубы, не давая воспоминаниям целиком всплыть из памяти. Отгоняя их — к черту, к черту! — и без того паршиво.

Так, надо успокоиться.

Хоть немножко, хоть чуть-чуть...

— Смотри, не все коту масленица, — покачал головой сатир. — Если этот Пупсик догадается потереть куки, и эти двое у себя тоже потрут, будет тебе и новая лощинка, с иголочки, будет и праздник. Без наскальных надписей и без укрепрайона. Посмотрим, как ты тогда зашутишь. Сдается мне, они уже почти все твои шуточки выучили, только надпись тебя еще и спасает...

Леха вздохнул.

Тут сатир прав. Карапузы штурмовали лощину второй день подряд. Вчера — часов шесть. Потом, слава богам, случился перерыв на сон, и вот теперь опять, с утра пораньше! Изредка уходили ругаться в чат — но с упрямством, достойным изучения арифметики и зубрежки неправильных глаголов, возвращались обратно.

— Интересно, они когда-нибудь учатся?.. — пробормотал Леха.

— Может быть, — отозвался сатир. Пожал плечами. — Каникулы.

— А-а... Черт! Никогда бы не поверил, что буду так ненавидеть каникулы...

Но сатир уже не слушал. Он задумался, провалился глубоко в себя, и только пальцы едва заметно подрагивали, потирая золотое кольцо в ухе.

Что ж, хорошая идея... Леха опустился на землю, поджав под себя ноги. Закрыл глаза, попытался прогнать напряжение, расслабиться. Мысли лезли в голову, но если не давать им пускать корни, а тихонько отталкивать прочь, как дохлых медуз, качающихся в морских волнах...

Кажется, начало получаться...

В бок пихнуло. И еще раз, настойчивее. Леха вздохнул и открыл глаза.

Приступ задумчивости у сатира прошел так же быстро, как и налетел.

— Ты вот что, рогатый. Тебя, похоже, скоро переведут в полноценные игровые зоны, и...

— Так скоро? Ты же говорил, через неделю?

— Говорил, — согласился сатир как-то подозрительно покорно. И тут же взорвался: — А еще я тебе говорил, что не фиг было народ крошить! Говорил?! Что не хочешь подыхать, просто бегай! Говорил?! А ты что? Самый умный? Ну вот теперь и воняй! Слишком хорошую статистику набрал за два дня, на лохастого новичка ты уже не тянешь. Так что все, кончилась твоя халява. Сразу в основные зоны пойдешь!

Сатир даже всхрапнул от избытка чувств, но взял себя в руки.

— Ладно, это все фигня, если между нами девочками... Ты вот что запомни, — заторопился он. — Никому ничего не говори. Ни как тебя зовут, ни за что попал. Никому и ничего. Понял?

— Да у меня ничего такого, — начал Леха. — Я же рассказывал: просто случайная авария, и...

— Слышь, ты! Парнокопытное! — взъярился сатир. — Ты по-русски понимаешь?! Я тебе...

И замер на полуслове.

Так и застыл с открытой пастью и вскинутой рукой, с уставившимися в одну точку глазами, совершенно неподвижными.

Замерли, повиснув в воздухе, капельки слюны, брызжущие из его вонючей пасти.

Шум ветра в ушах, шелест пожухлой травы, далекий грохот прибоя — все это пропало, скрывшись под ватной тишиной.

Леха попытался двинуться, но не смог. Будто окунули в невидимый цемент, мигом застывший. Все вокруг превратилось в одну огромную фотографию, и он был просто еще одним ее кусочком...

А потом все исчезло.



По глазам резануло, как ножом. Леха зажмурился, и тут навалился жар. На голову, на спину, сдавливая с боков... Заползая в ноздри удушливой сухостью...

Кожу над копытами обожгло. Леха зашипел сквозь зубы, переступил, но стало только хуже. Копыта еще глубже вошли в это обжигающее. Податливое и рассыпающееся, как...

Стараясь не вдыхать жар, пышущий в ноздри, Леха чуть приоткрыл глаза.

Ноги по щиколотку увязли в песке. Мелкий, как пудра, и рыжий-рыжий, почти ржавчина. Во все стороны. Куда ни кинь взгляд — дюны, дюны, дюны. До самого горизонта, как-то незаметно переходящего в небо, — мутное, грязное, выгоревшее.

Оттуда дул жаркий ветер. Тащил по дюнам тучи пыли, крутил волчки из песка. Над всем этим висело солнце — и палило, палило, палило...

Порыв ветра ударил по глазам, резанул россыпью колючей пыли. Леха зашипел и мотнул головой — а что другое сделаешь, когда вместо рук еще две ноги присобачили?! Глаза режет, а ничего не сделать. Терпи.

И жар под ногами, как от печи. Верхний слой песка раскалился под солнцем так, что плюнь — и зашипит.

Только плюнуть-то и нечем. Во рту сухо-сухо, в горле першит. А пытаешься сглотнуть, чтобы не першило, — еще хуже. Каждое сглатывание — маленькая пытка. Как куски наждачной бумаги глотать.

И ни намека на тень. Только дюны, дюны, дюны. До самого горизонта. Застывшие валы песка, накатывающие на тебя...

Леха шагнул вбок, разворачиваясь, чтобы глянуть назад, — и зашипел. Шкуру над копытами как кипятком обдали. Так и застыл с поднятой ногой, не решаясь дальше двинуть ее вбок — туда, где еще не потревоженный слой песка, прокалившийся на солнце.

Но что-то делать надо, не жариться же здесь заживо! Осторожно разбивая копытом верхний слой песка, разгоняя его в сторону как пену с пива — эх, пиво! хоть бы глоток воды! — Леха медленно развернулся.

Ну, слава богам!

Здесь были скалы. Высокие, метров двести. Сомкнувшиеся в отвесную стену. Тянется и влево и вправо, убегая до горизонта. А вон и расщелина, кажется. Черная трещина — с желанной тенью!

Стараясь ставить ноги отвесно — пусть раскаленный песок целует копыта, а не жалит шкуру над ними! — Леха двинулся к стене. Сначала медленно, с непривычки глубоко увязая в песке. Потом приспособился и пошел быстрее, потихоньку побежал...

Солнце палило и палило, топя в зное, из которого никак не вырваться. Виски стягивало раскаленным обручем. А стена — и щель, с черной прохладой за ней! — почти и не приближается...

В голове уже звенело от жара, когда ноги наконец-то перестали проваливаться в податливый песок. Здесь, под стеной, песок слежавшийся, плотный. Можно идти не увязая.

Еще несколько шагов...

И вот она, расщелина! Леха бросился туда — и тут по голове врезало.

Прилично так, до искр перед глазами... Пошатываясь, Леха помотал головой. Что это было?

А, чертовы оглобли! Рога широкие, как бампер машины. А щель узкая-узкая. И сзади еще так жарит...

Оскалившись от нетерпения и досады — вот она, тень и прохлада, какие-то пара шагов, да не пускают! — Леха наклонил голову вбок. Выкрутил шею так, что левый рог почти уткнулся в камни под ногами, а правый задрался далеко вверх. И шагнул вперед.

Теперь уперлись плечи, но Леха только оскалился и нажал сильнее, втискиваясь. Броневые наросты заскрипели по камням, высекая искры, — но все же он шел вперед. Продирался, шаг за шагом, в живительную тень.

В темноту и прохладу. Господи, хорошо-то как...

Щель стала шире, уже не приходилось протискиваться. Броневые наросты лишь изредка чиркали по камням.

Тропинка повернула.

Леха изогнулся, как мог, чтобы вписаться в поворот. И так-то голова повернута боком, а теперь уж совсем как рогатый глист, почти распластался между каменных стен.

И тут тропинка нырнула вниз. Камни ушли из-под ног, бычья туша ухнула вниз, а тропинка гнулась все круче...

Леха побежал, чтобы не рухнуть. Из-под копыт выскакивали камни и неслись вниз, прыгая между стен. В расщелине заметалось эхо, дробясь и набирая силу, обрастая хвостами все новых и новых ударов.

Вход остался далеко позади, стало темно. Лишь высоко над головой тонкая нитка света между краями расщелины — да только от нее никакого толку. Валун поперек прохода или обрыв в двух шагах впереди — ни черта не разглядеть!

Но ноги сами несли вниз, только успевай переставлять. Если рухнешь, тогда уж точно костей не соберешь... И Леха несся вниз, стиснув зубы от напряжения, чтобы не подвернуть ногу на камнях, выскальзывающих из-под копыт; чтобы не свернуть окончательно шею, и так уже вывернутую до хруста в позвонках! Рога сшибались с выступами стен, высекая искры и каменную крошку, и тяжелые удары откидывали голову назад, к самой спине, скручивая шею и продергивая болью через всю спину.

А вокруг ревело и грохотало, все сильнее и сильнее, закладывая уши...

Так же резко, как ухнула вниз, тропинка выровнялась. Впереди стало светлее, нож света разрезал темноту на две части — и Леху вынесло из скал.

В несколько шагов Леха сбросил скорость и встал.

Потом, медленно и очень осторожно, повернул голову так, как ей полагалось сидеть на шее. Под затылком хрустнуло, стрельнув болью дальше в спину... Леха оскалился — но боль отпустила. Кажется, пронесло. Цел.

А сзади все ревело и грохотало из щели, словно там катилась целая лавина...

Леха стоял, жмурясь от яркого света, и озирался.

Пустыня осталась по ту сторону стены. Здесь все было иначе.

Огромная долина, сплошь покрытая камнями: здоровые валуны, булыжники, мелкая щебенка — и ни кусочка простой земли.

Далеко справа среди этих камней сверкали голубые зеркала — целая россыпь озер. Маленькие, еще меньше, совсем крошечные, уже не озерца, а просто большие лужи... Много-много. Над ними, над самой водой, клубились тучи. Густые, тяжелые, иссиня-черные. С проскакивающими сполохами зарниц.

А слева, метрах в ста пятидесяти от прохода...

Леха зажмурился и помотал головой. На миг показалось, что тепловой удар все-таки схлопотал.

Но когда открыл глаза, видение не пропало.

Огромное скопление... чего? Вышек? Это было настолько странное зрелище, что даже и сравнить-то не с чем.

Какие-то странные конструкции из металлических балок, перекладин, решетчатых ферм... Если на что-то это и походило, то, пожалуй, на огромные мачты электропередачи. Только перевернутые вверх тормашками: узкой вершиной вниз, а кверху расширяясь. Поднимались над землей метров на пятьдесят и стояли впритык друг к другу. И все эти балки, перекладины, решетчатые фермы — все это вверху смыкалось, переплетаясь в единое целое.

И все это отполированное, зеркально гладкое. В этих металлических джунглях отражалось солнце, отражались его отражения, отражались отражения отражений, все множась и множась... Миллионы крошечных злых солнышек били оттуда по глазам, как острые булавки, и...

Позади с шорохом осыпались камни.

Леха крутанулся назад, оступаясь на булыжниках.

От прохода его отрезали. У входа в щель стоял здоровенный... кабан? Вытянутое свиное рыло с огромным пятачком, шкура розовая, как у вареного поросенка, только уши черные. Изо рта, задирая верхнюю губу, торчат клыки.

Стоял он, как и оставшийся далеко в обучалке сатир, на двух ногах. Только ростом был не метр с кепкой, а все два двадцать. А в передних лапах — почти как человеческие руки, только очень мускулистые — что-то похожее на кусок толстой трубы. С одной стороны пошире и потяжелее, с другой поуже, можно удобно схватиться...

Выломал в тех металлических джунглях? Кабан держал железяку, как дубину. Умело так, уверенно.

— Волик, нах... — пробасил кабан, ухмыляясь.

С ленцой сплюнул и шагнул на Леху, лениво покручивая в руке железяку, как биту.

Леха шагнул вбок, к валуну — там дубиной особо не размахаешься, — но оттуда вылез второй кабан.

Меньше первого, сухонький, почти тощий. Шкура совершенно белая, а глаза красные-красные, как на фотке дешевой мыльницей.

— Ну че вылупился, телка рогатая? — тут же заголосил он. — Че вылупился, говорю?! — Его писклявый голосок опасно поднялся, сорвавшись на истерические нотки. — На колени, падла! Привыкай! Ты тут никто, и звать тебя никак! Понял?

У него тоже была железяка — только маленькая и тонкая, вроде стального прута. Щуря свои красные глазки и покручивая битой, альбинос двинулся на Леху с другой стороны.

Леха попятился, забирая влево, чтобы видеть обоих кабанов... Но там оказался еще один.

Каштановый, в пятачке тяжелое золотое кольцо, а сам здоровый, как шкаф. Еще крупнее первого. И дубина длиннее и больше. Он нес ее на плечах, как коромысло, расслабленно перекинув руки через концы.

Ну да, конечно... Чего ему напрягаться-то? Кого бояться при таких габаритах и с такой битой?

— Ну ты, бычара! — взвился альбинос. — Ты че, не понял?! Ну-ка делай “ку”, я сказал!

— Давай-давай... — покивал черноухий. Опять сплюнул.

Леха тихонько скосил глаза вправо, влево — но отступать некуда. Окружили.

— На колени, сука! — не унимался альбинос. — Ну-ка “ку” делай, падла! Ну?!

Черноухий опять медленно сплюнул, поудобнее перехватил биту и пошел вокруг Лехи.

Обходил по всем правилам: не очень быстро, на средней дистанции, усыпляя внимание. Не дурак подраться...

И тот, каштановый, наверно тоже. Леха повернул, чтобы держать чурноухого перед собой...

Щебенка предательски разъехалась под копытами, и Леха чуть не рухнул.

— Нет, ну ты че, не понял?! — оскалился альбинос.

Леха опять переступил, чтобы держать черноухого перед собой, — черт с ним, с этим мелким психом, два здоровяка куда опаснее! — и опять оскользнулся на камнях.

Ладно...

Леха перестал крутиться. Чему быть, того не миновать.

— Ты че молчишь, падла? — крикнул альбинос. — Борзой, да?! Сейчас рога-то обломаем, петух рогатый!

— Не, рога потом, — пробасил черноухий, не переставая кружить вокруг Лехи. — Сначала по ногам. По колену. Мв-цо! — сочно причмокнул он, изображая звук, с каким молоток вошел бы в сырой бифштекс. — И нога в другую сторону. Прикинь, да?

Он заржал. Альбинос улыбнулся, но сначала бросил быстрый взгляд на каштанового — тот невозмутимо стоял, все так же перекинув руки через биту, — и только потом старательно захихикал.

Леха шоркал задними ногами, раздвигая верхний слой мелкой щебенки, предательски скользкой и подвижной. Ниже камни крупнее. Надежнее для опоры. С них можно сделать рывок.

Всех троих, конечно, не завалить, но одного-то, вот этого черноухого, проткнуть можно. По крайней мере, попытаться...

— Давайте, боровы, давайте, — сказал Леха. — Шутки у вас тупые, но вы давайте, тренируйте языки, вам пригодится...

— Ты кого боровом назвал! — взвизгнул альбинос. — Черноух, ты слышал?! Клык! — покосился он на каштанового...

Но Леха на альбиноса уже не смотрел. Черноухий кабан взмахнул битой и рванулся навстречу...

Но так и не добежал.

Каштановый кабан — по-прежнему с совершенно равнодушным рылом, словно его тут вообще не было, — чуть выбросил вперед копыто и подсек ногу черноухого. Несильно, лишь едва коснулся — но точно. Ноги черноухого заплелись.

Он рухнул на камни, растянувшись во весь рост, и взвыл. Вскочил, не переставая подвывать. Острые камешки распороли шкуру. На коленях, на груди, на локтях выступили сотни темно-алых капель, словно кровавый пот.

— Клык, ты чего?.. — тихонько пискнул альбинос, косясь на каштанового и пятясь за камни.

— Бляха муха! — взревел черноухий, разворачиваясь. — Да ты че, Клык? Совсем забурел, да?!

Он рванулся на каштанового — а тот даже не шелохнулся. Еще и ухмылочка появилась.

Черноухий подскочил к нему, замахнулся...

И сдал назад. Лишь стоял, до хруста вцепившись в дубину обеими руками.

— Сам остынешь или помочь? — лениво осведомился каштановый.

— Крутой, да?! — зашелся черноухий. — Крутой?!

От напряжения в руках его дубина мелко подрагивала.

— Заткнулся, я сказал, — все так же тихо и почти ласково предложил Клык. Но было в его тоне что-то такое...

Черноухий звучно сглотнул и отступил.

А Клык шагнул к Лехе и добродушно оскалился.

— Ну здорово, новичок.

Леха покосился на черноухого — тот с тихой ненавистью глядел в затылок окольцованному. Альбинос, все еще пугливо косясь то на каштанового, то на черноухого, то на Леху, потихоньку подбирался поближе.

Да, эти двое натуральные психи. А вот этот, с кольцом, вроде ничего. Вменяемый. Да и масть тут, похоже, именно он держит.

— И вам здрасьте, коли не шутите...

— Как звать-то? — спросил каштановый.

— Леха. Руки не подаю.

Альбинос бросил взгляд на каштанового, потом на злого, но бессильного что-то сделать черноухого. И, видимо, что-то скалькулировалось там, за этими красненькими глазками. Он старательно захихикал, ловя Лехин взгляд.

А каштановый шутки словно и не заметил. Помрачнел.

— Леха... Тут знаешь, сколько Лех бегает?

Леха смотрел на это добродушное — пожалуй, даже слишком добродушное — кабанье рыло, и вдруг почему-то вспомнился сатир. Перед тем, как его выбросило из обучалки. Что-то сатир хотел сказать, что-то очень важное...

Клык, не получив ответа, прищурился, и добродушие резко пошло на убыль. Брови сначала вопросительно приподнялись, потом кабан посмурнел...

— Скворцов, — наконец сказал Леха.

— Скво! — тут же предложил альбинос и захихикал, косясь на Клыка и черноухого. Но те на него внимания не обратили, и альбинос умолк.

— Надолго к нам? — спросил Клык. — Аферист? Ворюга? Убил кого?

Леха опять тихонько огляделся по сторонам. Какие-то подозрительные допросики начались... Чего им надо-то? Может, лучше все же свалить от них?

— Какой-то он подозрительный, — тихонько влез альбинос.

На этот раз Клык оглянулся на альбиноса и, кажется, чуть ухмыльнулся. А когда поглядел на Леху, от былого добродушия не осталось и следа.

— А может, затанцевал кого против воли? — спросил Клык. — Какую-нибудь малолетнюю малолеточку?

— У нас здесь таких любят, — снова вставил альбинос. — Неж-жно. По очереди...

Леха нахмурился...

А потом сообразил и облегченно хмыкнул. Вот ведь нагнали туману! Не могли прямо в лоб спросить. Ну, с этой-то стороны все чисто. Авария — это самое безобидное преступление. Что по букве закона, что по их понятиям.

— Да нет, — сказал Леха. — Какое там... В машину чужую вмазался, вот и попал.

Леха усмехнулся: ну все, разобрались? Кончились непонятки?

— Просто авария? — нахмурился Клык. — И за просто аварию в тюрягу? Да так, что к нам сюда попал?..

— Нц-нц-нц... — Альбинос картинно покачал головой. — Да, сколько народу за аварии сажают. Прямо ужас... Кого ни спроси, всех за аварии, и все пустяковые-е... Ужас, ужас, что творится.

Клык мрачно кивнул. Не альбиносу, скорее каким-то своим мыслям.

— Ну, не просто... — признал Леха. — Помощник депутата какой-то был...

— Помощник депутата? И опять “какой-то”? — Клык становился все мрачнее и мрачнее.

— Ужас, сколько у нас помощников депутатов в аварии попадает! — не унимался альбинос. И вдруг перестал кривляться. — Нет, вы как хотите, а есть в нем что-то подозрительное. Точно каких-нибудь малолеточек по подъездам сторожил...

Клык мрачно кивнул. Снял дубину с плеч. Альбинос и черноухий тоже подобрались.

Леха вздохнул и стал рассказывать про аварию подробно. И про самоубийцу, и про девчушку на заднем сиденье крошечного кабриолета, и про “нисан” с помощниками депутата...

Кабаны кивали и терпеливо слушали. На удивление внимательно, не перебивали. Только Клык пару раз кое-что уточнил. Леха честно вспоминал фамилии, как выглядел тот помощник депутата...

— Бляха-муха! — вдруг зашипел черноухий сквозь зубы. Его всего передернуло, будто ему в спину всадили булавку. Он потерял равновесие и заскользил по осыпающимся камням, но устоял. — Пойдем, Клык. А то...

Черноухий осекся, закусив губу. Его вдруг всего скрутило. Рыло налилось кровью, глаза чуть не вылезали из орбит. Через закушенную губу вырвался стон.

— Пош-шли, Клык... — просипел черноухий, стиснув зубы. — Блядь, как камни в почках...

Морщась от боли, оскальзываясь и оступаясь на камнях, он побежал вниз, к тем странным металлическим джунглям.

— Клык, ну я тоже того, да? Побегу тогда, да? — Альбинос заискивающе улыбнулся, ловя взгляд Клыка.

Запрета не последовало — Клык его вообще словно не заметил, — и альбинос побежал следом за черноухим.

— Это не камни в почках, это тимуровцы в лесу... — сказал Клык. — Ладно, новенький, живи. Вроде нормальный мужик... В общем, не мешай жить другим, и все будет нормалек, ага? Ну, бывай, еще свидимся! В самом деле пора.

Он хлопнул Леху по плечу и тоже припустил к зеркальному хаосу.

Леха хмуро глядел им вслед.

Тимуровцы?..

Знать бы еще, с чем это едят. Похоже, Пупсики и Красотки в обучалке — это действительно были всего лишь цветочки...

Нет, надо выбираться отсюда! А то через неделю-две кончится Леха Скворцов. А вместо него будет еще один псих, вроде этих альбиноса и черноухого. Надо выбираться! Только вот как?..

Леха еще раз огляделся, на этот раз пристальнее — и невольно пригнулся, почти рухнул на камни, толком еще не сообразив, что же его так насторожило.

Хмыкнул. Да, рефлексы — вторая натура.

Возле ближнего озерца воздух стал желтоватым, помутнел, наполнился сполохами. Над землей повис туманный шар, из каких в обучалке заходили игроки...

Леха шагнул за валун, невольно прикидывая, как лучше будет атаковать...

Но туманный шар развалился, истаивая, а никакого игрока там не было.

От удивления Леха даже перестал прятаться и выпрямился.

Вместо игрока из тумана вывалился сатир. Рухнул на четвереньки, быстро огляделся. Потом, уже неспешно, поднялся и стал отряхиваться. Еще раз осмотрелся.

Заметил каштанового кабана — Клыком его звать, кажется? Тот уже добежал до металлических джунглей, но его широкая спина еще мелькала между зеркальными переплетениями. Задержался на нем взглядом. Нехорошим таким взглядом...

И потопал к Лехе.

— Это кто был? — сразу набросился он на Леху, как боевой петух. — Три поросенка, главный с кольцом в носу? Да?!

— Да... — Леха малость опешил. Он вообще не ожидал увидеть здесь сатира. А уж такой напор... — А что?

— Говорил с ними?!

Сатир умудрился нависнуть над Лехой, хотя и был всего метр с кепкой.

— Ну, да...

— А за что попал, спрашивали?

— Ну, спрашивали.

— А ты?!

— Что я?

— Сказал? — Сатир сгреб Леху за складки шкуры на шее, словно за ворот рубашки. — Сказал?!

— Ну, сказал...

— Честно? Как все было?

— Правду и сказал. А что такого-то? Обычная авария, ничего особо крамольного... Да в чем дело-то?!

Леха тряхнул головой, сбрасывая ручонки сатира. После двухметровых кабанов он уже никакого уважения не внушал — так, мелкий шибздик.

— Кретин! — рявкнул сатир. — И что, все-все им рассказал?

Леха с трудом сдержался, чтобы не приложить этого мелкого приставучку с языком без костей.

— Ну, сказал! И что дальше?!

— Что дальше... — передразнил сатир. — На минуту одного оставил — и вот, посмотрите на него! Уже вляпался! Сал-лага рогатая...

— Да в чем дело-то?!

— В чем дело, в чем дело... А в том, что думать надо! А-а, — сатир махнул рукой, — теперь-то что, поздно уже. Молись своему парнокопытному богу, чтобы пронесло...

Леха тихо зарычал. Вот зараза! То пугает, то партизанку на допросе строит! Леха шагнул к этому шибздику, нависнул над ним.

— Ну рассказал я им, за что попал, и что? Что ужасного-то? Я же ничего такого не сделал, простая авария!

— Да не в тебе дело, придурок! В них дело, понимаешь?!

— А что с ними такое? — нахмурился Леха. Пожал плечами. — Ну да, двое полные психи. Но они же так, на подхвате. А держит масть у них нормальный мужик, вроде.

— Психи? И нормальный мужик?.. — Сатир криво ухмыльнулся.

— Ну, справедливый... — Леха никак не мог подобрать нужное слово. — Надежный.

— Ох, салажка ты тупенькая... — Сатир душераздирающе вздохнул, почти до стона. Покачал головой. — Менты, когда им кого-то нужно расколоть, да чтобы быстро и с гарантией, что они делают, а? Правильно. Играют в доброго следователя и в злого. А урки, думаешь, тупее ментов?

Сатир помолчал, давая Лехе переварить.

— Что молчишь, рогатое? Что, самому-то никак не додуматься, что и менты и урки — одна народность?! Все различие только в форме, да в том, что в урки попадают те, кто понахрапистее, посмелее и посообразительнее! Которым нужно все и сразу! Они лучше любых ментов знают, как вышибать инфу из упрямых баранов вроде тебя! Вот и играют в психа-отморозка и справедливого дядечку, у которого все типа по понятиям! Что, это так трудно сообразить, рогатое?!

Леха невольно попятился от такого напора.

Ну, уж прям и играют. Прямо труппа Большого театра, а не случайные психи-отморозки. Хотя...

Леха нахмурился, вспоминая. Тот мелкий альбинос, он и в самом деле какой-то...

Да нет, нет! Леха мотнул головой, отгоняя дурацкие мысли. Так и до паранойи недалеко!

— Да ладно тебе! Какие из них актеры? Самые обычные отморозки. Натуральные...

Бум! — по долине прокатился гулкий удар.

Леха невольно покосился на озера, на клубящиеся над ними тяжелые тучи. Но это был не гром.

А сатир сразу развернулся к зеркальным джунглям.

Где-то далеко — и кажется, да, где-то за этим скопищем странных железяк — простучала короткая очередь, еще раз. И тут гулкие удары повалились один за другим — бум, бум, бум, бум...

И затихло.

Леха и сатир стояли, уставившись на железный лес, ждали. Но ударов больше не было. Очередей тоже не слышно.

— Психи, говоришь? — пробурчал сатир. — Ну-ну...

— Это что? — спросил Леха, невольно понижая голос и все косясь на зеркальную чащу.

— Да твои поросята своих собирателей замочили. Что-то быстро они с ними разделались для откровенных психов, нет? — Сатир почесал ухо, потер кольцо. — Видать, хорошо спелись твои поросята. Поди, все по ролям делают, не только тебя. Прям Ниф-Ниф, Нуф-Нуф и Наф-Наф... Тьфу! — с чувством сплюнул сатир.

— Подожди... Какие еще “собиратели”?

— Да самые обычные собиратели, мать их поблядушку! Старатели! Манчкины! Тимуровцы! Называй, как хочешь! — Сатир замолчал, глядя на Леху. — Ах да, ты же совсем дикий, ни хрена не соображаешь... О господи! Вот ведь наказание...

Леха молчал и терпеливо ждал, пока словесный поток войдет в русло и сатира вынесет на что-то осмысленное. Уже начал привыкать к этому словоблудию.

— Лес видишь? — кивнул сатир на железные раскоряки, режущие глаз тысячами солнечных осколков.

— Лес?.. Это какие-то мачты электропередачи...

— Обычные блиндажные дубы, — пожал плечами сатир.

— Блиндажные?.. Дубы?..

— Блиндажные! Дубы! — рассвирепел сатир. — Что, совсем русский язык не понимаешь? Каждое слово будешь по сто раз переспрашивать, рогатое?!

Леха еще раз всмотрелся в странное нагромождение. На самых верхних сверкающих “ветвях” висели какие-то мелкие черные штуки, похожие на обгорелые лохмотья...

— А черное тряпье на ветках? — спросил Леха.

— Это не тряпье, это листья.

— Черные?

— Да, черные! Или ты думал, на стальных ветвях тебе будут зеленые расти, с хлорофиллом?! — рявкнул сатир. — А черные, чтобы на солнце раскалялись. Чтобы шел термоэффект между ними и холодными корнями. Там, внутри ствола, типа проводов, что ли... Все просчитано, короче. Хоть сейчас в реал перетаскивай. Наши программеры, они такие. Им только дай волю и нормальную зарплату, а потом отойди и не мешай. Они каждому комару присобачат по нейронной сети, чтобы летал реалистично...

— А почему блиндажные-то? — хмуро спросил Леха.

— Ну как... Не видишь, что ли? Стволы — как трубы. На куски режешь, и сразу настил для блиндажа можно делать. Или дома складывать. Или частокол ставить. Ну а вместо желудей там...

— Стоп! — сказал Леха.

Сатир может болтать без умолку сколько угодно — только все, о чем он болтает, совершенно не важно.

А важно — как отсюда выбраться.

Леха шагнул к сатиру, зажав его между валунами, и начал допрос.



Это Кремневая долина. В седьмой зоне “Генодрома”.

Вообще седьмая зона — это огромная территория, двести на двести игровых верст. Кремневая долина на самом востоке.

В центре зоны пустыня. На севере есть переход в шестую зону. На западе — почти на другом конце зоны — в восьмую.

И если в обучалку игроки входили просто — вваливались в любом месте, то здесь все иначе. Войти в зону можно либо из соседних зон, если игрок уже в игре, либо через специальные места в городах. В седьмой зоне есть большой город, еще несколько мелких.

— Значит, игроки сюда редко добираются? — спросил Леха.

— Смотря кто. Тут ведь много не то чтобы игроков, а так... — сатир неопределенно покрутил пальчиками в воздухе, — чтобы видимость жизни создавали. Не всем же героями быть, должен кто-то и массовку создавать, шестерить на вторых ролях. В магазинах за прилавками стоять, в барах задницей крутить и разговоры поддерживать... Таких почти бесплатно пускают. А то еще и приплачивают.

— Подожди... — Леха натурально опешил. — Ты сказал, приплачивают?

— Ну! Приплачивают! Со слухом плохо?

— А деньги-то откуда тогда?

— О господи! Вот ведь тупой! Я же говорю: смотря кому! Тем, кто массовку создает, тем почти бесплатно или даже подкармливают. А тем, кто приходит кайф получать... Ну, сама подписка на право играть недорого стоит, долларов восемьсот, кажется...

— Недорого?! Восемь сотен за один год — это недорого?!

— Год? Ой, рогатое, не смеши меня. В месяц! Но эти восемь сотен так, для разгону. Потому что, чтобы полноценным героем стать, надо и оружие купить, и броню, и напарников нанять, и вообще... Покупаешь как бы у торговцев, что в игре. Но игровые деньги-то откуда возьмешь? Ага, на настоящие покупай. Один к одному. Так что насколько у кого хватит... Но, думаю, в среднем штуки по две в месяц с каждого америкоса сдирают, а то и по три.

Леха помотал головой, отказываясь верить.

— На игру? Три тысячи в месяц?!!

— А что?

Сатир удивленно глядел на Леху. Кажется, его это совершенно не удивляло.

— Это психом надо быть! Чтобы за виртуальные автоматы, броню... Три тысячи... Да за это в реале можно больше купить!

Сатир прищурился, разглядывая Леху. И вдруг ухмыльнулся.

— Э-э... Да ты совсем бычок-однолетка, да? Ох, салага рогатая... Ты думаешь, они сюда ради чисто игры приходят? Думаешь, они сюда приходят просто проверить, кто сообразительнее? Чтобы пару часов свободного времени убить?

— Ну...

— Щаз!

— А зачем тогда?

— Ой, ну как с ребенком... Те, кто просто поиграть хотят, так они просто и играют! В других местах! В разные шутеры рубятся. Или в стратегии, где солдатиков надо двигать и где все в самом деле только от ума и скорости реакции зависит. А в такие игры, как эта, — в ролевые — совсем для другого приходят. Понял, нет?

— Нет. Если не играть, то зачем? Не понимаю.

— Да чего тут понимать-то? За мечтами сюда приходят! За ощущением власти. Чтобы героем себя почувствовать. Значительным стать, пусть и на пару часов. Чтобы не ты шестеренкой крутился с утра до вечера, а чтобы мир вокруг тебя вертелся, как вокруг пупа земли!

Леха не перебивал. Просто молча не понимал.

А сатира, кажется, понесло:

— Ох... Ну как бы тебе... Ну, вот представь: сидит этот жирный америкос в каком-нибудь отделе по продажам авиационных двигателей, получает свои сто штук в год, а то и двести, а толку-то? Живот набьет, закладную на дом выплатит, старый “мерин” на новый поменяет, жену заведет... А для души-то? Ведь за эти сто штук он каждый день на работу, а там перед старшим менеджером хвостом виляет, в глаза заглядывает... Шестерка, хоть и в костюме за пару тысяч. Хоть и катается на “мерине”, но в душе-то знает, что шестерка. Холоп беспородный. Подлизывайся и других холопов подсиживай. Начальника слушай и улыбайся, улыбайся, улыбайся. И даже собственной секретутке по заднице не хлопнешь — тут же по судам затаскает. Как в клетке. Восемь часов в день, не считая внеурочных. И так всю жизнь. Из года в год. Понимаешь?

— Ну, допустим... А к игре-то это каким боком?

— Да в том-то и дело, что для них это не игра! Для них там, днем в офисе, — вот это кошмарный сон каждый день. А жизнь, настоящая, — здесь! Когда он вечером домой летит и сразу виртуальный шлем натягивают, и сюда. Потому что здесь он что хочет, то и делает. И девку в баре шлепнет, и та ему еще улыбаться должна, а то и виртуальный минет сделает за какую-то десятку баксов. А за три сотни может нанять в напарники живого русского, который будет за ним хвостиком ходить и к каждому слову прислушиваться, стрелять, куда прикажут, да еще лебезить и поддакивать бесплатно. А за четыре сотни хоть двух белорусов, а можешь четырех китайцев. И по сравнению с ними — он уже босс, царь и бог. И что по сравнению с этим жалкие пара штук в месяц, которые он в своем офисе за два дня отбивает, не особенно утруждаясь?

Леха молчал, пытаясь уложить это все в голове.

— Теперь понял?

— Ну... Не знаю. Все равно. Ненормально это как-то...

— Нормально, ненормально! Кого это волнует, пока деньги капают? Это ведь...

— Стоп! Подожди!

Опять его понесло! Куда-то в совершенно ненужную сторону! И, что хуже всего, вместе с ним поплыл по этому потоку слов ни о чем, уже забыв, что надо-то...

Американцы, китайцы, авиационные двигатели и виртуальные минеты за десять долларов... Пусть каждый сходит с ума, как хочет! Главное, выбраться отсюда. А все это...

Стоп!

Вдруг все то, что говорил сатир, словно подсветили с другой стороны. Если взглянуть на это трезво, как бы со стороны...

Стоп, стоп, стоп... Может быть, это даже хорошо, что словесный поток сатира притащил к авиационным двигателям и виртуальным минетам...

А ведь это, кажется, идея! Так-так-так... Если сатир хотя бы наполовину не врет, то дело здесь организовано всерьез? Но тогда...

— А кто это все организовал?

— В смысле? Тебе фамилии нужны, что ли? На хрена? — теперь уже сатир опешил.

— Да нет! Госструктура это организовала или частная фирма? Кто этим занимается сейчас?

Организовать все это, всю эту гигантскую игру, и вывести ее на окупаемость — под силу ли такое госструктурам с их извечным пофигизмом и раздолбайством?

Но если это сделали частники... Тогда и все остальное здесь должно быть сделано по уму?..

— А тебе-то какое дело? — прищурился сатир.

Леха раздраженно выдохнул. Опять этот шибздик из себя партизанку на допросе строит!

— Ну, так государственная или частная?

— А черт его разберет... — пожал плечами сатир. — Заключенных государство поставляет. Деньги частные. Крыша, пиар и налоговые льготы от патриархии. ЗАО “Заветами Иеговы”. Ну, там, “око за око, и зуб за зуб”... Читал? Серверы лично митрополит окроплял. А что?

Леха только хлопал глазами.

Нет, он многого ожидал от родного государства, но... но всему же есть пределы?!

Мысль, такая важная, куда-то выскользнула... А глаза дернулись на движение. Далеко внизу в долине, возле озерец.

Двое... Нет, две женщины. В комбинезонах, похожих на военные, только не из камуфляжной ткани, а из голубой пятнистой джинсовки. Кажется, даже без брони. Да и оружие... Какие-то мелкокалиберные карабины с короткими стволами. Разделаться с такими раз плюнуть. Но...

Вроде они сюда не собираются идти, остановились на берегу озера.

— Чего там? — встрепенулся сатир.

Он не видел, зажатый между валунами больше его роста. Попытался вылезти из закутка, но Леха задвинул его обратно.

Тетки сюда не лезут? Не лезут. Так на фига их трогать? Пусть делают, что хотят...

Есть дела поважнее.

— Выходит, фирма частная? — спросил Леха. — И деньги здесь считать умеют?

— Не заметил еще, что ли? — хмыкнул сатир. — Ты даже не представляешь, насколько здесь умеют считать деньги. Уж поверь мне. Да.

— Значит, то, как ведут себя заключенные, проверяют часто?

— Ты сколько в обучалке продержался, когда начал дурить?

— А здесь? Так же часто проверяют?

— Ты к чему клонишь, рогатое? — нахмурился сатир. — Ты не тяни кота за яйца, ты прямо скажи, какую еще глупость надумал. Ну?

Глупость... А вот и не глупость. Если деньги на ветер здесь не бросают, то должно сработать.

— Ну надсмотрщики здесь есть? — прямо спросил Леха.

— Надсмотрщики?.. Модеры есть. Ну, модераторы. Человек десять — чтобы в каждой зоне порядок поддерживали. Но они за нами не следят. Их работа — новичкам сопли подтирать. Тем, которые только испытательный срок проплатили, три дня. Ну и надо, чтобы они полноценно на игру подсели, чтобы нормально подписались, по полной программе. И чтобы они игру не бросили, когда их тут в первый раз обворовали или прибили, — тут-то модеры и нужны, успокаивать и простенькие советы давать. Аватарки-то здесь просто так не воскресают...

— Кто?..

— Что “кто”?

— Ава... — Леха замялся. Ну и словечко! Как рикошет между двух стен...

— Аватары, — повторил сатир. — Ну, тело персонажа...

Леха кивнул. Понятно.

— Они же здесь не воскресают, — с готовностью продолжил сатир. — Убили — все, забудь. Заводи новое тело. А каждое тело — за отдельную плату. Ну, чтобы ботами-помощниками все не запрудили. Можно, правда, как бы завещания оставлять, чтобы потом забрать вещички своего бывшего перса, и...

— Подожди! — вклинился Леха.

Боты-помощники, завещания, новички, модеры... Вот ведь плетет, вот ведь накручивает! Опять чуть главное за всем этим не похоронил!

— А есть здесь что-то вроде карцера?

— Карцер? — Сатир хмыкнул и покачал головой. — Ох, рогатое... Ты еще не понял, что ли? Это все — один большой карцер.

— Да нет! Модеры эти, они могут как-то воздействовать на нас, на заключенных? Ну, если кто-то будет вести себя не так, как им надо...

— В смысле?.. На путь истинный наставлять? Да вроде никого не приходится. Все сами прекрасно все понима... — сатир осекся. Внимательно уставился на Леху. — Подожди-ка, рогатое... “Кто-то” — это ты кого имеешь в виду?

Леха молчал, хмуро глядя на этого шибздика, готового прогибаться под любого, кто сильнее, хоть десять раз на дню.

— Ты че, не понял?! — взорвался сатир. — Опять умничать решил?! Мало тебе того, что из обучалки раньше срока выперли, так ты и здесь выпендриваться собрался? Я же тебе... Ы!!!

Сатир подпрыгнул, словно его прижгли раскаленной сковородой.

— Ты чего? — напрягся Леха.

— Чего, чего... — зашипел сатир. — На минимум опустил, называется, раздолбай склеротичный... Все, хватит трепа! Это тебе обедню прозвонили. Не хочешь делом заняться, игроков погонять? Где-то недалеко должен быть один, с-сука...

— Две.

— Чего?

— Две женщины. Да вон они, — Леха кивнул за валун, к которому прижал сатира.

Женщины уже накачали надувную лодку и выплыли на середину озерца. Брюнетка гребла маленьким веслом. Блондинка достала сачок и что-то вылавливала из воды.

— Что же ты сразу не сказал, салага! — Сатир оттолкнул Леху, выглянул из-за валуна. — Это же... Ы-ы!!!

Его опять всего передернуло, и он зашипел-застонал сквозь зубы.

Леха только хлопал глазами.

— Ты чего?..

— Обойди их с того берега и спрячься за валунами, вот чего! А я их на тебя погоню. Ну давай, пошел быстрее, рогатое!

Леха наклонил голову вбок, разглядывая этого наглого шибздика.

— Пошел, я сказал!

— Ага. Щаз, сестренка. Только косички заплету.

У сатира задрались брови, на секунду он онемел. Наконец неуверенно хмыкнул.

— Типа, мы еще и острить умеем?..

— Угу. И крестиком вышивать.

— Ну-ка пошел, я сказал!

Леха не сдвинулся с места.

Зачем нападать на этих теток, если они никого не трогают? Чтобы схлопотать в живот раскаленный кусочек свинца из тех карабинов?..

...Пули, рвущие изнутри, как плоскогубцы...

Леху передернуло. Ну уж нет!

Мы пойдем другой дорожкой. Мы будем саботировать. Какой толк в игре от монстра, который ни на кого не нападает? Никакого. Только лишние траты на содержание тела в реале. Так? Так. А если деньги здесь считать умеют, то тогда должны вышвырнуть отсюда на раз-два. Что и требуется.

— Ты чего, рогатый? — зашипел сатир, нехорошо прищурившись. — А ну пошли, я сказал!

Леха молчал.

— А в рог? — оскалился сатир.

— Могу организовать.

— Ах ты, зар-раза... — прошипел сатир. Хотел еще что-то сказать, но тут его скрутило от боли: — Ы-ы-ы!!!

Он закрутился волчком на одной ноге, лягая воздух, словно хотел содрать с себя что-то.

А когда пришел в себя, с чувством сплюнул Лехе под копыта и помчался в долину, к озерцам. Умело балансируя на неровных камнях, почти не оступаясь, — ну прямо заправский горный козел.

К озерцам, под грозовые тучи. Они спустились еще ниже, к самой воде. Тяжелые, иссиня-черные, грозовые. Кажется, даже здесь слышно тихое шипение зарядов, стекающих через воздух в воду. Встань на берегу, подними руку — и прямо в руку шибанет молнией.

Леха поежился.

И как эти тетки рискуют плавать на лодочке под такой тучей... Брюнетка старательно гребла, зачем-то ведя лодку зигзагом по середине озерца. Блондинка что-то увлеченно собирала сачком.

Сатир, не очень-то скрываясь, добежал до озерца, набрал горсть камней и вскарабкался на валун возле берега. Не спеша прицелился, замахнулся — и швырнул камень.

— Псих! — прошипел Леха.

Нет, ну в самом деле! Ну не псих ли? С горстью камней — против двух теток с карабинами!

Да еще и промахнулся! Камень пролетел над головой брюнетки и бухнулся метрах в десяти за лодкой.

От неожиданности тетки дернулись, лодка накренилась, теток качнуло еще сильнее, лодка почти перевернулась... Тетки одновременно присели, широко раскинув руки, прямо как плавчихи-синхронистки. Блондинка запустила глубоко в воду сачок с одной стороны лодки, брюнетка погрузила весло с другого борта...

Удержали.

Сатир швырнул второй камень, еще...

Все мимо. Кривой он, что ли?! Камни вздымали фонтаны брызг, но и только. Лишь четвертый ударил точнее. Шмякнулся в надувной борт и отскочил далеко вверх, как на батуте.

Блондинка бросила сачок на дно лодки, сдернула с плеча ружье и тут же выстрелила от бедра, почти не целясь. Звук выстрела долетел как сухой кашель. Пуля высекла сноп оранжевых искр из камней на берегу, тут же треснуло во второй раз...

Леха чертыхнулся и рванул вниз, к озерцам. Ноги сами собой понесли туда — ну надо же ему помочь! Один точно не справится. Ну что может этот мелкий шибздик — против двух карабинов?!

Пробежал метров двадцать... встал и попятился обратно, не отрывая глаз от озер.

Нет. Нельзя ему помогать. Мало было тех карапузов в обучалке?

Хватит! Если эти тетки или еще кто-то из игроков захочет отомстить... Сюда-то ведь не карапузы добираются. И если эти решат мстить... Отомстят. Так отделают, что мало не покажется. И никакого саботажника уже не получится. А получится псих. Вроде того альбиноса или Черноуха. Самый натуральный монстр. Что снаружи, что внутри...

И чего сатира понесло на тех теток?! Какой петух его клюнул?!

Все-таки сатир пристрелялся. Камень ударил брюнетку в голову, брызнула кровь. Брюнетка выронила весло, а над ее головой вспыхнул призрачный нимб — светло-светло-желтый. Она вскинула руки к лицу, закрываясь...

Нет, не закрываясь. Всего лишь отерла кровь с глаз. Ну да, конечно. Боли-то она ведь не чувствует — это удел монстров! Просто стала видеть хуже, когда кровь залила виртуальные глаза... Но вот стерла виртуальной рукой виртуальную кровь, и всех делов.

Блондинка перестала пижонить. Вскинула ружье к плечу, прицелилась. От озер сухо кашлянуло — и пуля высекла искры из валуна, из-под самого копыта сатира. А может, и по копыту... Сатир упал с валуна, рухнул на щебенку...

Леха сморщился. Будто сам растянулся на острых камнях, вспарывающих шкуру...

Брюнетка перегнулась через борт, выловила из воды резиновое весло и стала грести к берегу. Лишь пожелтевший нимб и напоминал, что сатир попал в нее камнем.

Господи, на что он надеялся, когда стал швырять камни?

Какого дьявола его вообще понесло на этих теток?! Или он тоже псих, просто хорошо маскировался? А сам как увидит игроков, до которых может дотянуться, так сразу контроль над собой теряет?

Да ему раз шесть надо попасть ей в голову камнем, чтобы прибить! А вот им в него, из карабина-то...

Блондинка отщелкнула обойму, вставила свежую и прицелилась. На этот раз тщательнее. Теперь был смысл: от лодки до берега осталось метров двадцать.

Пуля ударила в метре от копыт сатира. Через миг вторая, почти в руку — и сатир шустро перекатился в сторону, заполз за валун. Попытался высунуться, чтобы швырнуть еще один камень, — и пуля высекла сноп искр из щебенки перед его мордой.

Леха оскалился и бросился к озерам. И на втором же шаге нырнул мордой вниз, чуть не рухнув, — щебенка выскальзывала из-под копыт, ноги разъезжались.

Но надо ему помочь, этому шибздику! Пусть он и псих, и язык у него без костей, хуже помела, — но ведь помогал советами. Да, с подколками, не без этого, — но ведь от души помогал-то...

Нет, нет, нет! Стоп! Леха затормозил. Заставил себя остановиться.

Нет! Нельзя ему помогать. Поможешь раз, другой... И сам не заметишь, как втянешься.

Нет, нельзя! И точка.

Леха встал. И, подавляя порывы броситься дальше, морщась, но не сдвигаясь с места, смотрел, как начинается избиение младенцев.

Лодка подошла к самому берегу. Теперь брюнетка гребла очень осторожно, чтобы не качать лодку. Блондинка застыла с ружьем у плеча, не спуская глаз с прицела, ни на миг не отводя ствол от валуна.

Сатир попытался выглянуть — и блондинка тут же выстрелила. На этот раз пуля стукнула в камень перед самым носом. Брызнули искры, осколки щебенки — и сатир взвыл и схватился за ухо.

Сквозь пальцы, поросшие серой шерстью, выступила кровь. Потекла по руке, закапала на камни...

Теткам до берега осталось метров пять. Брюнетка чуть повернула лодку, направляя ее к берегу, но немного в сторону от валуна. Заходя на валун сбоку, открывая блондинке с ружьем то, что было за валуном. Та не отрывалась от карабина, держала валун на прицеле.

Сатир мельком выглянул — не пытаясь швырнуть камень, просто кинул взгляд — и тут же спрятался обратно. Всего на миг разминувшись с пулей.

Леха закусил губу, чтобы не выругаться. Ну и чего он ждал-то до последнего, когда уже и не убежать?! Кроме этого валуна на берегу ничего, за чем можно спрятаться...

Лишь небольшие булыжники, щебенка, да эти странные стальные одуванчики.

Высунется — сразу пулю поймает. А будет сидеть за валуном — тоже долго не жилец...

Весло коснулось первых камней. Брюнетка зацепилась за них веслом, как шестом, потянула лодку к берегу. Блондинка уже поднималась, чтобы прыгнуть на берег...

И тут сатир перевернулся с четверенек на спину, схватил булыжник и швырнул его через себя, не вставая.

Камень взлетел над валуном, перелетел его — и ухнул на резиновый нос лодки. Лодку дернуло, теток дернуло в разные стороны... и, потеряв равновесие, они вылетели за борт. Плюх, плюх! Лодка от толчков встала на бок, перевернулась и шлепнулась на брюнетку, барахтающуюся в воде.

А сатир уже выкатился из-за валуна, вскочил и бросился к самому берегу.

Прямо к блондинке, уже успевшей встать на ноги. По колено в воде, но карабина не потеряла. Вскинула, целясь от бедра, — но с пяти метров и так не промахнуться...

Сатир вдруг крутанулся юлой, и оказалось, что он бежал не на блондинку. Чуть в сторону. К стальному одуванчику, примостившемуся на самой кромке воды. И с разбега, изо всех сил, пнул его.

Прокатился тугой звон, одуванчик согнуло до земли, мгновенно выгнуло обратно. Стебель бешено замотался туда-сюда, слившись в прозрачный стальной полукруг. А еще что-то рванулось от цветка вверх — семена с головки? Этот одуванчик был еще не отцветший?..

Если этот одуванчик как стальной, то какие же у него должны быть парашютики семян, длинные и тонкие...

Стальные иглы, сорванные с цветка, взметнулись между сатиром и блондинкой, над ее головой — и вдруг ожили. Как стрелки компаса возле магнита, все иглы развернулись вертикально.

Облачко стальных игл сжалось, растянулось... Концы игл сомкнулись друг с другом, и на миг в воздухе повисли три стальные нити, протянувшиеся между землей и тяжелыми грозовыми тучами...

Нижними концами прямо над головой блондинки. Мокрые волосы взлетели вверх, натянувшись на всю длину, облепили стальные концы — и по нитям ударили разряды.

Нити ослепительно вспыхнули — и брызнули во все стороны каплями раскаленного железа. Но заряд уже прошел дальше, через мокрые волосы, через тело блондинки... Она вспыхнула. Волосы, одежда, кожа...

Долетел тяжелый удар грома, и в воду упало то, что осталось от блондинки, — обгорелая тушка, окутанная дымом.

Брюнетка поднималась из воды всего в паре метров. От удара тока ее выгнуло, полусогнутые ноги резко выпрямились — и блондинку швырнуло в воздух, как из катапульты.

На берег. Она упала на камни перед сатиром. Виском — прямо под удар копытом...


***


После драки сатир про Леху словно забыл.

Леха тоже не спешил подходить к сатиру.

Хорошо же это будет выглядеть — теперь! Когда не знал, значит, на что он способен, — помочь отказался. А теперь, когда оказалось, что сатир очень даже может постоять за себя, — так сразу полез ручкаться и в друзья набиваться?..

Только все равно не понятно: какого черта он привязался к тем теткам? Мешали они ему?!

Леха лежал в тени под большим валуном. Солнце выбралось из зенита и потихоньку ползло вниз. Росли тени, день пошел на убыль...

Леха просто лежал.

Хорошее место. Никто не лезет, убить не пытается. А чтобы сам пошел искать игроков... самому себе искать неприятностей? Ха! Ищите дураков в другом месте.

Глядишь, удастся день-два никого не убивать. По сравнению с психами вроде сатира или тех поросят, бросающихся на игроков, как голодная собака на кость, это должна быть плохая статистика. Ужасно плохая.

Тем лучше. Быстрее выкинут!

Если денег на ветер здесь не бросают, то упрямых заключенных должны быстренько вышвыривать отсюда. Какой смысл тратиться на содержание тел в реале, если в игре от него никакой пользы?

Вот только...

Леха заворочался, покрутил головой. Вроде и лежал удобно, и в тени, солнце не печет, да и вообще уже вечер, прохладнее стало. Вроде бы все нормально. Но что-то не так...

Леха сглотнул — и поморщился. Горло пересохло. И...

Почти отвык от этого чувства — здесь, внутри этого чертового “Генодрома”. Два дня в обучалке не было ничего подобного. Ни чувства голода, ни жажды. Да оно и понятно — откуда бы им взяться, если там капельницы стоят с водой и питанием?

Но вот теперь...

Хотелось пить.

Леха сглотнул и снова поморщился. Больно!

Прав сатир? Родные программеры, им только дай волю и нормальную зарплату — и они даже монстру метаболизм организуют? Спросить бы, да не видно его. То ли ушел куда-то, то ли спит где-то между валунами...

Ну и черт с ним! Сами разберемся. Леха поднялся и засеменил вниз, к озерцам.

Под тяжелые тучи, упрямо не желающие расходиться.

Вблизи стало видно, что вылавливали тетки. В центре озерца плавали какие-то прозрачные куски. Медузы, не медузы...

Ладно, не важно. Не за тем шли. Леха встал на берегу, подогнул передние ноги так, чтобы склонить голову к воде, и осторожно коснулся губами воды.

Вкус был... Специфический, да.

Ну очень специфический. Чудовищный, если честно. Как жевать кучу металлических стружек, политую машинным маслом.

Леху передернуло. Оказывается, у этой бычьей аватары еще и желудок есть. Чертовы программеры! Чуть не стошнило.

Это с одного глотка-то...

Леха поднял голову, сморщившись. Пить хотелось все сильнее, но... Но не это же паскудство!

На противоположном берегу озерца появился сатир. Упер руки в боки и уставился на Леху, криво усмехаясь. Недоверчиво как-то. Словно не мог поверить, что кто-то будет пить эту дрянь.

Но пить хотелось. Все сильнее и сильнее. Леха вздохнул, сморщился, но опять склонился к воде и стал втягивать в себя эту дрянь, только по виду похожую на чистую воду...

И тут все внутри скрутило. По-настоящему.

Леха рухнул на камни. Голову пригнуло к самому брюху, а желудок лез в горло, выворачиваясь наизнанку.

Все, что он успел выпить, выбросило обратно. И все тошнило и тошнило... В желудке уже ничего не осталось, но позывы скручивали тело, снова и снова...

Наконец-то это кончилось.

Во рту было сухо-сухо. И теперь пить хотелось до ужаса. Кажется, эта тошнота не просто очистила желудок, но еще и отжала всю тело, как губку с водой. До последней капли. Оставив только сухие поры, требующие хоть каплю воды...

Сатир на том берегу трясся в беззвучном смехе. Так развеселился, что ему пришлось согнуться и упереться ручками в колени. Он поднимал голову, кидал взгляд на Леху — и снова трясся от смеха.

Леха медленно поднялся. Ноги и живот чуть дрожали. Это было неприятно, но это были мелочи. Господи, как же хотелось пить!

— Эй! — позвал Леха. — Она что, отравленная?

— Да нет, вода-то нормальная, — откликнулся сатир, все ухмыляясь.

— А почему же... — начал Леха и осекся.

Словно заново увидел: тот черноухий кабан, которого скрутило от боли в почках. И сатир, взвизгивающий от боли, словно его прижигали...

И тот зал, где находились реальные тела заключенных, отбывающих здесь срок. Неподвижно лежат в креслах, день за днем, месяц за месяцем. Без солнечного света, белые могильные черви. С капельницами над головой...

Леха поежился.

Эта жажда... дело не в программе? Это просто сбоит аппаратура там, в реале? Игла выскользнула из вены или капельницу забыли поменять? И вот теперь его реальное тело сидит там без воды... В ряду точно таких же почти трупов. И никому до этого нет никакого дела...

И если сатир прав и модеры тратят все свое время только на разборки между игроками...

Сами они не спохватятся. Нет, не спохватятся. Только уборщица по трупному запаху и обнаружит!

Черт возьми! Надо с ними связаться! Но как?..

Леха пошел по берегу, обходя озеро, к сатиру. Этот умник должен знать.

Но сатир тоже пошел по берегу. В противоположную сторону.

— Эй! Подожди!

Сатир и не подумал остановиться.

Тогда Леха прибавил — и сатир тоже пошел быстрее. Леха побежал быстрее, оскальзываясь на камнях. Сатир оглянулся, заметил это — и вдруг рванул прочь от озера. К скальной стене, разделяющей Кремневую долину и пустыню.

Леха только хмыкнул. Он что, не понимает, что ему все равно не убежать?

Побежал следом, потихоньку нагоняя. Когда сатир добежал до скал, между ними было каких-то метров десять. Леха притормозил — все, этот шибздик сам себя в угол загнал.

— Ну все, стой! Отбегался...

Сатир оглянулся, хмыкнул...

И вдруг оказалось, что только для неповоротливого бычьего тела это был угол. А сатир подпрыгнул, зацепился за выступ, легко подтянулся, закинул на него ногу — и тут же оттолкнулся, прыгнул выше, еще выше...

Пяти секунд не прошло — а сатир был уже далеко вверху, у провала в какую-то пещеру. Сейчас нырнет внутрь — и только его и видели.

— Да стой же, черт тебя побери! — крикнул Леха.

Сатир замер, оглянулся.

— Что, салага рогатая? Прощенья просить пришел?

Леха стиснул зубы, но стерпел. Пить хотелось невыносимо.

— Прощенья просить — это хорошо. — Сатир вальяжно расселся на выступе, даже умудрился закинуть ногу за ногу. Сложил ручки на животе. — Ну, давай, рогатое! Я жду. Ну?!

— Да ладно тебе... — буркнул Леха. Сглотнул — и сморщился. Пересохший кадык драл горло, как наждачная бумага. — Пить хочу ужасно. Как с этими модерами связаться? Кажется, аппаратура сбоит...

Сатир прищурился.

— Какая еще аппаратура?

— Ну, которая там, в реале! Чтобы тело поддерживать.

Сатир сморщился, как кислоты хватил. Смотрел на Леху, как на идиота. Хотел выдать какую-то колкость, но смолчал. Лишь тяжело вздохнул.

И стал спускаться вниз.

Слез на землю, встал перед Лехой. Ручки упер в бока, тяжелый взгляд в Леху.

— Ладно, упертый. На первый раз прощаю. Но смотри у меня, салага рогатая! В первый и в последний раз! Чтоб больше без фокусов. Понял?

Леха неохотно кивнул.

— То-то же! Сразу бы так... — смягчился сатир.

Прислонился плечом к валуну и стал объяснять...



Искоренять теток он помчался не просто так.

Маленькие озера, над которыми постоянно бурлят грозовые облака, — это его локация. Участок, к которому он привязан.

Не так жестко, как в обучалке. Там была лощинка, куда мог входить только Леха, и был берег моря, куда мог входить только сатир. Здесь, чисто теоретически, каждый может идти, куда хочет. Хоть вообще к переходам из седьмой зоны в соседние. Да куда угодно — если сможет, конечно. Оживает сатир, если его убьют, недалеко от этих озер.

И это не просто. Те прозрачные растения, похожие на дохлых медуз, — из них игроки делают лекарства. Торгуют ими, неплохие деньги получают. А чтобы им жизнь медом не казалась, чтобы не мог любой новичок наловить этих медуз, сколько хочет, — для этого здесь сатир и посажен. Нападать на них и мешать собирать.

А чтобы он не зевал и не халтурил, не пытался отлынивать, те медузы здор-рово жгутся. Не игроков жгут, нет. Игроки могут трогать медуз как ни в чем не бывало. А вот сатира как сковородкой прижигает, когда игроки вытаскивают медуз из воды. И чем больше медуз собирают, тем сильнее прижигает. Так что не мог он спокойно смотреть на тех теток, пока они в его озерце промыслом занимались...

У кабанов такая локация — лес. Если присмотреться, то между черными “листьями” есть еще зеленоватые наросты, похожие на желуди...

— К черту кабанов! — не выдержал Леха. — У меня-то что?!

Хотелось пить, мочи нет! Все тело превратилось в кусок вяленого мяса. Пить, пить, пить...

— Ты не ори, не ори, — пробурчал сатир. — Не у себя дома, понял?

Леха фыркнул и нетерпеливо врезал копытом в камни. Как же хотелось пить!

— Тебе, считай, повезло. У тебя локации как бы нет. То есть оживать ты будешь здесь, — сатир притопнул, — в долине, а так бегай где хочешь.

— А охранять что должен?

— А охранять тебе ничего не надо.

— А пить?.. — просипел Леха.

— А что “пить”? Пей.

— Да не могу же! Рвет!!!

— Ну еще бы. Ты, лапушка, кто? Ты монстр, вот ты кто. Там, на воле, грабил, насильничал, убивал? Пил людскую кровушку, изверг в человеческой личине?

Леха тихо застонал. Терпеть было невозможно. Ни жажду, ни потоки этого ерничанья...

— Ну а теперь все, попался, — как ни в чем не бывало болтал сатир. — Кончилась твоя лафа. Содрали человеческую шкурку с твоего поганого нутра, изверг. Чтобы всю правду без прикрас было видно. Понял?

— Господи, ты можешь по-человечески сказать, что я должен делать?!

— Да я же и говорю: кровушку людскую пить тебе отныне — без маскировки. Чтобы всем, значит, было видно твое истинное лицо, страшилка ты картонная...

— Ты хочешь сказать...

— Ага. Точную пайку не знаю, но, думаю, человек пять-шесть за день должен за новыми аватарами отправлять. Ловишь, мочишь и питаешься теплой кровушкой, морда твоя злодейская... — почти ласково закончил сатир. — Понял?

— Да ладно тебе... — пробормотал Леха. — Издеваешься? Ну издеваешься же, да? — почти взмолился.

— Да нет, шутки уж давно кончились, — помрачнел сатир. — Жаль, что ты этого все никак не поймешь... Не будешь убивать, жажда будет еще сильнее.

— Куда уж сильнее-то!

— Хочешь узнать? — хмыкнул сатир.

— Но это же... Это же как пытки...

— Во народ, а! — восхитился сатир. — О правах человека вспомнил... О правах человека надо было раньше думать, пока на свободе гулял! Но там-то ты об этом не думал, да? Пронесет, типа? Ну вот и пронесло...

Леха только закрыл глаза, уже мало что соображая. Пить. Хотя бы стакан воды... Хотя бы половинку...

— И потом, ты вообще хоть глазком глянул на то, что подписывал? Про боль там черным по белому написано. Только никакие это не пытки, а “стимуляция социальной активности перевоспитуемых”, — процитировал сатир. — Понял? По-русски говоря, это чтобы ты не только о себе думал, эгоист рогатый, но запомнил, что бывают еще интересы окружающих. Законы и традиции, которые надо соблюдать. Непререкаемо. Усек, нет? Упертый ты наш... Так что это ты сам себе делаешь больно, а не они...

— Я ничего не делаю... — пробормотал Леха.

— Вот именно! Ничего не делаешь. А ничего не делать — это тоже занятие, между прочим. Или я тебе не предлагал прошвырнуться, тех двух телок пободать, а потом сладко закусить?

Леха не ответил. Пить хотелось неимоверно.

Голова сама поворачивалась к озеру — к воде, такой желанной, прозрачной, зовущей...

Шагнул туда...

— Эй, эй! Не дури! — заступил дорогу сатир. — Кому сказал, не дури! Только хуже будет!

Леха его уже не слушал. Оскалился и рванул вдоль скальной стены, чтобы хоть как-то отвлечься от жажды, грызущей изнутри. Невыносимой.

— В пустыне попробуй! — крикнул сзади сатир. — Если тебя сюда перевели, там должно что-то быть! А если нет, дуй дальше на запад! Там Гнусмас, город этой зоны! Народу должно быть до...


***


Солнце не село — по-южному свалилось за горизонт, строго сверху вниз, как сверкающий пятак в черную щель свиньи-копилки. Сумерки обернулись кромешной темнотой, сверху сверкали звезды.

Копыта с шелестом взбивали песок, дюны надвигались и опадали позади как волны — огромные валы тьмы, летящие под морем звезд.

Жажда...

Это была уже не жажда. Это стало чем-то большим. Гораздо большим!

Голова превратилась в иссохший череп, внутри которого прыгал язык — вяленый кусок мяса, шершавый и неживой.

Глаза горели. А когда моргал, было только хуже — иссохшие веки скоблили по сухим глазам так, что хотелось орать от боли. Ноги, шею, спину, все суставы ломило. Тонны песка и стальных опилок перекатывались в суставах, обдирая хрящи, кости и нервные окончания. Каждый шаг, каждое движение, каждый удар копытом отдавались болью, но не бежать он не мог...

Во всем мире осталась только боль — и жажда, которая сильнее этой боли. Гораздо сильнее!

Только боль и жажда...

Сначала Леха решил, что это еще одна звезда. Голубая звезда над самым горизонтом. Только эта звезда не дрожала, как все остальные звезды у горизонта, не переливалась зелено-красно-желтой рябью, а горела упрямым оранжевым огоньком и становилась все ярче.

Почти не соображая, что делает, Леха повернул на нее, бежал на эту звезду. Нет, не звезду... Уже можно различить, что это огонь.

Огонь — люди — кровь...

Господи, неужели эта боль, эта жажда — скоро уйдут?!

Леха быстрее заработал ногами, стрелой слетая с дюны. Огонь пропал. А когда Леха взобрался на следующий гребень, далекий оранжевый огонек распался на два.

Один горит высоко над землей — узкий, вытянутый вверх, словно пламя огромного факела. Мертвенно-голубой.

Другой огонь ниже, где-то на уровне земли. Этот красновато-желтый, живой — костер...

Костер — люди — кровь!..

Всего через несколько дюн! Какая-то пара дюн!

Пролетели одна за другой. Быстрее, быстрее! Туда...

Надвинулся черный вал последней дюны, скрыв огни. Леха, стиснув зубы, работал ногами. Вырывая копыта из податливого песка, выбрасывая себя вверх, к последнему гребню, отделяющему от того, что так нужно...

В голове не осталось никаких мыслей. Остались только жажда, боль в каждом суставе — и рефлексы. Именно они заставили затормозить и рухнуть в песок, едва из-за гребня дюны показались огни.

Первый огонь, вытянутый, и был факел. Огонь вырывался из высокой трубы. Под трубой гудел мощный мотор. Гулял шатун, вращался тяжелый маховик, вгоняя в землю и вытаскивая обратно длинный поршень...

Нефтяная вышка.

Перед вышкой горел костер, вокруг сидели трое людей. Рядом с ними, шалашиком, стояли три автомата. И один из людей — черт бы его побрал! — сидел лицом сюда...

Меланхоличное лицо, задумчивые глаза. Мечтательно глядящие поверх костра...

Прямо сюда!

Жажда была уже невыносима. А то, что могло ее утолить, — близко, совсем близко... Стиснув зубы до боли, Леха лежал, вжавшись в песок, и терпел. Терпел и внимательно смотрел.

Если поднимется тревога и эти трое успеют добраться до своих автоматов...

Есть всего один шанс. Всего один.

Если убьют, то оживешь в новом теле, далеко в Кремневой долине. И придется опять бежать через пустыню. Один на одни с темнотой, морем звезд — и жаждой и болью. Которые все сильнее и сильнее... Еще несколько часов? Невыносимых, бесконечных часов...

Ну уж нет!

Нет.

Ошибаться нельзя.

Очень осторожно Леха приподнялся и, по-пластунски загребая копытами, стал сползать с дюны. Не дай бог оказаться черным силуэтом на фоне неба, густо усыпанного звездами! Тот с печальными глазами смотрит сюда. Прямо сюда... Гребаный мечтатель!

Двое других сидят спиной. Леха забрал вправо, чтобы один из них оказался между ним и тем мечтателем, все пялящимся поверх костра на дюны. И, когда черный силуэт закрыл глаза мечтателя, чуть приподнялся и, пригибаясь к самой земле, засеменил еще ближе к костру. Сглатывая иссохшим горлом, где кадык драл глотку, как наждаком, — но заставляя себя двигаться медленно. Бесшумно.

Все ближе к свету костра, к гулу мотора. Люди у костра о чем-то болтали. Тихие голоса, добродушные смешки...

Двадцать метров.

Тише, тише, не спешить. Шалашик из автоматов совсем рядом с костром...

Десять метров.

Еще тише, чтобы не вспугнуть. Только не вспугнуть!

Мечтатель и еще один — в рабочих комбинезонах, а третий — в камуфляже. Погон нет, но форма явно военная. И сидит ближе всех к шалашику из автоматов. Ему только руку протянуть...

Леха чуть приподнялся с песка. Чуть-чуть. Как кошка перед броском — брюхо у самой земли, а ноги дрожат от напряжения.

Сначала того, в камуфляже. Чуть подтянуть вперед левую заднюю ногу, чтобы мощно толкнуться правой... Леха поджался.

Ну, на три-четыре. Три, че...

Он рванулся — и тут в темноте за костром протяжно заскрипело.

Леха рухнул в песок, вжался в него. Дыхание вырывалось быстрыми и короткими толчками.

Что там еще, в темноте за костром?!

В отсветах от костра угадывались большие круглые баки. Нефть там хранят? Наверно. Но что там могло скрипеть-то?! Словно дверь открывали!

Нет, один из баков не круглый, а угловатый. Сарайчик. Затесался между баками, вот в темноте сразу и не заметить.

Оттуда в свет костра вышел человек, тоже в синем комбинезоне. На коленях, на груди — черные маслянистые пятна. Рабочий. Вот только на поясе у него висела открытая кобура, а в ней крупный револьвер. Сорок пятого калибра, не меньше. Прямо ковбой, а не нефтяник.

— О, все в сборе! — сказал ковбой. — Ночки доброй.

— Привет... Ночи... — кивнули двое, что сидели к Лехе спинами. Они сразу увидели ковбоя.

Обернулся и мечтатель:

— Трямы, — сказал он улыбаясь, но голос почему-то прозвучал не радостно.

Ковбой подошел к костру, хлопнул мечтателя по плечу:

— Ну, что? Вахту сдал, вахту принял? Домой пошел?

— Да не... Посижу еще с вами. Хорошо тут, почти как у настоящего костра. Лучше любого чата...

Остальные понимающе захмыкали.

Довольные, неспешные, расслабленные...

Леха сглотнул — и сморщился от боли. Бесполезно сглатывать, только еще больше боли в ободранной глотке. Но чертовы инстинкты заставляли. Жажда грызла изнутри, не давая спокойно лежать.

Снова приподнялся с песка, подобрался...

Ковбой покосился налево, к факелу на нефтяной вышке.

— Эй, на рее! Солдат спит, служба идет? Привет!

Леха стиснул зубы, но заставил себя плюхнуться в песок. Черт бы их побрал! Еще один?!

Факел из горящего газа слепил глаза. Но, кажется... Да, на фоне звездного неба рядом с нефтяной вышкой вытянулся вверх еще один темный силуэт. Как слон Дали: сгусток темноты далеко вверху, поддерживаемый снизу тоненькими ножками... Наблюдательная вышка?

— Привет... — долетело оттуда. Голосом сонным до зевоты.

— Конкурентов смотри не проспи! А то возьмут нас тепленькими!

— Да не просплю... Тут у меня ночная оптика, все как днем...

— Да брось ты его пугать, — сказал мечтатель. — Нет здесь конкурентов. Вообще тишь да гладь. Как на курорте, блин...

Парень в камуфляже хмыкнул, кивая.

— А монстры? — возразил ковбой, присаживаясь к костру напротив мечтателя. — Смотрите, как нагрянут к вам урки в звериных шкурках, мало не покажется.

Едва сдерживаясь, Леха с тихой ненавистью глядел на мечтателя. Только он сидел лицом, все остальные спиной. Позади бесконечные часы пустыни, темноты и боли. Рядом то, что так нужно... И только эта сволочь мешает!

— Да ладно, монстры... — сказал мечтатель. — Такие же люди. Ты их не трогаешь, и они тебя не трогают.

Но ковбой не согласился:

— Не скажи. Просто так уркой в звериной шкурке не становятся. У нас вот вчера в соседнем подъезде один такой почти людь влез в квартиру. Днем, там только девчонка восьми лет, после уроков пришла. Так эта сволочь...

— Ладно, пойду я... — поморщился мечтатель.

Встал, кивнул оставшимся у костра и зашагал в темноту, к бакам с нефтью и чему-то угловатому.

Леха дрожал от нетерпения, едва сдерживаясь. Ну шагай же ты быстрее, черт бы тебя побрал!

Наконец в темноте скрипнуло, через секунду чуть слышно хлопнуло.

Ковбой у костра не переставал бубнить. Привстал, чтобы сесть удобнее — лицом к остальным, на место мечтателя...

Но не успел.

Леха ворвался в свет костра и расшвырял их, как игрушечных солдатиков, — прочь от шалашика из автоматов!

Ковбой что-то крикнул, на вышке изумленно охнули, а через миг оттуда тяжело забухало. Бым, бым, бым! Трассирующие нити били сверху вниз в песок — и тут уже грохало по-настоящему. Разрывные пули рвались над песком, встряхивая воздух, как стенки огромного колокола. Взбивали вверх тучи песка.

Уши заложило, каждый выстрел отдавался в голове тяжелым ударом. Если бы это было в первый раз, наверняка застыл бы в ступоре. В первый раз ведь и застыл...

Но тот первый раз остался в двух годах позади, далеко на юге. И сейчас Леха не застыл. Быстро крутился между этими смертельными нитями, отыскивая в тучах пыли тех троих.

Они уже поднимались, но Леха снова сбивал их на землю и давил копытами, бил рогами... Топтал, рвал — и ревел, больше не в силах сдерживаться от жажды, грызущей изнутри...



В памяти не осталось того, как все это кончилось.

Просто в какой-то момент оказалось, что никто больше не убегает и никто больше не пытается убить. И крупнокалиберный пулемет больше не бухал с вышки.

И ночь словно отодвинулась. Вокруг светло, как днем: из простреленных бочек вытекла нефть и загорелась. Ветер сносил маслянистый дым в сторону, окутывая нефтяную вышку черной, чуть светящейся изнутри стеной.

Поперек рабочей площадки валялась наблюдательная вышка. Хрупкая, как осинка. Снес ее с одного удара, подломив сразу две опоры.

Какие-то механические устройства, замершие возле баков с нефтью...

Перегонный аппарат, цистерна для бензина — к ней уже подбирались ручейки горящей нефти, вытекшей из простреленных бочек.

Болел левый бок, опаленный разрывами крупнокалиберных пуль.

Но это все так, не важно...

Прикрыв глаза от наслаждения, Леха пил. Вкус странный — одновременно и солоноватый и железом отдает. Но почти сразу влюбился в этот вкус. Сразу и навсегда.

Жажда отступала. То, что грызло изнутри несколько часов, заставляя стонать от желания и боли во всем теле. То, что превращало в тварь, способную думать только о том, как бы напиться, — теперь это отступало, уходило...

Леха жадно пил, всасывал эту густоватую жидкость, дороже которой сейчас не было ничего...

Где-то протяжно скрипнуло.

— Не, народ, посижу еще с вами, — с ленцой начал знакомый голос. — А то как в реал выйдешь, моя грымза тут как тут, сразу привяжется и запряжет... Эй, народ, вы где? Что у вас тут вообще...

Леха поднял морду.

Мечтатель сделал еще несколько шагов — и замер. Уставился на Леху, как мартышка на удава.

Еще один живой сосуд с несколькими литрами этого блаженства. Леха шагнул к нему... и остановился. Потряс головой. Господи! Так же нельзя...

Мечтатель смотрел на Леху, и его лицо съеживалось от отвращения.

— Зачем?.. — выдавил он и попятился. — Господи, ну зачем?..

Зачем...

Леха стиснул зубы, поглядел ему в глаза — и дернул головой на сарайчик: уходи!

Едва сдерживаясь.

Уходи, черт бы тебя побрал! Быстрее!!! Пить хотелось, все еще очень хотелось...

Кажется, еще не все трупы высосал, где-то в пыли должны быть еще двое с кровью — но все равно. Невозможно было спокойно смотреть на это тело, в котором несколько литров крови, утоляющей эту чертову жажду...

Леха крикнул, чтобы он уходил, но из пасти вырвался лишь оглушительный рев. Чертов движок игры! Вблизи игроков все слова монстров превращались в звериные звуки...

Мечтатель наконец-то опомнился. Развернулся и бросился обратно к двери.

И бычье тело будто само собой рванулось за ним. Леха хотел остановиться — приказывал себе остановиться! — но что-то внутри было сильнее. Будто все это происходило не с ним, а с кем-то другим. Словно он только глядел на все это со стороны...

Пулей промчался к домику — и зацепил рогом мечтателя за руку, когда тот схватился за ручку двери.

Мечтатель дернулся в сторону, налетел на штабель из бочек, заляпанных нефтью, — и тут Леха его нагнал. Вбил в этот штабель, пришпиливая рогом к жести...

Рог проткнул тело мечтателя, пробил бок бочки. Потекло маслянисто-черное, в нос ударило запахом нефти, но сейчас было не до этого. Леха повалил мечтателя вниз, грудью на песок.

Высвободил рог из его спины и резко крутанул головой — врезал по шее мечтателя наотмашь самым кончиком рога. Под затылком. Стальной наконечник рога распорол плоть и позвоночник, из артерии брызнула кровь, и Леха припал к ней, как к стакану с ледяной водой...

И сосал ее, пока не высосал до последней капли. Потом шагнул дальше, где в пыли лежали еще не высосанные ковбой и парень с вышки. И снова пил, пил, пил...

Все, до последней капли...

И будто очнулся.

Из пробитой бочки натекло нефти. Чавкало под копытами, покрыло все вокруг маслянистой лужей, как черным зеркалом.

И оттуда на Леху глядело бычье рыло.

Глаза красные, с набухшими сосудами, вот-вот лопнут. Дикий взгляд — взгляд убийцы, который уже переступил ту грань, за которой все едино. На лбу бурыми пятнами застыла кровь. Струйками стекала с морды, со скул, с носа...

Ноздри широко вздымались и опадали, вздымались и опадали. Эта тварь готова была рвать ради крови еще и еще. Ноздри знали это и широко раздувались, чтобы не захлебнуться в чужой крови...

Леха врезал копытом в нефть, разбивая эту мразь.

Морда разбилась на кусочки, перемешалась в ряби, но быстро собралась воедино. Нефть не вода, успокаивается быстро.

Леха попятился от лужи, потом развернулся и пошел прочь, стараясь не смотреть вокруг. Потом побежал.

Прочь отсюда...

От трупов, съежившихся без крови, как куклы. От перевернутой наблюдательной вышки и решетчатой фермы с нефтяным насосом, от баков, от перегонной машины. От рева огня, пожирающего все это...

От черных зеркал нефти, из которых выглядывала морда твари — сквозь бычье обличье, как из злой карикатуры, проступали черты того Лехи, что остался в реале.

Черты, застывшие на его лице в тот чертов день, когда он случайно заглянул в бочку с водой, подернутую переливами бензинового пятна. Черную-черную в отблесках огня, сжирающего дома и сараи вокруг, тушки баранов, застывшие тела людей... И — тихо, редко, потерянно, как призраки в обезлюдевшем театре — бесцельно бродящие фигуры в камуфляже. Все еще сжимая автоматы, уже не нужные... Не знающие, что делать теперь. После. Их не учили, что делать после. Им лишь вдолбили, что делать до и во время. А вот после...

Тогда на его лице была его собственная кровь, но глаза так же налились кровью — от двух суток без сна, от страха и ярости. И ноздри ходили ходуном, а из переплетения теней вдруг выглядывали лица тех, кого видел раньше — когда они вылетали под ствол автомата...

Леха мотнул головой, прогоняя это. К черту, к дьяволу, к сатане! Это осталось — должно было остаться! — далеко в прошлом. Давным-давно, в одной далекой-далекой южной провинции...

Только это не осталось там.

Ноги предательски дрожали, как и тогда. И опять он брел прочь от того, что сделал. Что его заставили сделать.

И опять не мог убежать от всего того, от чего хотел убежать...

Леха взвыл от бессильной ярости, упал в песок, зарылся в него мордой, стирая чужую кровь и свои убийства. Боль обожгла шкуру, но Леха драл морду о песок, тер копытами. Сдирая застывшие пятна крови, сдирая взгляд убийцы, дикий и ошалевший — оттого что после всего случившегося небо не упало. Мир вертится, как и прежде. Как ни в чем не бывало...


***


Он бежал не останавливаясь, не сверяясь по звездам.

Несся к скалистой стене, к валунам, в которые можно забиться, чтобы попытаться уснуть, укрывшись в снах от того, что было. К мелкому шибздику, с которым можно перекинуться парой слов... Хотя бы чертовой парой слов!

Шкура на правом боку, между броневыми наростами, заросла быстро — Леха это чувствовал. Струпья засохли и отвалились, и ветер холодил новую шкуру. Здесь, как и в обучалке, раны на монстрах зарастают быстрее, чем отваливается грязь.

Но во рту остался солоновато-железный привкус крови...

И опять бежал.

Сквозь ночь, тишину и одиночество.

Полное одиночество.

Лишь ветер в ушах, стук копыт да дюны — черные застывшие волны. И ночь. И пустота. И вокруг, и внутри...

Раньше с ним хотя бы были жажда и боль, отвлекавшие от мыслей. Теперь — никого.

Совсем никого.

Полная пустота.

И еще, где-то далеко позади — опустевшая нефтяная вышка. Бойня, заляпанная кровью и нефтью...

Наверно, он ошибся с направлением. Скальная стена была тут как тут: черная полоса вдоль горизонта, на которой нет звезд. И чуть темнее неба — оно уже начинало светлеть.

Стена — тут как тут, а вот прохода, через который тогда вполз в Кремневую долину, а потом вылез обратно, — этого прохода не было.

Леха побежал медленнее, покосился влево. Прищурился, вглядываясь. Стена убегала до горизонта, и никаких расщелин не видно. Вправо — то же самое. Нет никакой щели.

Ну и в какую же сторону идти?

Леха совсем остановился.

Оборвался стук копыт, стих шум ветра в ушах. Стало тихо.

Тихо-тихо...

Странный миг, когда ночь превращается в рассвет. Затихло все, даже ветер. Ни одного пылевого смерчика. Воздух застыл, прозрачный и прохладный, можно услышать свое дыхание, удары пульса в ушах...

Крик ударил по нервам, как оголенный провод. Леха оступился на ровном месте и завертелся: что это?! Откуда?!

Вопль не кончался, поднимался выше и выше — и вдруг как отрезало.

Лишь звенит тишина, да собственный пульс толкается в барабанную перепонку...

Почудилось?

Черт его знает... Леха подождал, прислушиваясь, но больше ничего не слышно.

Ладно. Куда же идти? С какой стороны проход?

Леха оглянулся. Следы от копыт тянулись в песке, взбираясь к гребню последней дюны... А может быть, занесло в сторону? Когда человек долго идет или бежит без ориентиров, его всегда заносит в сторону. Правшей вправо, левшу влево...

Значит, занесло вправо? Тогда теперь налево, чтобы вернуться к расщелине. Леха повернулся налево, поднял ногу...

И замер.

Снова крик. На этот раз еще громче, яростнее... и безнадежнее. Обреченный. Не то птичий, не то... Леха поежился.

Кажется, из-за дюн справа.

Стараясь не стучать копытами, Леха стал карабкаться на дюну, добрался до гребня — и тут же упал вниз, вжимаясь в песок.

Да, здесь. Впереди двое мужиков топтались на чем-то золотистом...

Опять извращения генной инженерии?

Похоже, без них тут не обошлось. И без мифологии тоже. Гарпия, так это называется? Голова, тело, бедра — женские. Ниже колен птичьи лапы, а вместо рук крылья, из длинных рыжих перьев, блестящих как медь.

Сейчас изломанные, вбитые в песок тяжелыми сапогами...

Длинные волосы — такие же медные — рассыпались по песку, словно светящийся ореол вокруг головы...

Один мужик — высокий, широкоплечий, в камуфляжном комбинезоне и синеватой каске — стоял на левом крыле. Вскинув к плечу ружье, он целился в скалистую стену.

Там из-за камней выглядывали еще две гарпии. Одна серебристая, другая черная. Выглядывали — и снова прятались за камни. Не решались вылезти на открытый уступ, далеко выступающий из стены, словно трамплин.

Второй мужичок был поменьше ростом, сухонький. В джинсах, в голубой рубашке и в синей бейсболке, напяленной задом наперед. Над козырьком ядовито-желтая надпись: “Wintel sux”.

Этот топтался на правом крыле гарпии. Дуло своей винтовки он вбил гарпии в рот, чтобы не мотала головой. Склонился к ней, почти дыша в лицо.

— Где камни, сукина кошка?

Говорил он мягко, почти нежно. Язык у него заплетался, он явно перебрал с горячительным в реале. И даже со спины, не видя лица, одного этого голоса достаточно, чтобы понять: он улыбается.

И от этой улыбки, которой не видно, лишь слышно в голосе, — по хребту прошлись мурашки. Вот кого надо сажать в эту игру в шкуру монстров...

Леха переполз через гребень, приподнялся и тихонько засеменил вниз. Забирая вправо, к пустыне. Чтобы потом зайти на них со спины... Медленно, заставляя себя сдерживаться. В прохладном рассветном воздухе звуки словно становились громче, растекались далеко-далеко, не желая затихать. Надо очень осторожно, очень тихо...

— Будем карту чертить, синичка драная? — снова спросил мужик. Голосом мягким до приторности, до отвращения, до тошноты.

— Да чего ты с ней нянчишься, Куч! — пробасил мужик в каске. — Вот так ее... Н-на!

Он с разворота пнул гарпию под ребра. Хрупкое тельце дернуло от удара, аж приподняло над землей — но не перевернуло. Крылья, прижатые к песку сапогами, держали гарпию как распятие.

— Ур-род! — рявкнул напарник, мигом растеряв всю мягкость. — Убьешь ведь, мудак! Ты...

Он выдернул ствол карабина изо рта гарпии, вскинул верх и выстрелил по скалам — в серебристую гарпию, выскочившую из-за камней на карниз.

Пуля вышибла искры далеко над гарпией, но она тут же нырнула обратно за камни. Черноволосая подружка тоже спрятала голову.

— За теми следи лучше, а не рот свой разевай! — рявкнул Куч. — Придурок, мать твою шпалой...

— Ладно, Куч, ладно... — пробормотал мужик в каске, снова разворачиваясь к скалам. — Не заводись, славный конюший его высочества Суксизма...

— На скалы смотри!

— Да смотрю я, смотрю... Только не добьешься ты от этой сучки ни хрена...

— Посмотрим! Есть у меня один свеженький рецепт...

— Который уже по счету, о мудрейший конюший? — хмыкнул напарник.

Куч не ответил. Он снова вбил ствол винтовки в рот гарпии, присел на корточки. Склонился над ней, почти уткнувшись лоб в лоб.

— Нравится быть плохой девочкой, синичка моя? — нежно позвал он хрипящую гарпию, заглядывая ей в глаза. — Никак не можешь без того, чтобы папочка сделал тебе больно? Ну как хочешь, солнышко. Давай поиграем...

Левой рукой он перехватил ружье, взял его за ствол как копье. А правую опустил к гарпии. Погладил ее по щеке, скользнул пальцами по шее, ниже. На миг сжал грудь, потом скользнул пальцами к ребрам, туда, где начинались перья, — и дернул. Вырвал первое перо с пухом и клочьями кожи.

Гарпия взвыла, вся выгнувшись от боли. Рванулась, вырываясь, но переломанные крылья не могли скинуть двух мужиков.

Ниже колен ее ноги были как птичьи: большие жилистые пальцы с широкими длинными когтями. И если бы она смогла лягнуться... но ударить когтями она не могла. Обе ноги прострелены в коленях. Бедра двигались, но лодыжки лишь безвольно болтались.

И стон, невнятный нескончаемый стон через разбитые губы, через глубоко вошедший в рот ствол винтовки...

Леха мягко переставлял ноги, взбираясь на дюну. Заставляя себя не спешить, чтобы не выдать стуком копыт. Стискивая зубы, чтобы случайно не зашипеть ругательство, — возле игроков любое слово обернется оглушительным бычьим ревом!

— Ну что, девочка моя? — позвал Куч елейным голоском, словно предлагал ей конфетку. — Еще? Или мы девочка умная, понимаем с первого раза? Если рисовать будем, дерни головкой вверх-вниз, ласточка. — Он вытащил конец винтовки изо рта гарпии. — Ну?..

Голова двинулась, но не так, как он ожидал. Гарпия дернулась к нему — и плюнула в лицо, кровью с разбитых губ.

И тут же взвыла от боли. Куч вырвал из ее крыла сразу горсть перьев с корнями. С пухом, с клочьями кожи, с ошметками мышц... На этот раз ствол винтовки не забивал рот, и крик взвился далеко в небо, резанул по ушам.

Серебристая гарпия не выдержала, выскочила на карниз — и грохот выстрела и ее вопль слились воедино. Пуля ударила ее в плечо и швырнула назад.

А медная гарпия крутилась в пыли и выла от боли, пока Куч методично выщипывал ее крыло. Теперь не спеша, растягивая. Аккуратно, по одному перышку...

Леха пошел быстрее, разгоняясь, — каких-то метров тридцать, всего ничего! Заходя на них сзади-слева, со стороны мужика в каске, уткнувшегося в прицел винтовки.

Стук копыт пробился сквозь вой медной гарпии. Куч обернулся — сначала вправо, где его никто не защищал. И, конечно же, ничего интересного там не увидел. Стал разворачиваться влево...

Леха налетел на них, как разогнавшийся локомотив.

Удар! Рог с хрустом пробил ребра, пронзил насквозь мужика в камуфляже, нанизал как тушканчика на шампур. Над его головой очертился нимб и тут же рассыпался призрачными кровавыми каплями.

Мелькнуло лицо Куча, Леха летел бронированным лбом прямо ему в живот...

Голову рвануло назад. Тело первого мужика повисло на левом роге, как якорь. Ломая шею, заваливая на бок...

Инерция тащила тяжеленный круп дальше вперед, а тело мужика тянуло голову назад. Леху развернуло боком, повалило на песок и потащило дальше, пронося мимо Куча...

Тот легко увернулся.

— Ах ты падла рогатая! Ты тут еще откуда?!

Леха перевернулся. Обернулся, бросился назад, на оставшегося невредимым Куча...

Сделал всего шаг — и упал на левое колено. Чертов труп все висел на роге, никак не желая сваливаться! Голову тянуло влево и вниз, заваливало вбок...

— Лови, сука!

Прямо в морду полыхнуло огнем, глаза обожгло раскаленным порохом, а по колену правой ноги врезало, вырывая кость из сухожилия. Леха взвыл и рухнул на песок, так и не добежав до Куча.

Попытался подняться, но на левом роге висел труп, а правая нога словно пропала. Леха попытался опереться на нее — и снова взвыл от боли.

— Что, нравится, тварь?! — орал Куч, нависнув над Лехой. — Нравится?!

Леха изогнулся, зарываясь головой вниз. Так, чтобы рог смотрел в землю и сила тяжести тащила труп с рога. Резко дернулся назад, выдирая рог из чавкающего и хлюпающего мяса, из скребущих обломков ребер...

— Не так быстро, урод! — Куч поставил ногу на труп своего напарника, прижимая и тело, и застрявший в нем рог к земле, не давая вытащить. — Это только начало, дальше будет веселее...

Он приставил дуло карабина в упор к левому колену.

— Вот бычков я еще не потрошил, с вас скальпики не снимал. Сколько интересного пропустил, а?

Леха дернул ногой, вытаскивая ее из-под дула, но нога едва шевельнулась. Копыто застряло под трупом. Нога выпрямлена во всю длину, а согнуться может только вниз. Но труп давил сверху на копыто, не давая согнуть ногу. Как на излом взяли...

И правой ногой не оттолкнуться, чтобы вытащить левую, — правая ниже колена повисла, как безжизненное полено...

— Надеюсь, от двух пуль не подохнешь, спаситель недоделанный?

Прямо перед мордой застыл ствол карабина, уткнувшись в колено. Палец Куча на спуске, дальше — его лицо с многообещающей ухмылкой...

Этот ублюдок собирается прострелить вторую ногу, а потом, с неподвижным, проделать то же, что и с гарпией?!

Леха взвыл, вырывая левую ногу, но Куч лишь сильнее прижал дуло к колену.

— Надеюсь, не подохнешь...

Его палец на спуске напрягся, потянул крючок...

Все. Вот и все... На миг Леха до боли позавидовал тому странному пассажиру, что бросился вниз с бронзового истукана. Он хотя бы мог избавить себя от будущего...

Палец уже заметно вдавил крючок, вот-вот грохнет выстрел... но остановился, так и не спустив курок.

Между воротником голубой рубашки и подбородком Куча на миг блеснуло что-то серебристое, скользнуло прямо над Лехой и пронеслось за спину.

Оставив на шее Куча тонкий красный след.

Ухмылка на его лице дрогнула. Смазалась, пропадая, переходя в изумление... Голова скользнула вбок, сползая с шеи. В небо брызнула струя крови, рассыпаясь на рубиновые брызги.

И тут в морду ударило ветром. Тугая волна воздуха хлестнула по глазам, сбивая с дыхания...

Леха зажмурился, дернулся назад — теперь нога не давила на первый труп, и рог пошел из тела. Наконец-то удалось высвободиться и оглянуться.

Позади над самой землей неслась серебристая гарпия, до предела раскинув крылья. Длинные перья на концах отливали сталью, как ножи. На сумасшедшей скорости гарпия неслась прямо на склон дюны, преградивший путь. Судорожно забила левым крылом, поднимаясь над землей и заваливаясь на правое крыло — как самолет, делающий разворот...

Обезглавленное тело Куча рухнуло на песок. Голова упала в нескольких шагах и покатилась по песку. Wintel, sux, wintel, sux, wintel, sux — мелькали ядовито-желтые буквы на темно-синей кепке.

Серебристая гарпия смогла повернуть. Стрелой пронеслась вдоль гребня дюны, чуть не чиркая лапами по склону. Ушла от него в сторону, ударила крыльями, еще раз, еще — забираясь все выше. Легла на левое крыло, делая обратный разворот.

Леха перевел взгляд на уступ. До скал было метров шестьдесят. Гарпия промчала их... за две секунды? За три?

Сзади тихо застонали. Леха обернулся.

Медная гарпия пыталась подняться, но не могла. Крылья поломаны, колени прострелены.

Леха шагнул к ней, чтобы помочь, — и чуть не взвыл от боли. Простреленная нога ниже колена наполнилась болью, а в само колено будто вкручивали шурупы...

Стискивая зубы, Леха похромал на трех ногах. Ей куда больнее... Гарпия заметила его и поспешно отвернулась. Пряча разбитое лицо, изорванные губы с осколками зубов.

О черт... Леха остановился. Оглянулся на уступ — где ее товарки, чего медлят, черт бы их побрал?!

Серебристая гарпия вернулась на скалу. Топталась на уступе, нерешительно косилась сюда... но больше не взлетала. Из-за камней вылезла на уступ и черная гарпия. Серебристая тут же заговорила с ней, дернула головой сюда, но черная лишь угрюмо помотала головой.

Ах, вот оно в чем дело... Помочь-то они как бы помогли, да не сразу? Очень не сразу, если честно. Подоспели к шапочному разбору, когда и без них уже почти разобрались... А до этого прятались за камнями от пуль, пока их подружку пытали. Да, теперь им лететь к ней не очень-то хочется...

Леха стиснул зубы, развернулся и решительно пошел к медной гарпии. Подошел к ней... и зашипел от бессильной злобы.

Черт возьми! Ну и что теперь? Как ты можешь помочь, если рук-то у тебя нет?! Только четыре ноги, и все с тяжелыми копытами...

Да и были бы руки... Раны у монстров зарастают здесь быстро, если эти раны не смертельные. Простреленное колено уже не так болело, и что-то там будто бы шевелилось. Выбитый сустав становился на место.

Но гарпии досталось слишком много. Еще жива, но скоро умрет...

Она изо всех сил отворачивалась от Лехи. Дернула головой, попытавшись накрыться волосами, как вуалью, но волосы свалялись в песке, слиплись от крови. У нее ничего не вышло.

Не поворачиваясь, она открыла рот, попыталась что-то сказать. Но из разорванного рта вырвались лишь хрипы да кровавая пена.

А Леха стоял над ней, стиснув зубы до боли, и мог лишь смотреть.

Сколько она еще протянет? Минуту? Десять? Мучаясь. Стыдясь того, какой ее сделали эти сволочи...

Леха шагнул к ней еще ближе, привстал на дыбы — и опустил тяжелое копыто на ее голову.

Тело гарпии обмякло.

Не глядя под ноги, Леха отступил, отер копыта о песок.

Между ним и скалами воздух задрожал, соткался в туманный шар. Леха невольно пригнулся, попятился назад... чертова простреленная нога! Как невовремя!

А потом сообразил, кто это будет. Выпрямился, облегченно выдохнул. Это не игрок. Здесь игроки так не приходят. Здесь они приходят либо из других зон, либо входят через город...

Туман пронзили оранжевые всполохи, разорвали туман — и оттуда выпорхнула гарпия. Спикировала на дюну, пробежала по песку, гася скорость. Крылья отливали медью, развевалось облако золотистых волос. Точеная фигурка, зеленые глазищи...

Живая и невредимая. Снаружи. А вот внутри...

Леха нерешительно пошел к ней. Успокоить бы ее — после такого...

И встал.

Зеленые глаза вовсе не лучились радостью.

Леха оглянулся на уступ — ну теперь-то чего тянете?! Но подружки опять трусливо жались за камнями. Сначала не решились помочь, потом не решились добить?.. Тогда теперь-то точно не рискнут к ней подойти.

Но должен же кто-то ее успокоить! Леха вздохнул и потихоньку пошел к ней, морщясь от боли в ноге. Заживает быстро, но целиком восстановится еще минут через пять.

Сощурив изумрудные глаза, гарпия напряженно следила за ним.

— Что? — зашипела она сквозь зубы. — За благодарностью пришел?! Девок раздетых давно не видел, соскучился? А может, тебе еще и копыта расцеловать, благодетель?!

По краям маленьких грудей взбухли мышцы, крылья раскрылись и замерли, дрожа от напряжения. Две широких плоскости. Ножницы из лезвий...

Перья не просто казались медными. Они и были медными. Даже в рассветном полумраке их кончики словно светились — острее бритвенных лезвий.

Леха уже поднял ногу, чтобы шагнуть дальше... да так и замер.

Ведь стеганет. Как пить дать, стеганет ими по морде!

Гарпия подалась вперед — и Леха шагнул назад. Вздохнул — вот и делай добро после этого! — и еще немного отступил. Чуть развернулся и бочком попятился прочь, не рискуя повернуться к гарпии крупом.

Ничто так не освежает, как пощечина после доброго дела. А уж с бритвами на концах крыльев... Еще и собственной кровью умоют... Нет уж, спасибо!

Только обидно. Черт, так обидно...

— Ну и дура, — буркнул Леха. Не забывая пятиться.

Крылья рывком поднялись, раскрываясь еще шире. Гарпия вся напряглась, подалась вперед, готовая метнуться вперед, стегнуть крыльями... и вдруг сникла. Опустились крылья, упала голова.

— Спасибо, — тихо буркнула она, не глядя на Леху.



Она сидела на валуне и болтала левой ногой.

Чудесной ножкой. Ниже колена постепенно переходит в чешуйчатые лапы с медными когтями в палец длинной, но зато выше коленок бесподобна.

А точеные груди... А облако медных волос, а личико, а изумрудные глазищи...

Леха вздохнул. Ему-то похвастаться нечем. В нем от человека не осталось совсем ничего. И даже между задними ногами — чертовы пуристы фарисейской национальности! — было гладко, разве что не отполировано. Это они чтобы детей не развращать, что ли? Маленьких чистых душой карапузов? Вроде Пупсика?.. Леха беззвучно чертыхнулся.

Хорошо хоть гарпия быстро успокоилась. Алиса, так ее звали.

Опершись на крылья, как на руки, сидя к Лехе вполоборота — его глаза невольно скашивались на холмики грудей с вершинками сосков, выглядывающих из-за волны медных волос, — она покачивала левой ножкой и болтала.

Леха иногда вставлял словечко, но больше просто слушал.

И украдкой косился на трупы ее мучителей. Прошлое тело Алисы очень быстро побледнело, покрылось гнилостными язвочками и разложилось, уже и кости рассыпались в прах. А вот те два трупа... Лежат себе, и хоть бы что.

И телам ничего не делается, и одежда все такая же целая, и оружие. Это чтобы другие игроки могли забрать?

А может быть, те же двое, что играли в этих телах, возьмут новые и вернутся сюда? За своим добром. Забрать оружие, боеприпасы, бронежилеты с каской...

Черт его знает. Вот только трупы выглядели совсем свежими. Теплыми. Полными крови... Леха сглотнул — жажда потихоньку пробуждалась — и тут же отвел глаза. Высасывать эти трупы? При Алисе?.. Ни за что на свете!

Она вдруг замолчала.

— Леш?.. Что-то не так?..

— Угу. Не так, — подтвердил Леха с самым мрачным видом. — Первый раз за последнюю неделю почувствовал себя человеком. И знаешь, кто в этом виноват?

На миг на лице Алисы появилось удивление — и тут же пропало. Она рассмеялась, дернула на Леху плечом.

— Да ну тебя! Ты так нахмурился... Я уж думала, ты всерьез...

Леха сидел возле нее, привалившись к валуну, и чувствовал себя дураком. Незаслуженно счастливым идиотом. Первые лучи солнца разогнали ночь над пустыней, и искристый смех Алисы...

Леха сидел, слушал и счастливо жмурился. Даже подступающая жажда казалась чем-то далеким и игрушечным.

— Лис, а ты за что попала? — наконец решился вклиниться в ее щебетание.

И все изменилось.

Смешливые зеленые глазищи словно закрылись ставнями, отгородившись. Лицо застыло ледяной маской...

О дьявол! Это же здесь табу. Сатир же предупреждал: нельзя говорить, за что сюда попал! И интересоваться этим, наверно, тоже нельзя. Почему-то.

— Лис... Ч-черт... Прости, я не то имел в виду... я...

Леха тяжело вздохнул — и сдался. Слова не шли.

Да и к черту эти слова! В конце-то концов, ну что тут такого — спросить, за что она попала?

Ведь за что-то же она сюда попала?! И явно не за то, что угостила пивом младшего братца, не достигшего совершеннолетия...

— Да нет, ничего, — сказала Алиса, все еще хмурясь. — Я скажу, просто... — Она улыбнулась, и в глаза вернулись шаловливые искорки: — Только не смейся, ладно?

— Не буду, — мрачно пообещал Леха. — Неужели... неужели готовила подрыв Штукадюймовочки?

— Пф! Бери страшнее!

— Торговала хомячками-убийцами?

— Еще хуже... — Алиса лукаво улыбнулась: — Ночная ведьма.

— Ы?..

— Злая компьютерная ведьма.

Леха наконец-то сообразил, куда она клонила. Изумленно уставился на Алису, словно в первый раз увидел.

— Хакерша?..

— Ха-кер-ша, — медленно проговорила Алиса, пробуя слово на вкус. — Звучит хищно, почти как harsh key-shark. — Она улыбнулась и помотала головой. — Нет, уж лучше просто хакер...

Леха тупо моргал. Молча. А что тут скажешь?

Какая-нибудь аферистка на доверии или, там, мелкая воровка — еще туда-сюда. Не то чтобы лучше, но хотя бы можно понять. А вот киберковбой... Да еще в юбке...

— Ты побледнел или мне кажется?

— Кажется. На самом деле я в глубоком обмороке.

Алиса улыбнулась — и тут же погрустнела:

— Что, не верится? Обожаю говорить правду. Краснеть не надо, а все равно никто не верит... Нет, честно. Даже обидно немножко. Почему-то все уверены, что если спец по компам, то обязательно парень. А у нас на ВМиКе почти полпотока девчонок было. А на последних курсах, когда пора бы и на работу устраиваться, вообще ужас. Видел когда-нибудь крепко невыспавшуюся женщину?

— Видел. И могу честно сказать: нет на свете ничего хуже невыспавшейся женщины.

— А вот и есть! Пол-аудитории невыспавшихся женщин!

— Ужас, — честно сказал Леха. — Неужели все такие распутные?

Алиска захлопала глазами... и фыркнула.

— Да ну тебя, Лешка! — Она рассмеялась. — Ты с таким серьезным видом это все говоришь, я постоянно ведусь... Распутных, скажешь тоже! Сплошь синие чулки и мамины дочки.

— А почему же тогда невыспавшиеся? Да еще крепко?

— Так все же в Штаты целят, в солнечную Калифорнию. А они с нами в противофазе. Все онлайн-собеседования у них начинаются, когда у нас глубокая ночь. Нас уж задразнили — ночные ведьмы, ночные ведьмы...

Она все болтала, но Леха слушал вполуха.

Поеживаясь. В какой-то миг разглядел это: льдинки страха, которые она так старалась спрятать за смешинками в своих глазах.

Не просто так она такая говорливая. Она всего лишь прячется за этой болтовней. Пытается отгородиться ею от этого чертового “Генодрома”. Будто эта болтовня может длиться бесконечно, никогда не кончаясь, и никогда больше не произойдет то, что случилось каких-то полчаса назад...

Старалась казаться живой и веселой, хотя обычная девчонка, доведись ей пережить то, что полчаса назад пережила она, была бы в самом пике депрессии.

Сколько же она пережила тут всего, если уже научилась удерживать это в себе, пряча за улыбкой? Ведь почти не заметно, что эта улыбка вымученная. Вон, даже лукавинка в глазах гуляет...

Но она женщина. Женщины выносливые. Выносливее мужчин. Они прогибаются, но привыкают. А когда все кончается, потихоньку отходят. Становятся такими же, как и раньше. Ну, почти...

А вот сам? Ты-то так не умеешь. Можешь либо выдержать — либо сломаться. Саботаж не прошел, и значит...

Выдержишь ты тут год?

Целый чертов год?

Три сотни дней, три сотни ночей?

А потом еще два месяца?..

— Леш? — нахмурилась Алиса. И тут же улыбнулась, еще задорнее, чем раньше. Словно приглашала взять кусочек ее улыбки. — Не грусти. Чего ты такой мрачный, как готический собор? Ну не грусти!

— Лис...

— Что? — с готовностью откликнулась Алиса, улыбаясь.

— Что ты натворила-то? На чужие карточки шиковала?

Алиса погрустнела.

— Да нет, Леш... Карточки — это чистая уголовщина. Правда, я иногда думаю, уж лучше бы карточки. Хоть не так обидно...

— За что же?

— Да ну, по глупости...

— Лиска!

Алиса вздохнула.

— Да даже рассказать стыдно... Ну, хотели взломать защиту одного сетевого магазина.

— Так это же почти что как с карточками...

— Да нет, Леш! Мы же не чтобы воровать. Вообще ничего там трогать не хотели, только найти брешь в их защите.

Найти брешь, но не воровать?

— А зачем же тогда?

— Ну... У нас это называется выложить си-ви сразу в раздел вакансий... — Она тихонько улыбнулась, глядя на Леху, но Леха не улыбнулся, и ее улыбка погасла.

— Си-ви? — переспросил Леха.

— Ну, curriculum vitae... Резюме, по-ихнему, по-буржуйски...

Лехе хотелось просочиться сквозь песок. Ни черта не понятно!

— Да неважно, — махнула крылом Алиса. — Смысл в чем? Хотели найти дырки в их защите и показать им. Вместе со способом, как лучше залатать эти дырки.

— Свой класс показать? — сообразил Леха.

— Ага, — ожила Алиса.

— А почему же... — Леха обвел мордой пустыню, скалы, тонущий в маревах горизонт, весь этот “Генодром”.

— Вот так вот по-дурацки все получилось, — пожала плечами Алиса. — Только мы к ним сунулись, с дырками в их защите и с нашими заплатками на белом блюдечке с голубой каемочкой, а они нас уже ждут. Интерпол позвавши. Тут же под белы рученьки... — Алиса вздохнула. — Не сошлись мы в чувстве юмора с нашим потенциальным работодателем...

Леха тоже вздохнул.

Так, для проформы. Это нехорошо, наверно, так к чужому горю, но... Леха поднялся с песка. Не мог сидеть. Надежда подстегнула нервы лучше кофеина.

— Лис, — осторожно начал Леха. — Но если ты хакерша, то...

Алиса фыркнула.

— Лешка, покусаю! Уж лучше киберведьма, чем так!

— Прости... Но если ты хакер, то ты представляешь, на каких программах построено это все? — Леха мотнул мордой, еще раз обводя пустыню и скалы.

— Ну, в общих чертах, да... А что?

Леха нетерпеливо переступил.

— Игроки заходят сюда через сеть, так? Значит, можно как-то и от нас в сеть вылезти? Кинуть отсюда весточку во внешний мир?

— Ну вот... А обещал, что не будешь издеваться! — Алиса картинно надула губки. Вздохнула. Заговорила серьезно: — Я тоже так думала... Для того и контракт подписала, когда приговор получила.

— Специально подписала контракт?.. — опешил Леха.

...Зал, похожий на внутренности фантастического самолета... Бледные, как трупы, люди... Вскрытые черепа, опутанные паутинками электродов...

Алиса шмыгнула носом.

— Я ведь не знала, что тут... там... — Она замолчала, потом снова заговорила: — Я ведь думала, что там специальная аппаратура. Ну, как у профессиональных игроков, которым нужен виртуальный фул-контакт.

Леха хмуро слушал. Виртуальный фул-контакт... Много это говорит...

— Ну... — Алиса замялась, не зная, как бы объяснить. — Такие здоровые штуки, сканируют мозг без прямого контакта и воздействуют тоже одними электромагнитными импульсами. Такие здоровые, как два томографа. Просто суешь внутрь голову, и все, уже работает... Даже волосы сбривать не надо...

Ее голос задрожал, и она замолчала.

Леха косился на нее, не решаясь заговорить.

— Лис...

Она дернула плечом — не надо, уже все нормально — и заговорила:

— Думала, знаю, на что иду. Об этом “Генодроме” по сети столько слухов ходит... Даже с друзьями договорилась: как они меня тут найдут, а потом разыщут какую-нибудь дырку в защите этих серверов. Взломают движок, отключат мне боль...

Леха даже дышать перестал. Все-таки есть шансы?!

Если и не выбраться отсюда, то хотя бы избавиться от боли и этой чертовой жажды?!

— И?.. — нетерпеливо напомнил Леха.

— Ну и... — Алиса вздохнула. — Сам видишь... Попала. Вляпалась по самое не могу...

— А друзья?!

— А что друзья... Мы договорились, что они будут искать меня возле переходов из одной зоны в другую. Их во всей игре немного, всего-то двенадцать штук. Подружка даже работать здесь нанялась, виртуальной продавщицей в магазинчик “Самсунга”...

— Как это?

— Что?

— Продавщицей... — уточнил Леха.

— А, это... Ну, тут есть как бы магазинчики старья. То есть того, что в игре считается старьем. То, что как бы было до здешнего апокалипсиса. И между этим фантастическим старьем продаются вполне реальные современные модели. Плееры там, смартфоны. Продавцы-старьевщики их как бы между прочим расхваливают и дают ссылочку на сайт, где такие можно в реале купить.

Леха хмыкнул. Вот ведь додумались...

— Между прочим, ничего смешного, — сказала Алиса. — Ей это не так-то легко далось. Она же блэкушница. Со стажем. У нее даже любимый ник — Тхели. Ну, то есть это в шутку ее так. Правильно читается Фэли, но уж прицепилось... — Алиса осеклась, глядя на Леху.

Хотелось зарыться в песок или просочиться сквозь бок валуна. Что Тхели, что Фэли. Все равно первый раз слышал...

Алиса чуть дернула подбородком — ладно, не важно — и продолжила:

— А тут ей придется целыми днями работать под какую-нибудь попсу, да еще с клиентами об этом болтать... Для нее это тоже почти пытка...

Она вздохнула и замолчала. Уголки губ опустились в улыбке наоборот. Даже про кокетливые взгляды забыла.

— Но?.. — осторожно направил Леха.

— Но я же здесь никогда не играла! — Алиса в чувствах хлестнула крылом по валуну, выбив медными кончиками целый сноп искр. — Не знала, что монстры привязаны к локациям! Отсюда до перехода в другую зону как до Америки, а здесь и на час не отлучиться! У нас здесь пещеры с изумрудами. Единственные драгоценности в игре. Из них тут все мастерят: и ожерелья, и сережки, и кольца. Девочек виртуально кадрить... Собиратели сюда толпами ходят. А когда их собирают...

Алиса втянула голову в плечи, сжалась вся, словно вдруг продрогла до костей.

— Я знаю, — поспешно сказал Леха.

У хрюшек болела печень, когда что-то делали в их лесу. Сатир страдал за тех дохлых медуз в озере. Ну и гарпии не исключение.

— Ну вот и все, — вздохнула Алиса. — Договаривались на неделю. Они ведь тоже не железные, чтобы сутками у компа сидеть безвылазно, по всем игровым зонам носиться и переходы проверять... Да и по деньгам это прилично, наверно...

Леха сглотнул — горло будто пересохло. Только дело было не в подступающей жажде, нет. Все было куда хуже. Последняя надежда истлевала на глазах.

— А ты... — Леха еще раз сглотнул, прежде чем решился договорить. — Ты сколько уже здесь?..

— Почти две недели. Если ребята и ждали в переходах, то... А-а... забудь. — Алиса махнула крылом.

Забыть? Последний шанс?!

— А та подружка, продавщица? Она еще работает?

Алиса покосилась на Леху.

— Ну ты чего, Леш? — Она лукаво улыбнулась, кончиком крыла выковырила из валуна камешек и швырнула в Леху. — Ну откуда же я знаю? Да даже если и работает... Как она меня найдет? Все девять зон с посохом исходить, с каждым монстром перезнакомиться? Жизни не хватит...

— Я мог бы ее найти.

— Спасибо... — Кажется, Алиса не шутила. — Но ты ведь тоже не во все зоны выберешься...

— Почему? Запросто! У меня закромов нет. Сердце кровью ни за что не обливается. Могу бегать, где хочу.

— Нет, все равно не выберешься, — покачала головой Алиса. — К этой зоне примыкают две, правильно?

Леха кивнул. Сатир даже говорил, какие: с севера шестая, с запада восьмая.

— Ну вот, Леш. Ты можешь легко обойти нашу зону. Если повезет, то и две соседние. Но это три зоны из девяти. Даже если Тхели еще работает, шансы найти ее — меньше трети.

— Но я же могу и дальше выбраться!

— Да нет, Леш... Охранять тебе ничего не надо, но тогда тебе, наверно, надо убивать, да?

Леха неохотно кивнул.

— Ну вот. Тебе придется постоянно нападать на игроков. И тебя будут убивать. И каждый раз тебя будет выкидывать в нашу зону, в твою локацию.

— Ну, это как повезет, — пробурчал Леха.

Попытаться убить они, конечно, могут — но кто же им даст?

— Вот именно, Леш... — Алиса говорила мягко, но что-то в ее голосе изменилось. Несмотря на женскую мягкость, было в этой девчонке что-то такое, что не в каждом мужике бывает. — Как повезет. Представь, сколько ты будешь бегать транзитом по нашей зоне и по двум соседним, пока сможешь просто добраться до остальных шести зон? Это чтобы просто попасть туда. А сколько у тебя уйдет времени на то, чтобы найти тот магазинчик “Самсунга”?

Алиса замолчала, задумчиво водя крылом по широкой вершине валуна. Кончики крыльев, острые, как бритва, скребли камень, оставляя царапины.

Леха тоже молчал. В горле стало уже ощутимо сухо, хотелось пить. Еще не очень сильно, еще можно отвлечься — но ведь это только начало...

Глаза невольно скосились на трупы мужиков — сейчас такие соблазнительные! — но... Нет, нет! На глазах Алисы — ни за что!

Но тогда надо прощаться. Пора бежать, искать кого-то, убивать... Леха вздохнул. Последний раз глянул на Алису. Открыл рот, чтобы попрощаться...

И зацепился взглядом за буквы, которые она карябала на валуне.

Она смотрела на них со своей стороны, как на нормальное слово. А вверх ногами... Буквы перевернуты, но не это главное. Еще они идут сзади наперед.

— Лис... — позвал Леха вдруг охрипшим голосом.

— Что? — Алиса мигом напряглась. — Что такое? — шепнула она и быстро огляделась по сторонам, готовая спрыгнуть с валуна и спрятаться за ним.

— Самсунг... — пробормотал Леха, все глядя на перевернутые буквы, идущие задом наперед. — Тут на западе, за пустыней, есть город — Гнусмас...

Крыло Алисы замерло. Она уставилась на Леху, не мигая.

— Ты серьезно?

Леха кивнул.

Алиса соскочила с валуна. Шагнула к Лехе, встала вплотную. Глаза в глаза. Словно боялась, что Леха опять подшучивал.

— Ты это серьезно? — потребовала она.

— Да. По крайней мере, мне так сказали. Могу проверить. А что? Думаешь, это в самом деле...

Леха замолчал, не решаясь договорить.

Словно слова могли что-то изменить. Спугнуть остатки удачи.

— Да, — сказала Алиса очень серьезно. — Разные рекламщики здесь постоянно так делают. Если написать явно, игроков мутить будет от такой рекламы. А так и забавно, и запоминается, и другим рассказать хочется — то есть действует...

Она замолчала, тоже не решалась договорить, назвать все своими словами.

— И магазин “Самсунга”, где работает твоя подружка... — Леха замолчал.

— Тхели, — кивнула Алиса. — Если Тхели еще здесь, то она в этом городе.



Часть третья

В ИГРЕ КАК В ИГРЕ


Город лежал посреди пустыни, как ожерелье.

Под черным южным небом, между волнами дюн — россыпь огней. Желтоватые светлячки ламп накаливания в окнах, рыжие уличные фонари, неоновая реклама — красная, синяя, зеленая, с фиолетовыми прострелами...

И ослепительно белые конусы света из-под фар патрульной машины.

Они крутились вокруг города, карабкались на дюны, пропадали за их вершинами — и снова появлялись. Иногда конусы света заползали на улицы городка, и тогда за ними становилась видна и сама машина, старый “хаммер” военного образца.

Огромная кабина, совсем открытая, даже ребра-направляющие для тента убрали. Зато посреди нее высокая пулеметная турель. И сам пулемет тоже дай бог каждому. Длинный ствол — огромный любопытный нос — высунулся далеко над головой водителя. Когда “хамми” вздрагивал на ухабах, пулемет покачивался на амортизаторах турели, принюхиваясь, нет ли чего подозрительного...

Вот только сейчас эти два слепящих конуса света куда-то пропали. Ни в городе не видно, ни среди дюн вокруг...

Леха даже привстал, чтобы лучше видеть — может, где-то среди дюн за городом затерялась? Нырнула туда, а сейчас вынырнет, и...

Мотор взрыкнул сзади.

Совсем рядом, прямо за спиной. Метрах в трех...

Ревел мотор, еще громче скрежетала коробка передач, никак не желая переключаться. Скрежетала так, словно собралась стереть свои потроха в металлическую пыль. Скрипнула турель пулемета...

Леха крутанулся... и почувствовал, как в бок уперся камень. Сквозь веки просачивался красный свет догорающего дня.

Леха тихонько застонал. Опять этот дурацкий сон...

Чертов городок, гребаный патруль! И так всю ночь там сидишь, ломая глаза и выглядывая в темноте игроков. Крутишься между дюн, чтобы патрулю под фары не попасться, и так всю ночь.

Две ночи уже там безвылазно отсидел. Прямо как на работу. Так еще и в снах теперь...

Сон ушел, но скрип не пропал. Что-то упорно скрипело. Железом о камень. Что-то металлическое со скрежетом выдирало каменные крошки над самой головой.

Леха с трудом разлепил глаза.

Солнце еще не село, но было уже где-то у самого горизонта, невидимое за стеной. Небо потемнело, а от стены наползала на долину огромная тень. Отсюда и до озер, до опушки Блиндажного леса. Все накрыла.

Лишь тучи над озерами светятся пурпурным. Да самые-самые верхушки блиндажных дубов красно-золотые, словно расплавились. А все, что ниже, утонуло в сумраке.

Жажда была тут как тут. Еще не взялась за тело всерьез, но пить уже хотелось. Леха попытался сглотнуть — и сморщился. Больно.

А скрипело...

Сатир, сволочь! Одной лапкой уперся в валун, в другой маленькая стальная веточка из Блиндажного леса — больше похожая на гвоздь. На хромированный гвоздь-двадцатку. И долбил, долбил, долбил этой веточкой в камень.

— Господи... — пробормотал Леха. — Другого места не нашел?

— А, проснулось, рогатое... — покосился сатир на Леху, не переставая терзать валун.

В горле было больно — хотелось пить. В голове было мутно — хотелось спать. Хотя бы еще часика два... Пока не разбудит жажда.

Но, видно, не судьба. Чертов шибздик! Скрежет вгрызался в голову, как стальная ветка в камень.

— Ну хватит, — сказал Леха, сморщившись. — Ну что ты делаешь...

Сатир ударил еще несколько раз, потом сдул каменную крошку. На валуне выступили маленькие параллельные канавки.

— Откидной календарик тебе мастерю, неблагодарное.

— Какой-какой календарик? — уточнил Леха, таращась на огромный валун. Со сна в голове было мутно.

— Откидной! Сколько тебе до откидки осталось, тугодумное!

Леха поморщился.

— Спасибо, но дни посчитать я как-нибудь и сам могу...

— Это пока, — с готовностью откликнулся сатир. — Это пока ты в обучалке два дня был, да тут три. Всего-то. Вот и кажется, что и дальше все будешь помнить. А оно ни хрена. Тянется, тянется, а потом хлоп — и словно очнулся. И позади сплошная нескончаемая полоса из вчера и того, что до вчера, и того, что до до вчера... А сколько этих до до до вчера было — хрен его знает. Пытаешься вспомнить, сколько тут уже — два месяца? полгода? И ни хрена. И тут ка-ак накатит: а может, это тебе вообще только кажется, что уже целую вечность тут мучаешься, а на самом деле еще третья неделя не закончилась?..

Леха покосился на этого доброхота. Да уж... умеет утешить, ничего не скажешь!

Два месяца? Полгода? Нет уж, спасибо. Раньше выберемся!

— Мне не понадобится, — сказал Леха.

— Понадобится, понадобится, — покивал сатир. — Спохватишься, да будет поздно. Еще умолять будешь, лишь бы кто узнал, сколько тебе осталось...

Он прочистил пальчиками канавки. На боку валуна засверкали разноцветной слюдой четыре вертикальные палочки, их наискось перечеркнула пятая. Сатир удовлетворенно крякнул. Но вдруг нахмурился и повернулся к Лехе.

— Кстати. Ты чего это днем дрыхнешь, а ночами бегаешь? Чего полуночничаешь-то? Ночным кошмаром решил заделаться, рогатое?

Леха вздохнул, но промолчал.

С ним только так — не разговаривать. Этот однорогий тут от одиночества мается, что ли... Каждый день, как только тут появишься, обязательно тут же припрется — и давай болтать. И болтает, и болтает, и болтает... Уже уши трубочкой свернулись, а он все поучает и уму разуму учит. Ужас.

Но если не отзываться... Леха осторожно покосился на сатира: может, отвяжется и уйдет?

Не тут-то было. Сатир упер маленькие ручки в бока и внимательно вглядывался в Леху.

— Ты где пропадаешь, парнокопытное, я тебя спрашиваю? Где кровушки напиваешься? Что-то на сильно страждущего ты не похож...

— Так... Нефтяные вышки окучиваю...

— А, все работничков мочишь? Трудовую кровушку пьешь... Подожди, а охрана?! Там же охраны должно быть немерено! Нефть — это бензин, а бензин тут — все! Самое ценное после самих машин. Здесь ведь никаких попсятных телепорталов нет, быстро перемещаться из одной зоны в другую можно только на машинах. Кто быстрее ездит, тот тут всем и заправляет. Машины и нефть здесь как оружие. За нефть тут постоянно грызутся. Как ты с их охраной-то разделываешься?

— Да какая там охрана... Одни наши. Русские все.

— Пф! Ну еще бы! — сатир даже обиделся. — А ты как хотел? Конечно, русские! Русский везде нефть найдет... Национальный продукт. Гордость! Да и потом... Тут, в игре, за добычу нефти платят столько же, сколько на реальных буровых, а может, и побольше...

Леха нахмурился и опустил голову.

За добычу виртуальной нефти — платят реальными деньгами? Да еще больше, чем за добычу реальной?.. Идиотизм какой-то, вся эта киберномика...

Ладно, к черту! Надо дело делать, а не сопли жевать. Начнешь выяснять — это еще на час болтовни. Этот однорогий может говорить о чем угодно. И без конца. Точнее, пока насмерть не заболтает...

Леха шагнул в сторону, обходя сатира, и тот, конечно же, тут же заговорил:

— И что, ты только на вышку бегаешь, рогатое?

— А что?

— Смотри... — Сатир покачал головой. — Место там, конечно, сытное, не спорю. Но ты лучше не ленись, разбавляй. Одну ночь там, две ночи честно по пустыне нарезаешь. Понял?

Леха хмыкнул. Разбавляй... Легко сказать!

Если бы только с жаждой бороться — может, и разбавлял бы. Но...

Леха украдкой покосился на плечо. Алиса нарисовала на броневом наросте маленького дракончика. Грубовато получилось — а попробуй поскреби на броне кончиком крыла! — но кому надо, узнают. Должны узнать.

— Понял? — не отставал сатир.

— Разберемся, — сказал Леха и попытался обойти сатира.

— Э, э, рогатый! Опять умничаем? Я тебе серьезно говорю: не нарывайся. От добра добра не ищут. Погулял, и хватит. Не доставай их совсем уж. А то...

— А то что?

— А то перекроют кислород, вот что! Думаешь, не сообразят, как от тебя отделаться?

— Пока не сообразили.

— Вот именно — пока! Русские, говоришь, одни? Смотри... Наши медленно запрягают, да быстро ездят... Думаешь, самый умный тут?

Леха не ответил. Умный, не умный — а с теми на вышке как-нибудь разберемся! И не с такими справлялись.

Бочком, бочком — чтобы сатир не увидел дракончика на правом плече, а то опять от болтовни не спасешься, — Леха обошел его и засеменил к расщелине.

Скоро ночь.

Надо поторапливаться...



Ночь опустилась, когда от стены не отбежал еще и на десяток верст.

Черная, южная. Затопившая все темнотой.

Еще одна...

Две прошлые ничего не принесли. Найти Гнусмас было легко. Магазинчик “Самсунга” высмотреть тоже нетрудно. А вот Тхели...

Тхели не было. То ли она два дня просто не приходила в игру, то ли...

Леха мотнул головой, прогоняя предательскую мысль. Нет! Должна быть в игре! И найдется.

Обязательно найдется.

В город, скорее в этот чертов город — вдруг она по вечерам туда заходит, а не глубокой ночью?

Только сразу в город никак, жажда уже подступала...

Пить хотелось все сильнее. И можно сто раз убеждать себя, что это выдуманная жажда, что это милливольты на каком-то крошечном электроде, воткнувшемся в мозг, — да только не помогает это. Пить, пить, пить! — вот что бьется в голове, выгоняя все прочее. И ничего с этим не поделать.

Кроме одного — по-быстрому напиться.

Дюны едва угадывались в темноте.

Месяц висел на востоке, над самым горизонтом — едва заметный. Народился день или два назад. Тоненькая долька света, повисшая на небе почти горизонтально. Света от него почти нет, да и зайдет вслед за солнцем совсем скоро...

Три дня назад казалось, что все эти дюны на одно лицо. Но сейчас...

Сознательно найти различия между ними, пожалуй, и сейчас бы не смог. По своим прошлым следам ориентироваться тоже бесполезно, ветерок заносит их за несколько часов.

Но зато выработалось что-то внутри — какое-то подсознательное ощущение пространства, по которому ходишь уже не в первый раз. Оно и срабатывало, помогало ориентироваться.

Вот и сейчас. Словно в бок кто-то подталкивает: надо бы повернуть вправо. Куда-то сюда должно быть к нефтяной вышке...

После первого разгрома те мужики никуда не убрались. На следующую ночь все так же гудели насосы, горел факел попутного газа. Вышку для дозорного водрузили на место. Только вот остальные не трепались возле костра, а старательно пялились в темноту.

Леха хмыкнул. Кажется, они так и не успели сообразить, что случилось потом... Так и не поняли, как же он очутился среди них. Все они — и те, что сидели на земле, и дозорный, — все смотрели на восток. Ждали, что он придет к вышке оттуда же, откуда и в первый раз...

Дети.

Неповоротливые самоуверенные дети, даром что с оружием... Леха поморщился. Да, как детей избивать... Щенков, еще слепых...

Но уж слишком хотелось пить. И надо было идти в Гнусмас, искать Тхели.

Все повторилось, как в первую ночь: сбитая вышка, скукожившиеся без крови трупы, лужицы горящей нефти...

А на следующую ночь вышка опять высилась над пустыней. Только площадка и дюны вокруг сияли как днем.

Нефтяная площадка лежала между дюн, как днище широкой чаши, залитой светом. Они привезли и установили шесть прожекторных ламп. Широкие конусы света проткнули темноту во все стороны — раскрывшиеся лепестки огромного цветка, сотканного из света.

Сразу и не подберешься. Пришлось провозиться подольше...

Что они придумают на этот раз?

Ну, вышку поднимут, ясно. Все будут при оружии. Опять лампы эти врубят. А что еще?

Сколько придется провозиться, чтобы утолить жажду? Чем дольше провозишься здесь, тем позже доберешься до Гнусмаса. А ведь Тхели может приходить туда вечером... и уходить ночью. Как раз пока ты тут набиваешь брюхо парной кровью...

Леха вглядывался в темноту — где слепящий глаз прожекторной лампы, уставившейся в эту сторону? Но яркой звезды над горизонтом все не было.

Черт возьми, только ошибиться с направлением еще не хватало! И так уже пора мчаться в Гнусмас, к магазинчику этому чертовому. И если ошибся...

Нет, не ошибся. Огонь появился. Только не слепящий, как фара дальнего света, глаз прожекторной лампы, а синеватый факел попутного газа над вышкой. И все.

Леха даже сбился с шага. А где эти чертовы лампы?..

Что они на этот раз придумали? Леха нервно сглотнул — и сморщился от боли. Горло совсем пересохло. И как же хочется пить!

И ночь уже началась, а это значит, Тхели в любой момент может прошмыгнуть из гостиницы в магазинчик. Пока ты тут возишься с этими нефтяниками...

Леха резко выдохнул. По привычке — это как поставить точку в раздумьях. Но программа восприняла это по-своему. Из глотки вырвался низкий рев, почти рычание.

Черт возьми! Жажда, Тхели — и еще эти чертовы отечественные программеры, усердные до чертиков! Эх, если бы можно было одним махом послать все это к дьяволу...

Леха от души врезал в песок копытом — ну хоть так сбросить раздражение! Хотя бы капельку... Сейчас придется быть спокойным и расчетливым, как удав, вышедший охотиться на мартышек.

И побежал к синеватому огоньку над горизонтом.



Прожектора вообще не горели. Ни одного.

А сами охраннички...

Леха плюхнулся в песок на гребне дюны — осторожность лишней не бывает — и тихонько выглянул.

Синий факел привычно горел на вершине насоса, метрах в двадцати над землей. Ниже гуляли отблески теплого древесного огня — по лениво крутящемуся маховику, по верхушкам баков для нефти, по перегонному аппарату, по решетчатой сторожевой вышке. Но именно отблески, самого костра не видно.

Он горел на прежнем месте, только само место огородили чем-то темным.

Несколько невысоких стеночек метра в полтора высотой. Изогнулись дугами вокруг костра. Три поближе к костру — кольцом, в котором три узких прохода. Еще три стеночки подальше от костра, напротив выходов из внутреннего кольца. Эти стеночки пониже, а в длину побольше...

Сложено это все не из кирпича, а из чего-то неправильного, неровного... Песок! Вот что это такое: мешки с песком.

А все эти стеночки вместе — защита от обстрела. Обкладка, как называл это их сержант.

Ну, это в идеале — защита. То, что сейчас высилось вокруг костра — это не обкладка, это так, жалкая пародия. Безрукая и корявая.

Но дело даже не в этом. Черт с ним, что корявая. Но они что, всерьез собрались этим защититься — от него?!

Леха неуверенно хмыкнул. Нет, они всерьез собрались защититься этим — от тяжеленной бычьей туши?..

Приподнялся, переполз через гребень и тихонько пошел вниз с дюны, забирая влево. Приближаясь к площадке по широкой спирали.

Вглядываясь в темноту между баками с нефтью, в темный силуэт строительного вагончика, в сплетения перегонного аппарата...

Разнести эту обкладку из песочных мешков не проблема. С бычьим телом под тонну весом, да разогнавшись... Делается на раз-два. Вопрос не в этом. Вопрос в том, на что они рассчитывают на самом деле?

Что это все? Ловушка? Где-то затаился снайпер с ночным прицелом?

Костер все ближе, а темные силуэты резервуаров и перегонного аппарата все правее. Если снайпер и спрятался где-то там, теперь ему придется смотреть сюда через костер, через эти стеночки обкладки. Хоть какое-то прикрытие.

Если снайпер, конечно, засел там, а не в другом месте...

Ветерок гулял между стеночками обкладки, трепал языки огня. В отблесках света колыхались темные тени на баках с нефтью. Похоже, все собрались там. Человек пять... Нет, шесть.

Потянуло дымком, и Леха остановился. Подветренная сторона. Заходить в атаку лучше отсюда. Дело не столько в запахе — человек не собака, плохо ловит запахи. Да здесь и не реал, едва ли игрокам как-то передаются запахи... Куда важнее звуки. Их ветер утаскивает вместе с собой. И вот этот эффект чертовы программеры вполне могли учесть...

— ...вы к нему как к спецназовцу какому, ей-богу, — принес ветерок хрипловатый голос ковбоя. — Столько мешков таскать... Потом там, вокруг... Тьфу! Смотреть противно!

— Ты рогами сколько раз получил? — спросил незнакомый голос.

Ковбой фыркнул, но отвечать не спешил.

— Мало? — наседал голос.

— Да потому что не ждали его! — не выдержал ковбой. — Да он еще и со спины напал, как последняя сука...

— А должен был под марш идти, чеканя шаг?

— Это ты такой умный, потому что в игре!

В игре... Леха сглотнул — и тут же сморщился от боли в горле. Облегчения от сглатываний никакого, но рефлексы не одолеть. Господи, как же хочется пить!

В игре... Да раньше ни разу в жизни не хотелось пить до такой степени! А уж в тот чертов первый день, когда выбросило сюда, в первую ночь...

Леха передернул плечами и тихонько пошел вперед. Надо поторапливаться. Уже ночь, а до Гнусмаса еще час с лишним ходу.

— ...а вот когда такая же падла тебе в реале в подворотне в спину пристроится и нож в почку воткнет, тогда узнаешь, куда чеканят шаг, а куда на каталке отвозят! — Ковбой явно завелся.

— Да ладно вам, — вклинился меланхоличный голос мечтателя. — Его тоже можно понять. Говорят, у некоторых монстров стоят такие скрипты, что, если они не будут убивать, у них начинается боль, и...

— Ой, да хватит! — сказал ковбой. — Понимать... Чего тут понимать-то? Шкурка у него, может, и звериная, а требуха-то от обычного урки. Какой там был, такой здесь остался. Какой-нибудь домушник. Или шестерка, с ларьков дань собирал. А может, вообще школьниц в подъездах ловил, мудак...

Леха замер на полшаге. Правая нога! Кожи над копытом что-то коснулось — твердое, жесткое.

Натянулось — и сорвалось, как лопнула струна. Или просто длинная проволока, туго натянутая над самой землей...

Рефлексы швырнули тело на землю, и одновременно в темноте звонко клацнуло. Металлом по металлу.

Господи! Хорошо, что не мина, а всего лишь граната! Где-то слева, метрах в пяти...

Раз!

Леха покатился по земле. Вправо, сильнее отталкиваясь передними ногами, чтобы забрать чуть назад, так легче катиться — и вниз по склону...

Два!

В полной тишине, лишь скрипит песок — за костром стало тихо-тихо. Тоже услышали щелчок рычага. Так вот для чего эти мешки с песком! Эх, раньше бы сообразить... А теперь одно осталось: с боку на бок, с боку на бак, как можно дальше от...

Три!

Последний перекат и вжаться в землю, выставив бронированный бок. Потому что...

Удар встряхнул и тело, и землю, к которой прижался. Врезало так, что приподняло над песком, наклонило на бок, чуть не перевернув на спину...

Но не перевернуло. Под животом снова песок. На левом боку что-то теплое, течет по шкуре. И на плече тоже хлещет...

Вокруг тяжело гудит, особенно слева... Нет, это не вокруг. Это в голове. В заложенном ухе, черт бы побрал этих дотошных программеров!

Сквозь гул пробились крики:

— Где он?..

— Ты его видишь?..

Леха двинул левой передней ногой — цела, вроде. Хорошо. Теперь правой... Эта тоже цела. Теперь что с задними...

— Да включите же кто-нибудь свет!

С гулкими хлопками стали включаться лампы прожекторов. Все вокруг залило ослепительным светом...

Леха зажмурился. Черт, черт, черт!

Задние ноги, кажется, тоже целые. Серьезных ран нет. Осколок лишь чиркнул по боку, между броневых наростов. Несильно, только шкуру распорол да кровь пустил. Бежать можно — да только поздно убегать! Слишком близко к прожекторным лампам. Посреди моря света, открытый со всех сторон. Попытаешься вскочить и убежать — расстреляют из пулемета на вышке. Пока встанешь, пока развернешься, пока убежишь в темноту... Позади метров сто, освещенных прожектором до рези в глазах...

Дьявол! Надо же было так попасться!

Хотелось вскочить, рвануть прочь — в темноту, подальше от этого света, пробивающего даже веки. Но Леха лежал не двигаясь. Как упал, так и лежал. Лишь рискнул чуть-чуть приоткрыть глаза.

— Ха! Вон он, ваш бычок! — Из-за обкладки вышел ковбой. “Калаш” он держал одной рукой, пижонски уложив автомат стволом на плечо, чтобы не напрягал руку. — Я же говорил! Одной гранаты хватило! А вы — то, се... Как со спецназовцем каким с ним цацкались...

— Может быть, он еще жив? — вклинился мечтатель. — Добить бы, чтобы не мучился...

— Стоять! Куда полезли! — вышел из-за обкладки еще один.

Тот новенький, которого не было здесь в прошлые ночи. В каске, в бронежилете, в руках бинокль.

— Что-то далеко он лежит... — прищурился он. — Ты разве там растяжки ставил?

— Да нет, вроде... — нахмурился мечтатель. — Только вон там, и там... Вон, видишь?

Теперь, когда он водил пальцем, указывая, в ярком свете прожекторов легко нашлись блестящие волоски проволоки.

Растяжек было много, они шли широкой полосой перед нефтяной площадкой. Одни чуть ближе к ней, другие чуть дальше, в шашечном порядке.

Если бы бросился напрямик к костру, зацепил бы как минимум две. А то и три...

— Да взрывом его отбросило! — заявил ковбой. — Да дохлый он уже, говорю вам!

Он шагнул вперед, но новенький положил ему руку на плечо.

— Постой...

Он хотел еще что-то сказать, но отвлекся назад. Из-за обкладок вылезли и остальные трое. Поглядеть, что творится. Теперь перед мешками с песком столпились все шестеро.

— Эй, люди! Вы куда? — раздраженно прикрикнул новенький. — Чего вылезли? Чего сгрудились? Назад, назад! За мешки! Мало ли что тут еще... Эй, на вышке! Дай-ка контрольного огонька ему в голову, на всякий случай!

Но ковбой тут же обернулся к вышке и замахал автоматом и свободной рукой:

— Не, не! Не смей! Я тебе дам, огоньку... Кончайте буксовать, парни! — Он протиснулся между новичком и мечтателем и потопал через полосу растяжек. — Дайте я с него рог спилю, пока он разлагаться не начал! А потом уж что хотите с ним делайте...

Ковбой на ходу перекинул автомат в левую руку, правой нащупал на поясе кобуру с револьвером, за ней ножны. Блеснул широкий нож.

Леха не двигался, лишь внимательно вглядывался через прищуренные веки. Ну, давай, давай, коллекционер скальпов недоделанный! Еще поближе...

Ковбой шел не задумываясь, кратчайшим путем. По прямой. Все ближе и ближе, за его спиной уже почти не видно тех пятерых, что столпились перед обкладкой. Они тоже потихоньку брели сюда, посмотреть на труп быка поближе...

А самое главное, ковбой загородил собой вышку — с крупнокалиберным пулеметом на вершине. Еще один шаг...

Леха вскочил и бросился вперед.

Ковбой замер от удивления. Даже ножом замахнуться не попытался. Про автомат и вовсе забыл.

Но Леха пролетел мимо него, даже не задев рогом. Пусть стоит, идиот! Из-за него огонь сразу не откроют, побоятся своего задеть.

— Э!..

— Он...

— Огонь!!! — рявкнул новенький.

Столпившиеся перед обкладкой заорали, заметались, вскидывая автоматы и целясь...

Леха промчался мимо застывшего ковбоя, свернул ему за спину. Теперь слева ковбой, справа эти пятеро — а он между ними. Начнут стрелять, сами себя и перестреляют...

Левая нога зацепила натянутую проволоку, и где-то справа клацнул, отжавшись, предохранитель гранаты. Это значит, до взрыва есть три секунды с маленьким хвостиком. Быстрее, быстрее!

Наискось через полосу растяжек. Срывая все, которые попадаются под ноги. Вот еще одна, еще... И теперь резко вправо, по дуге обходя этих пятерых! За их спины, прямо в покинутую всеми обкладку.

Леха влетел в узенький проход между мешками с песком. Рога тут же зацепились, бежать стало невозможно, но Леха и не пытался. Лишь втиснулся за стеночку, чтобы прикрыла круп, и рухнул вниз.

Мешки с песком с обеих сторон. Слева внутреннее кольцо обкладки, за ним пылает костер. Справа внешнее кольцо мешков с песком. За ним вопли, ругань, запоздавшие выстрелы, заглушающие команды новичка, который орет им лечь, но его никто, кажется, не слышит... И, самое главное, гранаты.

Сорванные растяжки вырвали из гранат кольца. Самая первая граната стоит на замедлителе уже секунды три...

Грохнул взрыв.

В мешки с правого бока застучали осколки, глубоко входя в песок. Вопли и ругань разом оборвало.

А солдат на вышке наконец-то пришел в себя. Сверху сверкнули трассирующие нити, и в мешки над головой ударили разрывные пули. Уши заложило от грохота, лоб и морду обдало песком из распоротых мешков.

За обкладкой грохнула вторая граната, еще одна...

А разрывные пули все рвали мешки, разбрасывали песок в стороны, накрывали все вокруг пыльной тучей...

Не вставая, едва приподнявшись над землей, Леха прополз вперед, до следующего выхода из обкладки — проем едва угадывался в вихре песка, поднятом разрывными пулями, — пролез через него и рванул на вышку.

Трассирующие нити, бившие в одно место, вздрогнули, рванулись следом — но слишком поздно. Лоб уже врезался в первую опору. Решетчатая башня застонала и стала заваливаться. Ниже, ниже...

Грохнулась вершиной о бак с нефтью, со скрежетом сползла на землю, и все стихло.

Лишь с едва слышным шелестом оседает песок...

Прожекторные лампы заливают все немилосердно ярким светом...

И больше никто не орет, не стреляет. Не двигается...

Вот и все.

Горячий завтрак из семи блюд подан, милорд! Приятного аппетита. Леха сморщился от отвращения — но толку-то? Тут уж никуда не денешься. Некогда привередничать и угрызения совести разводить!

Леха развернулся и рысцой припустил назад, на край площадки. К тем шестерым, которых накрыли взрывы гранат.

Быстро высосать — и в Гнусмас. И пошустрее!


***


Патрульный “хаммер” был старый и обшарпанный, но движок работал как швейцарские часы. Хруст камешков под шинами и то громче, чем тихое урчание мотора. Если бы не отсветы фар...

Леха сжался, как мог, втискиваясь в закуток.

Но это мало помогало.

Чертов городок! Гребаные домики, долбаные простеночки!

Издали — так всего много! Улицы, дома, магазины, склады. А вблизи — маленькое все, мелкое, крохотное. Круп спрятать негде. Черт бы их побрал, эти узенькие улочки!

— Куда-то сюда свернул... — шепнул тот, что стол за турелью пулемета.

Но в предутренней тишине каждый звук разносился далеко-далеко, никак не желая умирать.

— Пить надо меньше, — огрызнулся водитель. — Ну откуда здесь быки? Да их отроду в этой зоне не было.

Но тоже шепотом. И одну руку убрал с руля, положил на боковое сиденье. Автомат там у него?

“Хамми” медленно полз по улице, погасив фары.

— Говорю, видел! — прошипел пулеметчик.

Повел пулеметом по сторонам. На стволе, как снайперский прицел, закреплен фонарь. Пятно света запрыгало по стенам, по углам, по обочине, заросшей мелкими кактусами. Скользнуло на помятые баки с мусором...

И остановилось.

У Лехи перехватило дыхание. Ну, все. Если патрульные заметят, что баки слишком сильно отодвинуты от стены...

Пятно света скользнуло на соседнюю стену — уф! неужели пронесло? — и тут же скакнуло обратно к бочкам.

А-а, черт бы его побрал! Леха даже зажмурился, чтобы случайный отблеск света в глазах не выдал. Кто знает, до чего могли дойти в реализме родные программеры, дорвавшись до нормального финансирования?

— Ну что там? — не выдержал водитель.

— Мм... А знаешь, поползли-ка дальше... Да! Вон туда сворачивай.

— Ты же сказал, что он сюда забежал!

— Ну ты сворачивай, сворачивай... Ты же сам сказал, что это мой глюк? Так? Ну а раз глюк мой, то кому виднее, куда он побежал?

Водитель фыркнул, но движок “хаммера” заурчал громче. Машина проползла мимо бочек и скрылась за углом большого склада — сплошные стены метров в пять высотой, и ни одного окна.

Леха подождал пару минут, вслушиваясь.

Пулемет у них мелкокалиберный вроде бы. В принципе, броневые наросты могут и выдержать. Но... К черту эксперименты! Лучше не рисковать. Начнется стрельба — весь город переполошится. И что тогда?

Леха терпеливо ждал, пока урчание “хамми” и скрип песка под его шинами затеряются в шепоте ветра. Тогда медленно, по шажку, чтобы стальные наросты не скрипели о жестяные баки, полез из укрытия.

Уф! Пронесло. Второй раз за ночь. И, кажется, последний...

Небо на востоке светлело — ночь уходила. А вместе с ней и последняя надежда.

Что Тхели не было одну ночь — ну, это объяснимо. Мало ли, что в жизни случается...

Почему ее не было две ночи подряд? Тоже можно себя уговорить, если очень хочется. Это еще не безнадежно. Еще есть шансы, что на самом-то деле она еще здесь, еще работает в магазинчике “Самсунга”.

Но три ночи... Три ночи подряд...

Это уже на случайности не спишешь. Не работает она тут ночами.

Но может быть, она работает днем?..

Правда, Алиса говорила, что Тхели выходит в сеть только днем, на ночь у нее есть занятия поинтереснее. А когда в Москве день, здесь ночь. Здесь, в игре, время американское, они здесь основные клиенты...

Хорошо бы уточнить, все же! Выходить в сеть только днем — это у Тхели привычка или железное правило? Может, все же решила пожертвовать ради подружки парой своих ночей? Тогда здесь она может быть днем...

Но это надо идти к Алисе. А идти к Алисе...

Леха поежился. Не хотелось идти к Алисе — пока. Пообещать-то, что найдет Тхели, пообещал, обнадежил, а теперь вот... Расспрашивать про режим Тхели... Очень уж похоже это на чертовы оправдания: я пообещал, я искал, но... Ч-черт! Леха с трудом удержался, чтобы не врезать копытом в мостовую. От души так врезать!

Ну что, искать ее тут днем? Так здесь же чертовы патрули! И ночью-то от них едва можно спрятаться, а уж днем-то...

Все, надо уходить. Пора. Темноты все меньше, а народу все больше. Еще минут двадцать — и кто-нибудь заметит.

Леха в последний раз покосился на дальний конец улицы — там высилась громада гостиницы.

“Тупичок Церберов”. Здесь игроки оставляли свои аватары, когда выходили из игры. То есть можно, конечно, и в любом другом месте бросить своего персонажа, хоть посередине пустыни. Но тогда в следующий раз может оказаться, что в эту аватару уже не войти. Неподвижное и беззащитное тело и ограбить могут, и бронежилеты снять, и вообще прибить. Мало ли, кто кому здесь дорожку перешел, пока играл...

А в “Тупичке” специальные комнатки и охрана круглые сутки. И стоит на главной улице города, недалеко от площади, в двух шагах офис шерифа города... Да и сама по себе гостиница на штурм ну никак не провоцирует. Стены из тяжелых кирпичей, крошечные окошечки. Крыльцо — как вход в средневековый замок. Лестница узкая, длинная и до ужаса крутая. Тяжелая дверь красного дерева...

Еще эта дверь ужасно скрипит — чтобы возвещать о заходе в игру очередного игрока. С таким скрипом захочешь, не пропустишь чей-то приход, если стоишь на главной улице.

Да только что толку... За три ночи из этой двери не вышло ни одной девчонки, хотя бы отдаленно похожей на Тхели.

Леха вздохнул. Развернулся и засеменил в конец главной улицы. К темноте пустыни, к длинной дороге домой.

Черт возьми... Ну и что теперь делать? Саботаж не прошел. Надежда найти Тхели, выйти через нее на друзей Алисы, чтобы хотя бы боль убрали, эту чертову жажду, — тоже помирает, похоже. И теперь...

Леха передернул плечами. Черт возьми... Что теперь? Год, целый год здесь?

А еще... Леха поморщился. Надо все же сделать крюк и заглянуть к Алисе. Ох, паршиво вышло. Но лучше все же заглянуть к ней и сказать, чтобы напрасно не наде...

Скрип пронзительный, как гвоздем по стеклу. Леха шарахнулся к самой стене дома, стараясь слиться с ней, затеряться в тени. Предутренняя тишина будто усиливала звуки. Кажется, это прямо за спиной кто-то пронзительно завопил, а не скрипнула дверь на другом конце улицы... Да, надо убираться. Утро наступает, теперь игроки валом повалят.

Потихоньку семеня дальше, Леха оглянулся. Куда идет этот тип, в какую сторону смотрит? Можно спокойно семенить по главной улице или придется кружить по подворот...

И встал.

Это был не тип. Это была женщина.

В свете фонарей ее куртка искрилась десятками крошечных огоньков — сплошь усыпана стальными заклепками. Волосы черные, как смоль, и длинные, почти по пояс.

Леха сглотнул. Неужели...

Женщина. Жгучая брюнетка. В кожано-заклепанной одежде, и...

Она оглянулась по сторонам, кивнула самой себе, что-то отыскав. Развернулась и решительно пошла вправо. Туда, где сияла синяя овальная вывеска “Гнусмас Централ”.

Не веря своим глазам, Леха отлип от стены, развернулся и засеменил обратно. За женщиной.

Цокая сапожками на высоченных шпильках, она шла прямо к магазинчику “Самсунга”.

Леха прибавил. Сердце молотилось о ребра так, словно решило вырваться наружу и перебудить весь город.

Спасительница цокала к магазинчику, вихляя бедрами, — в каких-то пяти метрах впереди! Рукой подать! Господи, неужели нашел?! Неужели получилось?!!

Леха открыл пасть, чтобы ее окликнуть...

И захлопнул. Черт возьми! Самое-то главное и упустил!

Она, может, не ради игры сюда пришла, а чтобы в магазинчике подрабатывать и ждать весточек от подружки, — но все равно игрок. А вот ты-то монстр... И любые слова, сказанные вблизи игрока, движок игры переделает в бычий рев. Громоподобный рев, который перебудит весь город.

А если без слов?

Леха чуть ускорил шаг, нагоняя. Пока рог едва не коснулся ее плеча. Теперь чуть нажать, чтобы обернулась... Совсем чуть-чуть, а потом показать дракончика на броневом наросте. Так?

Леха двинул головой, чтобы ткнуть ее...

И сбавил шаг. Так и не коснувшись.

Дракончик! А заметит ли она этого дракончика в полумраке? Додумается ли вообще искать какой-то знак, если встретит монстра посреди города? Она же ждет встречи с монстром-женщиной! А вместо нее...

...Черное зеркало нефти, из которого выглядывает бычье рыло... красные глаза с набухшими сосудами... взгляд убийцы, который уже переступил грань... кровь, струйками сбегающая с морды, — чужая кровь...

Леха мотнул головой, прогоняя наваждение. Крови сейчас, конечно, нет. И взгляд не такой дикий. Но...

Ночью, на безлюдной улице, и вдруг в спину пихает рогом такая образина...

Заорет. Как пить дать, заорет. На ее месте любой заорал бы!

Спасительница шла к магазинчику, до него было уже метров двадцать. А Леха, как дурак, все семенил за ней, пригибаясь и по-лягушачьи полусогнув ноги, чтобы смягчать удары копыт.

Со всех сторон пялились темные окна домов — на огромного быка, семенящего за хрупкой девушкой прямо по центру улицы, освещенной фонарями и рекламным неоном. Там могут быть люди. С винтовками, автоматами и гранатами. Да даже если кто-нибудь просто крик поднимет...

А, к черту все это! Все равно другого шанса не будет. Что изменится в другой раз? Ничего. Если вообще он будет, этот другой раз!

Леха сделал два быстрых шага и ткнул Тхели рогом.

И скорее отступил назад. Только бы не решила, что ее атакуют. Только бы не заорала!

Тхели остановилась. Медленно обернулась...

Ой, заорет. Как пить дать, заорет!

Леха чуть развернулся. Не столько выставляя правое плечо с дракончиком на наросте, сколько готовясь дать деру. Ноги подрагивали от напряжения.

А Тхели неспешно окинула его взглядом... и восхищенно выдохнула:

— Ва-ау! Классный прикид! Потряс! Я и не знала, что здесь вообще можно выбрать такое. Можно потрогать?

Она шагнула к Лехе, коснулась стального нароста на лбу. Повела пальцами выше, обхватила рог, поводила пальцами туда-сюда, и на ее лице выступила скабрезная ухмылочка.

— Да, мощно... Это спецзаказ? Я только андроидные скины видела. Ах, у нас еще и зу-убки... У-у, клыки какие! Вот это скин, вот это я понимаю. Все, хочу такой же! — заявила она, притопнула и картинно надула губки.

Леха сообразил, что челюсть давно уже отвалилась. Закрыл пасть.

Да, это Тхели. Так все воспринять... Так все воспринять мог либо полный псих — либо... как там Алиса ее назвала? Блэкушница?

Личико у аватары Тхели соответствовало одежке. Скуластое, бледное — почти мел. Кроваво-красные губы, темно-синие тени на веках. Ну вылитая ведьма.

— Чего молчишь? — улыбка Тхели переплавилась из скабрезной в заискивающую. — Ну да, дикая я, не все тут знаю! И что? Эй, ну скажи словечко! Глухонемой, что ли? Сначала пристает, потом поприветить брезгует...

Леха дернул правым плечом, выставил броневой нарост, на котором Алиса накарябала дракончика.

— Ты чего? — нахмурилась Тхели, все глядя глаза в глаза.

Леха открыл пасть, чтобы прошипеть ругательство — ты на плечо смотри, а не в глаза! — но вовремя прикусил губу. Только оглушительного рева сейчас и не хватало!

Вместо этого дернул головой, указывая себе на плечо. Ну смотри же ты! Протри глаза, ведьма слепая!

Тхели наконец-то заметила дракончика. Задумалась, разглядывая.

Леха нетерпеливо переступил. Блин... Программерша, называется! Интеллектуалша из лучшего универа страны... А сама два и два сложить не может!

И стой тут из-за нее как истукан посреди улицы, у всех на виду. И еще свет фонарей слепит глаза, превратив проходы между домами в кромешную черноту, — ничего не разглядеть. Да хоть вон тот проход, между “Гнусмас Централом” и высоким ангаром. Хоть танк можно в той тени спрятать...

Лицо Тхели озарилось.

— А-а-а! — радостно протянула она, сообразив. — Ты...

Она еще что-то сказала, но Леха не расслышал.

В темноте что-то шевельнулось. В том проходе слева от магазинчика, в тени ангара...

Ослепительный свет резанул по глазам. Вонзился еще глубже, внутрь головы, вышибая все мысли.

Леха дернул головой, отворачиваясь, — но слишком поздно. Перед глазами пузырились цветные пятна. Желтые, пурпурные, зеленые, малиновые. Меняя цвета, всплывая одно за другим, как закипающая вода... А где-то за ними взревел двигатель. Завизжали шины, выбрасывая из-под себя струи песка.

Леха дернулся в сторону, но не успел. В морду ударил грохот выстрелов. И тяжелые шлепки, как удары кирпичом. Пули с визгом рикошетили от броневых наростов, пронзая все тело резкой дрожью-болью...

И удар. Бампер врезал в плечо и сбил Леху на землю. “Хамми” замедлился, но не встал. Потащил бычье тело дальше, как тряпичную куклу. Подминая под себя, скручивая, с хрустом ломая ноги, ребра, сухожилия... Обожгло в шее — и все пропало.



Дьявол!

Дьявол, дьявол, дьявол!

Теперь можно было не сдерживаться, и Леха от души взвыл, оглашая все вокруг яростным бычьим ревом. Ну надо же было так лопухнуться!

Идиот. Господи, какой же идиот!

Леха перекатился с бока на живот и поднялся.

Выбросило в Кремневую долину, под самой стеной. В предрассветную тишину, под начинающее светлеть небо. Только озера и тучи над ними были не справа, а слева. А Блиндажный лес вообще не видно...

К другому проходу в стене выбросило. Их тут два. Один на самом севере долины, другой на юге. Вот к южному и выбросило.

Днем тучи над озерами были черные, и озерца под ними в тени. Теперь же это было самое светлое место долины. Озерца светились в темноте зеленоватым светом. Нехорошим каким-то, неживым. Так светятся в темноте стрелки будильников...

Тучи над ними ловили этот свет, наполнялись им и рассеивали его — сделав еще более неживым. Мертвенным каким-то. Словно все это скопление озер — один гигантский могильник, и миллионы трухлявых скелетов светятся в темноте...

Леха оглянулся. Да, так и есть. Прямо за спиной расщелина.

Что ж. Может, оно и к лучшему, что выбросило здесь, а не у северного прохода...

Леха развернулся и полез в расщелину. Пятьдесят метров темноты, камней под копытами и эха со всех сторон, — и уже в пустыне.

Ветер вяло тащил по дюнам песочные вихри. А дальше — дюны, дюны, дюны. До Гнусмаса несколько часов ходу. Но что толку бежать туда сейчас? Через несколько часов, пока туда добежишь, там уже будет не протолкнуться от игроков. Вообще близко не подойти.

Как подойдешь к городу незамеченным, когда сверху палит солнце, заливая все вокруг ослепительным светом, а вокруг тебя только слепящий песок, песок, песок. Без единого пятнышка темной земли, без единой травинки... И патрульные.

Чертовы патрульные! Это тот, за пулеметной турелью. Заметил тогда, за баками. И никуда они не уехали, просто затаились... чтобы взять наверняка.

И ведь взяли же! Как ребенка. Как сопливого щенка! Леха от души врезал копытом в песок.

И что теперь? Все начинать заново. Ждать следующую ночь, надеясь, что Тхели опять придет. Что она разглядела дракончика и все поняла...

Вот только поняла ли? Что-то не похожа эта Тхели на великую и ужасную Грозу Информационных Океанов, которая угадывает любой пароль с первой табуляции, а намек по паузе... Она вообще дракончика-то хорошо рассмотрела?

Эх, дракончик, дракончик... Леха покосился на плечо и вздохнул. Прошлым утром Алиса возилась с ним час, если не больше. Но сейчас броневой нарост сиял девственно гладкой полировкой. Ни единой царапинки. Новая аватара...

Впрочем...

Теперь можно заглянуть к Алисе. Потому что теперь мы притопаем к ней не затем, чтобы соплями друг другу жилетки портить. Теперь есть, чем порадовать.

Заказывали Тхели? Вот вам ваша Тхели. Получите-распишитесь.

Леха хмыкнул, развернулся и засеменил вдоль стены еще южнее. Туда, где стена заканчивалась Изумрудными скалами. К гнезду гарпий.

Здесь, под стеной, еще темно. А справа в пустыне, далеко на западе, вершины дюн ярко засверкали. Там уже видно солнце...

Как там Алиска за эти два дня?

Извелась уже вся в ожидании? Ждет, скрестив кончики крыльев, и дюжину раз на дню вглядывается в пустыню, не бежит ли?..

Интересно, а как она воспринимает это бычье тело? Этакий бравый бесстрашный бычара?

Леха хмыкнул. Чувствуя, что улыбка выходит совершенно дурацкая — идиотская самодовольная ухмылочка, — но ничего с собой не сделаешь. В такие моменты буквально не хватает усов, чтобы прятать в них такие самодовольные ухмылочки, залихватски подкручивая кончик усов...

Ничего, выберемся!

Бежать стало будто легче. Захотелось даже насвистать что-нибудь веселенькое — но свист бычья пасть изображать отказывалась. Лишь утробный бычий рык...

Ладно, ничего! Уже немного осталось. Леха стал карабкаться на очередную дюну. Последнюю уже, наверно. Сейчас в скалах покажется тот уступ, похожий на трамплин...

Грохнуло близко-близко. Оглушительное — бдум! А за ним быстро-быстро, но чуть тише: бдум-бдум-бдум...

Леха плюхнулся на песок еще раньше, чем понял, что это был выстрел. Рефлексы.

Тут же перекатился вбок — наверняка сзади стреляли, потому что впереди никого, а выстрел совсем близко! — и еще раз перекатился. Вскочил, разворачиваясь...

Сзади никого. Лишь тень от скальной стены, дюны, песок, да длинная цепь его же следов, убегающая за вершину дюны.

Справа — отвесная скальная стена, ни уступов, ни валунов, где можно спрятаться. Слева — дюны, дюны, дюны, до самого горизонта девственно гладкие, вылизанные за ночь ветром. Ни единого человеческого следа.

И тут снова грохнуло — бдум! И чуть тише: бдум-бдум-бдум... Словно кто-то долбил странными очередями по четыре выстрела. Бдум! Бдум-бдум-бдум...

Нет, не очередями конечно же. Это все оттого, что стоишь в низине. Выстрел один, а за ним всего лишь эхи: от скальной стены, от дюн, окруживших со всех сторон...

Только один из этих четырех выстрелов настоящий. Но откуда он долетает?

Бдум! Бдум-бдум-бдум...

Леха закрутился, пригнувшись. Откуда стреляют?! Выстрел и его отражения шли слишком быстро, сливались для уха. Совершенно никак не понять, откуда именно долетал первый выстрел! Из-за хвоста эх, летевших со всех сторон, казалось, что стреляют тоже со всех сторон одновременно!

Бдум! Бдум-бдум-бдум...

И крик. Одновременно похожий и на птичий, и на женский.

Бдум! Бдум-бдум-бдум...

И еще один крик — похожий на первый, но другой. И этот голос трудно не узнать! Алиса!!!

— Й-йес! — раздался мужской голос.

Леха вздрогнул, крутанулся назад, на голос, к вершине дюны, на которую начал взбираться, когда все началось.

Откуда там голос?! Не было же там никого! Вообще поблизости никого не было!

Вершина дюны задрожала, как через струи раскаленного воздуха. На песке барельефом проступил человеческий силуэт, отлип от песка, поднялся... Песочного цвета маскхалат сполз вниз, и показалась темно-синяя кепка с ядовито-желтыми буквами “wintel sux”. Голубая рубашка, светлые джинсы...

— Й-йес! — Куч победно вскинул карабин: — Все три словили, с-сукины кошки!

Он отстегнул от карабина магазин, швырнул его за спину, не глядя. Выудил из кармана свежий и, вбивая его в карабин, побежал-заскользил за гребень дюны. Скрылся по ту сторону.

Оскалившись, Леха бросился вверх.

Копыта увязали в песке. Леха яростно вырывал ноги из предательской опоры, карабкался вверх, вверх, вверх — но пологий склон дюны никак не желал кончаться.

Когда он добрался до гребня, Куч был уже у валунов под скалами.

Черная гарпия карабкалась по ним вверх, к скалам, неуклюже хватаясь птичьими лапами за выступы. Помогала себе правым крылом. Левое повисло плетью, и от плеча между перьями сочились струйки крови.

Раз за разом она срывалась вниз, но упрямо пыталась вскарабкаться повыше...

Высоко на скале из-за камней выглянула голова гарпии. Алиса?! Нет, облако волос не медное, светлое... Серебристая гарпия. Выглянула и тут же спряталась обратно. На помощь к своим не спешила. Кажется, ей тоже пуля досталась.

Но Куч не обратил внимания ни на серебристую, ни на черную. Похлопывая стволом карабина по руке, он пошел к скоплению валунов под скалами...

Сразу и не заметить в тени. На песке чернели пятна. Цепочкой, словно следы, они вели за валун...

Алиса! Она не могла ни взлететь, ни карабкаться вверх. Крыло прострелено, правая лапа безвольно волочится по земле, вывернувшись под странным углом. Вместо колена кровавое месиво.

Она не могла даже подняться. Лишь скулила от боли и отползала прочь от Куча, кое-как отталкиваясь целой лапой и вторым крылом.

Куч надвигался на нее, теперь уже никуда не спеша.

— Куда же ты от папочки, голубка моя?

Виден лишь его затылок с перевернутой козырьком назад кепкой и дурацкой ядовито-желтой надписью. Но по голосу слышно: он улыбался.

Хотелось стрелой промчаться до него, врезать рогом в спину... только нельзя! Слишком далеко. Успеет развернуться и выстрелить, если услышит стук копыт. Этот гад умеет стрелять...

Стискивая зубы, Леха заставил себя бежать медленно, подгибая ноги на каждом шагу, мягко ставя копыта.

— Хотим быть плохой девочкой? — не унимался Куч.

Алиса все пыталась ползти от него, но уперлась спиной в камень.

Могла бы заметить Леху — но не замечала. Расширившиеся глаза уставились на Куча, остановились на нем... Даже не пыталась обползти валун, не пыталась сопротивляться. Лишь выставила плечо, прикрывшись крылом, как щитом.

— Ай-яй-яй! — Куч театрально вздохнул, качая головой. — Опять вынуждаешь папочку делать тебе больно...

Он перестал похлопывать стволом карабина по ладони. Держа его одной рукой, поднял к плечу дулом вверх — как древний дуэльный пистолет с карикатурно длинным стволом. Выпрямил руку и стал медленно опускать карабин, наводя на плечо Алисы. Неспешно, как в ярмарочном тире.

Ну, сейчас ты получишь, гад! До него было уже десяток шагов. Рывок — и просто вогнать рог в спину...

Но в голове вдруг словно щелкнул какой-то переключатель.

Пригнув рога к самой земле, Леха шагнул к Кучу, отводя голову в сторону, и ударил его рогом плашмя, как дубиной. По щиколоткам. От души! Вкладываясь в удар и мышцами шеи, и корпусом, и толчком ног...

Как срубил. Куча крутануло вбок и швырнуло далеко в сторону.

Карабин вырвался из рук, сделал сальто и плюхнулся в песок там, где только что стоял Куч. А самого его кувыркало и кувыркало по песку, и призрачный нимб над его головой быстро наливался желтым.

— Бля-а! — взревел Куч, поднимаясь на четвереньки и оборачиваясь. — Какая су...

Он осекся, наткнувшись на Лехин взгляд.

На миг замер, как мартышка перед удавом. Потом скосил глаза вправо, к валяющемуся на песке карабину. Дернулся туда — и Леха тоже шагнул в сторону. Куда проворнее.

Куч оценил. Второй попытки делать не стал.

Очень медленно и плавно он поднялся на ноги, не спуская глаз с Лехи. Губы кривились в злой усмешке.

Да, прав сатир, родные программеры сделали свою работу на славу. Черт его знает, что там передавал вирт-шлем Куча в движок игры. Постоянно снимал его веб-камерой, перекачивал картинку в игру, а уже движок игры распознавал эмоции и анимировал его игровое лицо? Может быть, черт его знает... Но от Куча растекалась тихая ненависть. Леха почти кожей ее чувствовал.

Но не добивал Куча. Просто стоял, глядя глаза в глаза.

Куч не выдержал и оскалился.

— Ну тебе-то чего здесь надо, а? — зашипел он, выплевывая слова Лехе в морду. — Это же не твоя зона, урод! Так чего же ты...

За его спиной заклекотало. Низко-низко, из самой груди. Почти рычание.

Куч медленно обернулся.

На него надвигалась черная гарпия. Правое крыло безжизненно повисло, конец волочился по песку, как край сползшей набок накидки, стальные перья чертили в песке канавки. Но она упрямо шла на него, клекоча и дрожа от ярости. Раскрыв правое крыло и отведя его в сторону — с дюжиной бритвенно-острых перьев на конце.

С другого бока наступала серебристая. Чуть позади, не так уверенно. Нервно косясь то на черную товарку, то на карабин, то на Куча — но все же шла вперед.

— А, курочки неощипанные... — оскалился Куч. Скользнул рукой за спину, где на поясе болтались кожаные ножны. Рывком выхватил нож, выставил перед собой сверкающее лезвие. — Потанцевать захотелось, курочки-урочки? Ну, давайте потанцуем. Ц-цыпочки...

Цыпочки зашлись в яростном клекоте и бросились на него.

Но Леха уже забыл про них всех.

Обернулся к скальной стене, к валунам, к кровавым следам — и к глазам Алисы, тихо поскуливающей от боли.

Она попыталась что-то выговорить, но Куч был слишком близко. Движок игры исказил слова. С ее губ сорвалось лишь неразборчивое чириканье.

Но тут и без слов все понятно. Леха шагнул к ней и ударил.

Так лучше.

Алиса обмякла и завалилась спиной на валун, потом сползла на песок, уткнувшись лицом в песок. Уже бездыханная. Всего лишь тело медной гарпии.

Уж лучше так — чтобы сразу никакой боли. Так правильно. Но...

Это правильно, да. И все равно... Чувство — словно живого человека ударил... Убил.

Сморщившись, как от зубной боли, Леха почти судорожно топнул, вгоняя копыто поглубже в песок. Покрутил туда-сюда, отирая кровь гарпии.

А слева под скалой, совсем близко, возникло туманное облачко. Заискрилось всполохами...

Куч уже мертв? Иначе движок игры не дал бы появиться Алисе на этом же месте. Но... сзади все еще клекотали. Громко, с ненавистью, никак не переходя на слова.

Леха медленно обернулся.

Нимб над головой Куча давно рассыпался красными каплями и пропал, но гарпии все били его, рвали когтями, хлестали концами крыльев, с каждым ударом отбрасывая на песок длинные дорожки кровавых капель...

Не останавливаясь, ни на миг не прекращая судорожных от ненависти движений. Превращая труп в кровавый фарш пополам с песком. Забыв, что Куч давно мертв. Да и пока не был мертв, все равно не чувствовал боли. Он же не монстр, а игрок... Ему никто не вскрывал череп, никто не втыкал электроды в мозг. Максимум, что он мог испытать, — это рывки изображения в виртуальном шлеме, да дуновение сжатого воздуха в перчатках-манипуляторах...

Из туманного облачка вывалилась медная гарпия. И тут же — лапы еще не коснулись песка! — забила крыльями. Помчалась над самой землей к своим подружкам.

Они уже превратили труп в кровавый фарш пополам с песком, но все топтались на нем. Рвали лапами, стегали крыльями...

Алиса затормозила в последний момент. Плюхнулась на песок, пробежала несколько шагов, судорожно молотя воздух крыльями, с трудом гася скорость.

Пробежала рядом с Лехой, но даже не заметила. Смотрела она только в одно место. Еще молотя крыльями и цепляя песок когтями, чтобы затормозить, но глазами, мыслями, душой — уже там, между подружками. Уже примериваясь, как вклиниться между ними. Как врезать крылом, как бы вцепиться когтями — в то, что еще осталось от Куча.

Растолкала их, вырвав место для себя. Но они даже не заметили. Все драли и драли труп, разбрасывая вокруг кровавые ошметки...

Леха шагнул к ним и толкнул Алису плечом. Несильно, но твердо.

— Прекрати.

Алиса не удержалась на ногах, повалилась на песок. Вскинула на Леху глаза — стеклянные, застывшие, дикие. Вскочила, дрожа от напряжения, замахнулась крылом...

И замерла.

Ее взгляд очень медленно, но все же прояснялся. Она захлопала глазами, помотала головой... Посмотрела на Леху, словно только что увидела. Медленно огляделась вокруг, как человек, проснувшийся в незнакомом месте...

На подружек, орущих от ярости, топчущих, рвущих, хлещущих...

На то, что осталось от Куча...

На свои лапы, по колено облепленные кусочками сочащегося мяса и кожи. На заляпанные кровью крылья...

Безвольно опустилась на песок, уткнула лицо в колени и затряслась в беззвучных рыданиях.



— Не могу... Не могу тут больше... — все бормотала она, не поднимая лица от колен.

— Лис, ну не надо...

— Лешка, я тут больше не могу...

И снова затряслась в рыданиях.

Маленькая, хрупкая... В небе, раскрыв крылья, гарпии казались большими и опасными — но вот так вот, на земле, бессильно распластав крылья по песку и безнадежно уткнувшись лицом в коленки...

— Лис, ну...

Леха замолчал, кусая губы. Слова... К чему тут слова?!

До одури хотелось обнять ее, коснуться пальцами щеки, утереть слезы... Хотя бы просто сжать в ладони ее пальцы... Это куда больше любых слов! Но... Чертова бычья аватара!

Леха скрипнул зубами — от бессильной ярости. Сто раз подохнул бы, лишь бы взамен появились руки! Хотя бы одна, хотя бы на минуту. Все бы отдал!

Хорошо хоть, додумался заглянуть сюда... Леха от души врезал в песок копытом. Идиот! Господи, какой же идиот! Боялся ее разочаровать, видите ли...

— Он что, еще раз приходил сюда? — спросил Леха.

Всхлипывая, Алиса подняла лицо. Посмотрела не то удивленно, не то...

— Ну, между этим разом и тем, два дня назад, — смутился Леха. — Еще раз приходил? Да?

Алиса все молчала, глядя на Леху.

— Лис?..

— Он каждый день приходит. Каждый проклятый божий день...

— А... — начал Леха и замолчал. Закрыл пасть, так ничего больше и не сказав.

Отвел взгляд. Уставился на пустыню, на дюны.

— Он всегда приходит. Все две недели, пока я здесь. Каждый день... Девчонки говорят, он всегда сюда ходил. К Ольке приставал. Ну, беленькая наша... А потом, когда я... теперь... он... я... меня... каждый день...

Алиса опять затряслась в рыданиях.

Леха уставился под ноги. Идиот. Господи, какой же идиот...

Товарки Алисы наконец-то отвалились от трупа. Отирали крылья о песок, косились на Леху с Алисой. Серебристая — мельком. Глянет и тут же отведет глаза, будто так, случайно взглядом наткнулась. Черная же сложила крылья, нахохлилась, поджала крылья к бокам, словно подбоченилась, — и глядела на Леху тяжелым взглядом.

Неженским каким-то. Да и стояла как-то... Тяжело, по-мужски расставив ноги... Вдруг тряхнула черными патлами и пошла на Леху — но серебристая что-то шепнула ей.

Черная окатила ее ледяным взглядом — светлая гарпия совсем смутилась, потупила глаза и замолчала, — но все же остановилась. Окинула Леху еще раз тяжелым взглядом, фыркнула, развернулась и побрела прочь, потихоньку забирая к скальной стене. Серебристая тоже глянула на Леху с Алисой — быстро и испуганно — и тут же опустила глаза. Тоже развернулась и поплелась за черной гарпией, как верная собачка.

Алиса все всхлипывала. Тихо, уже без слез. Но с каждым вздохом все ее тело спазматически вздрагивало.

Леха пригнулся, тихонько пихнул Алису плечом.

— Лис... Ну не надо, Лис. Я вытащу тебя отсюда. Я нашел Тхели.

Алиса всхлипнула-вздрогнула, еще раз... и вдруг даже дышать перестала.

Медленно подняла на Леху лицо.

— Тхелю?.. Ты нашел нашу Тхельку?!

Леха кивнул.

Безнадежность ушла с лица Алисы. Ее вытеснила радость — еще робкая, еще недоверчивая.

— Лешка, милый... Нет, ты правда ее нашел?!

Алиса вскочила с песка, шагнула к Лехе впритык, заглядывая в глаза. В ее глазах заблестела жизнь, личико в один миг похорошело. Из странного тела, из серой безнадеги в глазах вдруг выглянула та Лиска, что была здесь два дня назад, когда сидела на валуне и весело болтала ногами, стреляя глазками через плечо...

Хорохорящаяся, не сдавшаяся, готовая драться.

— Нашел. Как ты и говорила. Такая... Такая вся из себя...

— Блэкушница, — сказала Алиса.

Леха кивнул.

— Да. В косухе, вся в заклепках. Юбка тоже из кожи, вороной хэар до пояса...

Алиса тихонько кивала, соглашаясь.

— Сапоги на вот таких шпильках, наверное. Высоченные, с ботфортами. И мордочка как у ведьмы...

— Хм?.. — вскинула брови Алиса.

— Что?

— Куртка заклепованная-переклепованная — это да, она именно такие любит... А вот это уже... Ботфорты, мини?.. Личико... как у ведьмы? — переспросила Алиса.

— Ну... — Леха замялся. Как бы объяснить-то? — Бледное-бледное, как у мертвяка. Кровавые губы. Угольные ресницы, да еще тени такие темные... Ну ведьма, вылитая! А что?

— Да так... — Алиса улыбнулась, недоверчиво качая головой. — Да-а... Вот так вот дружишь, дружишь... Годами... А оказывается, совсем не знаешь человека...

— В смысле?

— Понимаешь, Леш, она... музыку блэкушную любит и по жизни жесткая до ужаса. Курточка кожаная с заклепками и с разными стальными черепами и волчьими оскалами... Но и все. В остальном скромная, пристойная. И почти не красится. Мол, она суровая блэкушница, тонкая и умная, а не какая-то там пубертатная малолетка распальцованная, не отличающая “Бурзум” от “Найтвиша”... — Алиса вдруг улыбнулась. — Все-таки я знала! Чувствовала, что это у нее немножко напускное, вся эту суровость и аскетизм. А глубоко в душе-то она еще не наигравшаяся девчонка! Готка выпендрежная!

Алиса рассмеялась, но глаза у нее были чуть грустные — словно она была не здесь, а где-то далеко, под ручку со своей Тхелькой, и еще ближе к ней теперь, когда узнала ее маленькую тайну...

— Все такая скромница, сдержанная... А тут, значит, решила оттянуться... — Алиса поглядела на Леху, опять улыбаясь. — Ох, вот бы мне ее сейчас увидеть! Такую!

— Увидишь, — пообещал Леха.

— Все-таки дождалась меня, значит... В Гнусмасе ее нашел? В магазинчике, да?

— Угу... — кивнул Леха. — Нашел. Только на всякий случай нарисуй еще раз дракончика. А то там...

Леха замялся, подбирая слово, да так и замолчал — по лицу Алисы пробежала тень.

— К ней не подобраться? — нахмурилась она.

Надежда отхлынула, как сползает с берега обессилевшая волна.

— Леш?.. — В ее глазах опять был страх.

— Да нет! Да все нормально, Лис. Просто...

— Что “просто”? — Голос Алисы звенел от напряжения.

— Да пустяки, просто разлучили нас не вовремя. Только я к ней подошел, и тут они... Да случайно!

Леха дернул плечом, постарался улыбнуться. Эх, еще бы знать, как это выглядит со стороны, когда его бычья образина улыбается!

— Ну просто не повезло! Не бери в голову.

— Пустяки? — Алиса еще хмурилась, но уже не всерьез. Страх, кажется, отпустил ее. Она даже попыталась улыбнуться. — Точно пустяки? Ну-ка смотреть в глаза! В глаза мне смотреть, бесстрашный воин, которому море по колено!

Леха рассмеялся.

— Да точно, Лис, точно... Нашел я твою Тхели, и она меня видела. Все будет хорошо. Просто на всякий случай дракончика нарисуй еще раз... Чтобы уж наверняка сегодня вечером.

— Лешка, ты... — Алиса замолчала, задохнувшись. Не находя слов.

Но ее сияющие глаза были лучше любых слов.

Леха таял под ними, как лед на солнце. Сразу стало хорошо-хорошо, уютно... и зевнул.

Теперь, когда все кончилось, вдруг оказалось, что ужасно хочется спать. После ночи беготни, после часов всматривания, кто там еще из “Тупичка Церберов” в игру пожаловал... Разом навалилась сонливость.

Зато из Алисы энергия била ключом. Она почти пританцовывала вокруг Лехи.

— Ну, давай! — звонко хлопнула крыльями перед собой. Медные кончики перьев зазвенели. — Садись! Вот так, ага. Будем опять руны на тебе резать... Выйду — впору тату-салон открывать...

Она болтала и болтала, карябая краешком крыла по броневому наросту. Перо со скрежетом вгрызалось в броню, оставляя глубокие царапины, но толстый нарост смягчал прикосновения. Словно по плечу тихонько гладили. Голосок Алисы журчал как колыбельная, и Леха сладко жмурился, проваливаясь в дрему...



Солнце уже палило и жгло бока и спину, когда Леха добрел в Кремневую долину.

К двум любимым валунам. Удобные они. И от солнца на целый день защищают, и сатиру помощь, опять же...

Прямо у северного прохода, до расщелины рукой подать. Собиратели медуз идут в Кремневую долину в основном через эту расщелину. Выходят они обычно из Гнусмаса, а от города до этого прохода ближе. Вот они сюда и идут.

Проходят через пустыню, через эту расщелину... а тут их уже ждут. Сатир их словно чувствует. Со скалы высматривает, что ли? Минут за пять заранее разбудит, все расскажет: сколько, как идут, чем вооружены. Все-все наболтает, пока глаза протираешь, в себя после сна приходишь и соображаешь, как бы этих собирателей лучше встретить...

За день этих собирателей не так уж много, одними ими жажду не утолить. Но хоть что-то. Глоток крови никогда лишним не бывает. Да и сатиру помощь... И главное, бегать никуда не надо, никого искать. Сами приходят.

Пять минут, и все. Потом сатир трупы обирает... Черт его знает, зачем ему все эти автоматы и боеприпасы. Ручки у него маленькие, слабые, да еще и четырехпалые. Такими на курок нормально не нажмешь, куда уж прицелиться! Поведет ствол и выбьет автомат из рук после первого же выстрела... Но зачем-то он все-таки старательно обирал трупы, куда-то утаскивал всю эту амуницию...

Ну, это уже его дело. Нужны ему боеприпасы зачем-то — пусть берет. А ты глотнул крови, и можно опять спать. Сатир сам оттащит трупы куда-то за валуны...

А самое главное, между этими валунами удобно лежать: площадка ровная-ровная. Ни щебенки, ни острых камней, ни выступов. Идеально ровный скол валуна, вросшего в землю. Прямо как на заказ.

Леха прилег, поджав под себя передние ноги. Повозился, устраиваясь поудобнее... Глаза сами собой закрылись. Спать хотелось ужасно, но это хорошо.

Крепкий сон... Крепкий сон — это хорошо... Завтра вечером свежая голова ой как понадобится... Те чертовы патрульные...



Звуки вклинились в сон, как бетонобитный снаряд в спальню. Грубые, басовитые. Тревожные...

Сон все-таки удержался. Не давал вынырнуть. Цепко держал, как смола муху, но и покоя уже не было. Теперь уже не сладкий отдых, а мутное мучение, в котором перекатываются крохи сознания...

Опять эта сволочь козлоногая чудит, валуны в перекидные календарики переделывает?!

Леха с трудом разлепил глаза. Господи, как же хотелось спать! Но уж лучше один раз открыть глаза, рявкнуть и дальше спать нормально, чем так... Леха мутно огляделся.

Вон валун, где сатир вчера скоблил. Четыре черточки вертикальные, пятой перечеркнуты наискось. Чуть поодаль еще одна вертикальная. Готовая и чистенькая...

Уже выпилил. Да. Но тогда что же это...

Опять грохнуло.

Басовито, далеко — и знакомо. Так же грохотало в первый день здесь, когда только познакомился с кабанами. Как же это сатир сказал-то тогда... Это кабаны разбираются со своими тимуровцами? Так, что ли, он сказал?

Леха поднялся. Полез из спального закутка, еще не отойдя от тяжелого, вязкого сна. Спотыкаясь, шаркая броневыми наростами о валуны...

А над долиной все грохало и грохало.

Да, басовитые плюхи летели с северо-запада. От опушки Блиндажного леса. Откуда-то из-за него. Бм-м, бм-м, бм-м.

Тогда они кончились быстро — теперь же бухало и бухало, никак не кончаясь. А если вслушаться, можно различить и треск автоматных очередей...

Перед первыми блиндажными дубами сгустилось туманное облачко, раскололось синим всполохом — и на камни выпал белый кабан. Тот альбинос, маленький и тщедушный. Вскочил с четверенек и метнулся в лес.

Бм-м. Бм-м. Бм-м.

Еще одно облачко. Распоролось всполохом — и возле опушки выбросило еще одного кабана.

Но этот в лес не бросился. Каштановый, с золотой искоркой в пятачке — Клык. Это он у них держит масть. Только сейчас от былой вальяжности и следа не осталось. Стискивая свою стальную дубину обеими руками, он напряженно замер — кажется, отсюда зубовный скрежет слышно! — и лишь вздрагивал всем телом, словно кто-то невидимый кружил вокруг него и вгонял в шкуру иголки.

Но не бежал в лес, стоял и терпел. Чего-то ждал.

Бм-м, бм-м.

И еще туманное облачко. Выкинуло опять белого. Он шмякнулся на камни, стал подниматься... тут Клык в очередной раз вздрогнул. Альбиноса скрутило, выгнуло дугой, и он рухнул опять на камни, визжа как резаная свинья.

Тут же вскочил, метнулся к опушке, ничего не замечая вокруг, но Клык нагнал его и схватил за шкирку. Альбинос все рвался к лесу, но Клык его держал, как собаку на ошейнике.

Бм-м, бм-м, бм-м...

И все стихло. И взрывы, и автоматные очереди.

Альбинос не переставая сучил ручками и копытами, но Клык крепко держал его за шкирку. Сам тоже вздрагивал от боли, но не бежал в лес и альбиносу не давал.

Возле них сгустилось еще одно облачко, и из него выпал розовый кабан — Черноух, хотя черного уха отсюда и не разглядеть. Рванулся к лесу, но остановился — Клык окликнул его, махнул рукой, призывая к себе.

Только теперь он рискнул опустить альбиноса на землю. Но совсем не отпустил. Продолжал удерживать за шкирку, чтобы не убежал. Подождал, пока подойдет Черноух, и все трое побежали в лес.

То и дело вздрагивая от боли. Шарахаясь и оступаясь, словно шли по битому стеклу...

Минуту все было тихо, а потом как посыпалось: бм-м, бм-м, бм-м, бм-м! Взрывы шли один за другим, почти сливаясь. Грохотало и грохотало, без малейшего перерыва...

И вдруг стихло, как отрезало.

Стало тихо-тихо, лишь тихо гудел в ушах ветер от озер, от вечно клубящихся над ними облаков.

Леха глядел на опушку — но туманные шары там больше не появлялись...

— Ну что, рогатенький, как тебе?

Леха вздрогнул и обернулся, оступившись на предательской гальке. Чуть не рухнул на бок.

Сзади на валуне расселся сатир. И когда успел подобраться? Не было же его...

— Совесть не мучает? — мрачно осведомился сатир.

Леха нахмурился. Что за дурацкие шутки?

— Что невинной овечкой смотришь, рожа рогатая? Сдается мне, это все из-за тебя.

— Да я-то тут при чем?.. — опешил Леха.

— Так прямо и ни при чем? — хмыкнул сатир.

— Да что я сделал-то?!

— О! Вот они тебе сейчас все и объяснят... — Сатир уже не глядел на Леху.

На опушке показались кабаны. Не выпали из облачков, а вышли из леса самым обычным образом. Все трое.

Альбинос вскинул руку, указывая на Леху и сатира. Троица развернулась и решительно зашагала прямо сюда.

— Значит, так, рогатое, — тихо и быстро забормотал сатир. — Хвост пистолетом, а сам в кильватере. Усек? Поддакивай поувереннее, ну и вообще... понаглее. Ну а рожа у тебя и так... врагу не пожелаешь.

Леха хмуро молчал, пытаясь собраться с мыслями после мутного сна. Глядя на шагающих сюда кабанов. Расстояние быстро таяло.

— Ну, не школьница, короче! — уже почти шептал сатир, умудряясь шевелить только самым уголком губ. — Не сливать, иначе сожрут. Понял, да?

Вдруг приосанился, упер руки в боки и выступил вперед.

— Куда топаем, кабанье? Желуди в той стороне.

— Ты не лезь, — мрачно посоветовал ему Клык.

— Че замер?! — тут же выдвинулся вперед альбинос. — Чтобы тебя тут вообще не стояло, и уже пять минут как! Намек понял, нет? Ну?! Одно копыто здесь, другой рог там! Время пошло!

— Коз-зел... — добавил черноухий и сплюнул.

Но на сатира это впечатления не произвело.

— Эт-че? — хмыкнул он и покрутил головой, отказываясь верить собственным ушам. — Эт че такое, я не понял? Типа, рогами померяться приспичило? С-сынки...

Альбинос покосился на Клыка.

Черноух сразу надвинулся на сатира, но Клык положил руку ему на плечо.

— Подожди... — И, через голову сатира, словно того тут вообще не было, заговорил с Лехой: — Ты где охотишься?

Но сатира трудно было обескуражить.

— Вляпалка вблудная, ты откуда вылез-то, вообще? — почти нежно спросил он Клыка. — Че за предьявы без регалок? В терпилы намылился? Так ты только попроси...

— Да он это, он! — вклинился альбинос из-за плеча Клыка. — Ну кто еще! Четырех дней не прошло, как он тут появился, а они уже к нам в лес полезли! Да он, он это достал нефтяников, сука рогатая! Он это, базара нет!

— Он прав? — Клык глядел только на Леху. — Ты у нефтяников шкодил?

Леха молчал. Нефтяники?.. При чем это тут вообще?.. Покосился на сатира, но тот...

Сатир задумчиво тер мочку с кольцом. Прямо-таки весь ушел в этот захватывающий процесс, потеряв интерес ко всему остальному. Зар-раза! Нахамил — и в сторону?!

Клык мрачно покивал, разглядывая Леху. Вздохнул.

— Ну что я тебе скажу, мужик... Тебя предупреждали, чтоб другим жить не мешал? Предупреждали. Но ты по-людски не хочешь, до дел общества тебе дела нет... Ну, дело твое. Пеняй на себя.

— Ну ты, мудрила! — вдруг ожил сатир. Попер прямо на кабанов: — Достал пальцы гнуть, транзитник с экватора! Ну-ка собрал своих торпед в охапку, копыта в лапы — и бегом, бегом отсюда, пока я добрый!

Ближе всех оказался черноухий. Сатир, совершенно не задумываясь, шагнул к нему и ткнул в грудь. Совершенно не смущаясь, что тот на четыре головы выше, в два раза шире в плечах и черт знает во сколько раз тяжелее...

Черноухий ожидал всего, кроме этого. Он пошатнулся, отступил на шаг, чтобы не рухнуть на острые камни, а на его морде застыло удивление. Недоверчивое и какое-то даже веселое.

Ненадолго, впрочем. Черноух помрачнел, медленно сплюнул и шагнул к сатиру.

— Ну все, духарик, допросился, — объявил он, поудобнее перехватывая биту. — Будем из тебя...

Из-за спины Клыка вынырнул альбинос, уже замахиваясь битой.

Леха рванулся ему наперерез, оскальзываясь в гальке...

И этот туда же, чертов шибздик однорогий! Как же он не чувствует, что сбоку на него находят?! Почему даже глазом туда не косит, идиот...

Леха рванул наперерез альбиносу — но только ведь не успеть, слишком далеко сатир вышел к кабанам. Слишком поздно...

По долине прокатился тугой звон.

На миг все трое кабанов застыли: невозмутимый Клык, альбинос с прутом над головой, замахнувшийся Черноух, осекшийся на полуслове...

И тут их всех скрутило.

Клык и черноухий взвыли, стискивая зубы. Альбинос заорал во весь голос, выгнулся дугой и рухнул на щебенку.

— Опять... — выдохнул черноухий, разворачиваясь к опушке. Про сатира он забыл.

Как и Клык про Леху:

— Назад! Быстро!

Альбинос лишь скулил, катаясь по земле. Хватал ртом воздух и никак не мог оправиться от приступа боли.

— Пошли, придурок! — схватил его за шкирку черноухий и потащил к лесу.

Клык на миг задержался. Поймал взгляд Лехи, прищурился.

— Ну, смотри, мужик... Смотри...

Развернулся и побежал за своими.

Копыта у кабанов были странные — снизу не плоские, а как-то дугой, словно ладонь попрошайки. Куски щебенки попадали в эту вмятину и, когда на это копыто переносился вес, так и норовили вылететь, как шашки из-под пальца при игре в Чапаева. Кабаны оступались почти на каждом шагу. Бежали вроде бы по прямой, а получалось змейкой.

Они были уже на опушке, когда над долиной снова прокатился тугой звон. Всех троих скрутило, альбинос и черноухий не удержались и рухнули на землю.

— Встать! — рявкнул Клык. — Быстрее! Ну!

Троица рванула дальше, в переплетение зеркальных стволов и ветвей. Скрылись.

Из-за леса донесся тугой звон, и тут же завопил альбинос. Даже из-за деревьев его было слышно...

Через минуту за лесом привычно забухали взрывы, застучали очереди — и тут же на опушке вспух туманный шар. Из него вывалился альбинос, вскочил и бросился в лес.

Едва он скрылся, на опушке сгустились еще два шара. Клык и черноухий вывалились на камни почти одновременно.

— Да-а, рогатый... — протянул сатир. — Нехило хрюшкам перепало... Похоже, и тебе достанется...

— Ладно, не пугай. Пуганые.

— Да нет, рогатенький... — пробормотал сатир и вздохнул. Без привычного ехидства. — На этот раз тебя, похоже, достанут. И достанут не по-детски...

— Да ладно тебе...

— Было ладно, да все вышло, — хмуро отозвался сатир, все глядя на опушку.

Леха медленно втянул воздух, еще медленнее выдохнул, изо всех сил стараясь сдерживаться. Что за дурацкая манера вести разговор? То пугает, то партизанку на допросе строит!

— Ну хорошо. И как же они меня достанут? Еще раз припрутся сюда? Буду спать у другого прохода. Мне-то что, а им от леса далеко не походишь. Не смогут они за мной бегать по всей зоне.

— Они-то бегать не смогут... — сказал сатир.

И таким тоном произнес это “они-то”...

— Но если не они, то кто же и как меня...

— А так! — вдруг обозлился сатир. — Языком больше мели, парнокопытное!

Он развернулся и побрел к озерам.

Леха проводил его взглядом.

Минута тянулась за минутой, а бой за лесом все не кончался. Через каждые секунд тридцать над долиной прокатывался тугой звон, будто разрывалась на части огромная стальная труба. Канонада за лесом то усиливалась, то смолкала — и тогда на опушке Блиндажного леса взбухали туманные шары, чтобы выкинуть из себя кабанов...

Они убегали в лес, там снова начиналась канонада — чтобы через пару минут оборваться. Кабанов опять выкидывало на опушке. Иногда всех вместе, иногда порознь. Они поднимались, бросались в лес...

Раз за разом...

Клык, когда его выбрасывало на опушку, пытался ждать своих подручных, чтобы идти в атаку всем вместе. Стоял и ждал, пока выбросит Черноуха и альбиноса. Вздрагивая всем телом, когда над долиной раздавался звон, но ждал. Стиснув кулаки, вжав голову в плечи... Хватал за шкирку альбиноса, чтобы не убежал, пока не выкинет черноухого...

Альбинос орал, как безумный. Рвался вперед, ничего не соображая. В лес, в лес, в лес! Как цепной пес на цепи. Но Клык держал его. Или черноухого, если того выбрасывало раньше. Заставлял ждать третьего, чтобы идти в атаку всем вместе...

Поначалу. Потом и Клык сломался, уносился в лес, едва его выкидывало...

Леха тряхнул головой, поглядел на небо — где там солнце?

Сколько уже прошло? Полчаса? Час? Больше?..

Эта чертовщина все не кончалась. Господи, да что же у них там происходит-то, за лесом?!

И еще в голове все каталась колючая мысль: что там Клык говорил про нефтяников?..

Если то, что сейчас творится в лесу, как-то связано с нефтяниками...

Лес-то Блиндажный, и название у него такое не просто так. И если Клык прав...

К черту, к черту! Все равно пока темно не станет, у нефтяной вышки не то что ничего не сделать — вообще к ней близко не подобраться! При дневном свете еще издали заметят и из крупнокалиберного пулемета расстреляют. Так что...

Леха вернулся в спальный закуток между валунами. Улегся, подобрал под себя ноги и заставил тело расслабиться. Надо выспаться.

А для этого выкинуть из головы все мысли, перестать думать. Просто отключиться и заснуть...

По долине прокатился тягучий скрежет, словно тащили железо по железу. Куда громче, чем раньше. И тут же из-за леса завопило — в два голоса. Вместе с альбиносом орал и черноухий. Раньше сдерживался, а вот сейчас...

Что же это за боль должна быть...

К черту, к черту! Надо заснуть, черт бы все это побрал! Потому что если Клык прав... Если он прав и все это имеет отношение к нефтяникам... Тогда вечером ох как понадобится свежая голова. Кристально ясная!



Не сразу, но все-таки удалось расслабиться. Отрешиться от того, что творилось вокруг. Дать мыслям течь самим по себе... Они уже смешались в причудливую кашу, обволакивающую и мягкую, дающую провалиться в сон...

И тут над самым ухом заскрипело железом о камень. Разом сдернув налет сна.

— Да твою мать! — не выдержал Леха, узнав этот чертов скрежет.

Мгновенно вскочил и теперь стоял, дрожа от ярости. Едва сдерживаясь, чтобы не наброситься на сатира.

Опять приперся! Встал рядышком и карябал какой-то железякой по боку валуна, делая на календарике еще одну палочку.

— Какого дьявола тебе тут надо именно сейчас?!

— А ты не ори, не ори, — невозмутимо отозвался сатир, даже не оборачиваясь. Прочистил пальчиком канавку в камне, критически склонил голову к плечу, осматривая свои труды. Еще пару раз царапнул железякой. — Лучше скажи спасибо, что разбудил. А то самое интересное-то и пропустишь...

— Что я тут еще пропущу?!

По долине снова прокатился тугой звон, где-то за лесом заорал альбинос. Там тяжело бухали взрывы, простучала очередь... Господи, сколько же это еще будет продолжаться-то?!

А теперь к этой какофонии присоединилось еще и солнце. Взобралось в самый зенит и палило оттуда, и палило, слепя и заливая все вокруг душным жаром...

В голове было тяжело и зло. Хотелось на кого-нибудь накинуться, да так, чтобы в клочки! Чтобы пух и перья летели...

— Вон, — сатир мотнул мордой на солнце. — Видишь?

Леха невольно проследил за его взглядом, уперся глазами в ослепительный диск солнца — и зажмурился. Стиснул зубы от боли. По глазам как ножом резануло.

— Что “видишь”?! — прошипел Леха, едва сдерживаясь.

Ну, все... Похоже, этим “кем-нибудь”, на кого будут выпускать душевный пар и из кого полетят пух и перья, будешь ты, партизанка однорогая!

— Солнце где — видишь? — Сатир был все так же невозмутим. — Час дня сейчас будет.

— И что?!

— А то, что с Москвой у нас разница одиннадцать часов! А смены у модеров длятся по полсуток! Сейчас меняться будут.

— И что?!!

Господи! Нет, это просто невозможно терпеть! Как дать бы ему по лбу, чтобы научился разговаривать по-человечески...

— А вот что... — сатир дернул подбородком и своей грязной бородкой на опушку.

Еще одно облачко. Лопнуло от синеватого всполоха, и оттуда выпал альбинос.

Тут над долиной опять зазвенело, и Леха заранее сморщился перед воплем, от которого мурашки по хребту, — альбинос всегда орал после этого звона...

Но вопля не было.

И кататься по щебенке, извиваясь в судороге и лягая воздух от боли, альбинос тоже не собирался.

Вместо этого он не спеша поднялся с четверенек на ноги, даже отряхнуться решил — вместо того, чтобы пулей нестись обратно в лес! Словно почувствовав взгляд в спину, обернулся, заметил Леху и сатира — и сделал руками отрывистое па на крепко сжатых кулаках. Простое и доходчивое.

Потом развернулся и засеменил в лес. Как бы и бегом, но без особой спешки...

Опять облачко, на этот раз выпал черноухий. Поднялся и тоже не очень-то спеша направился в лес.

— Ну наконец-то! — облегченно выдохнул Леха. Повернулся к сатиру. — Им снизили уровень боли, да?

Сатир кивнул, скептически поджав уголок губ.

— Им-то снизили... А вот чего ты радуешься — этого я не понимаю...

Леха нахмурился, разглядывая его. Шутит?..

По тону не похоже, но с сатира станется... Да только если это и шутка, то все равно дурацкая!

Сатир тоже покосился на Леху — и вдруг хмыкнул:

— Рогатенький, ты правда такой тупой или прикидываешься? Думаешь, им уровень боли снизили за красивые свиные глазки?

— В смысле?..

Разве это не потому, что модер их пожалел? Часа два уже мучаются, если не больше...

— В смысле держи пасть шире и глотай проворнее! — вдруг обозлился сатир. — Запрещено модерам уровни боли трогать! Прут их с работы за такие дела, и ни одна сука тут за красивые глаза никому уровень боли не понизит! Понял?!

— Но...

Леха покосился на опушку. Там опять туманилось облачко. Выпал альбинос. Неспешно поднялся и засеменил в лес. Этак через силу. И лень вроде — но надо, обещал...

— Вот и я про то же! — все орал сатир. — Чем, думаешь, они тут могли расплатиться, а?!

— И чем же?

— А-а-а... — сатир от души махнул на Леху рукой. — Теперь-то что, теперь молись своему парнокопытному богу, чтобы пронесло...

Он спрыгнул с валуна.

— Ладно, спи! Дело есть серьезное, но ты сейчас, похоже, ни хрена не соображаешь. Дрыхни! Вечером поговорим.

Сатир развернулся и зашагал к озерцам, но вдруг остановился. Яростно зачесал ухо, где висело кольцо. Замер, будто прислушивался к чему-то. Досадливо дернул головой, с чувством выматерился и пошел дальше.

Леха еще постоял, глядя то ему вслед, то на опушку.

Кабаны выпадали так же регулярно, как и раньше. И все так же бухали за лесом взрывы, стучало короткими очередями...

Леха вздохнул — черт бы их всех тут побрал! ни черта не понятно! — и пошел обратно в уютный закуток. Канонада никак не желала прекращаться, но хотя бы душераздирающих воплей больше нет...


***


Что-то было не так.

Что-то было не так, но вот что... Леха заворочался, выдираясь из сна, с трудом разлепил глаза...

Дьявол! Вокруг совершенно темно! Уже ночь!

И даже никаких признаков заката. Полная темнота, лишь вверху сверкают звезды. Месяц висел над самыми вершинами Блиндажного леса, чуть потолще, чем вчера...

Черт возьми! Сколько же проспал?!

— Ну ты и здоров дрыхнуть, — хмыкнул сатир.

Он расселся на вершине валуна, ссутулившись. Уперши в колени локти, а в кулачки подбородок. Теперь же выпрямился и спрыгнул на щебенку.

Леха задрал морду и разглядывал небо. Программеры и тут выше всяких похвал: звезды как настоящие, и вращаются вместе с небосводом. Прямо как в реале.

Вон загривок Большой Медведицы, похожий на ковш. Если взять две звезды на боку этого черпака и отложить вдоль еще пять раз по столько же — прямо в Полярную утыкаешься. Вокруг нее-то все и вращается. Можно прикинуть время...

— До самого вечера гремело, — сообщил сатир. — Прикинь, сколько поросятам счастья перепало... Ладно, это все фигня, между нами девочками говоря. Парень ты не промах, так что...

Леха не слушал. Облегченно вздохнул. Ух, пронесло... Не так много времени прошло после захода. Месяц, должно быть, только-только ушел за блиндажный лес. И если времени не терять...

— Эй! Ты меня слушаешь? Прием! — Сатир пощелкал у Лехи перед носом.

Вот ведь привязался, болтун!

— Слушай, давай утром?..

Не дожидаясь ответа, Леха двинулся к выходу из спального закутка — но сатир загородил дорогу между валунами.

— Стоять, рогатый, я сказал! У меня к тебе дело есть.

— У меня тоже дело есть! — сказал Леха.

Попытался обойти сатира, но тот шагнул в сторону, опять загородив дорогу.

— Ты на меня не фыркай, не фыркай, салага рогатая, — почти ласково посоветовал он. — Ну, какое у тебя дело? К девке этой пернатой потащишься, глазки строить? Или опять к нефтяникам, по-быстрому кровушки напиться, чтобы потом в город и всю ночь там фигней страдать?

Леха сообразил, что замер с отвалившейся челюстью, — холодный ветерок вырвал последние крохи влаги из и без того начинающего сохнуть горла. Закрыл пасть.

Ни фига себе...

Ну, про нефтяников — ладно, мог и догадаться... Ну, про Алису. Это тоже туда-сюда. Если на самый верх скальной стены забраться, оттуда, может, много чего видно... Но про город?!

— А может, вы с этой гарпией задумали на ее дружков выйти?

Леха только хлопал глазами.

Сатир ухмыльнулся.

— Бесполезно. Шансы ниже нуля, рогатый... — Он посерьезнел. — Слышишь, нет? Я не шучу. Шансы как в морозильнике.

— Почему?

— Потому! Думаешь, ты тут один такой твердолобый, а она одна такая умная? Многие пытались на своих дружков выходить. Только сейчас этот фокус уже ни у кого не проходит.

Не проходит? Ни у кого?..

...Заклепанная куртка, черные космы до пояса, ведьмовское личико...

Леха хмыкнул. Угу, рассказывай!

— Ты чего? — нахмурился сатир.

Леха пытался удержать улыбку, но облегчение было слишком сильно: да ничего он не знает!

Ни про город, ни про дружков. Просто блефует. На нервах играет, козел однорогий! Скучно ему, вот что. Вот и все его дело...

— Кончай пугать, — сказал Леха. — Вечером поболтаем, а сейчас извини, некогда...

Леха протиснулся мимо него и пошел к расщелине.

— Да подожди, рогатый! Ты не понял! Я же тебе... Да стой! Серьезное дело есть!

Но Леха и сам уже остановился.

Каменная стена призрачно светилась в лунном свете, разбитая на две части темной полосой расщелины. И из этой темноты...

Едва слышный шелест осыпающихся камешков.

Стал громче, оброс дробными эхами. И уже громкий топот ног, скрежет чего-то металлического о стены. Стук камней, отлетающий из-под башмаков...

Кто-то нагло пер через расщелину. Даже не думая идти тихо, ни капельки не скрываясь. Ничего не боясь, несмотря на ночь.

Ну-ну...

И сатир еще уверен, что новички сюда не добираются, только опытные игроки? Теплый завтрак в постель, вот вы кто! Кровь парная, диетическая... Леха поморщился — но тут уж никуда не деться. Хочешь, не хочешь, а придется их бить. В горле уже першит, скоро придет и настоящая жажда.

Чертова игра! Надо выбираться из всего этого, и побыстрее. А то так и тронуться можно...

Из расщелины грохотало, как из туннеля подземки. Оттуда вырвался яркий луч фонаря, запрыгал по валунам у входа, выхватывая из темноты углы и трещины, и погас.

Снова остался лишь серебристый лунный свет. А грохот уже у самого выхода...

Леха подобрался, готовясь к атаке...

И замер. Не потому, что решил ударить позже. Просто на миг забыл, что собирался бить.

Из прохода, обламывая каменную крошку широченными плечами, вылез Пупсик. За ним показался Крысенок...

Леха моргнул. Господи, это что?.. Уже тронулся?..

Или виной всему обманчивый лунный свет? И все это лишь дурное наваждение?..

Нет, не наваждение. Никаких сомнений — они. Пупсик и Крысенок. Только в руках вместо неуклюжих миниганов — модерновые “бизоны”. Короткие стволы, модерновая компановка, шнековые магазины огромные, больше подствольников — зато по шесть десятков патронов.

— Ну ты глянь, вот оно! Ждет! — заржал Пупсик.

Вместе с оружием он сменил и голос. Писклявый детский — на прокуренный сорокалетний басок, который...

Голос рикошетом ворвался в память, вышибая наружу кусочки прошлого.

...Ослепительная голливудская улыбка — посреди мрачной испитой морды с тяжелыми мешками под глазами... широкое и толстое золотое кольцо на коротеньком пальце, на всю фалангу, как кусок стальной рыцарской перчатки... дорогой костюм, сочащийся грязной водой, радужной от бензиновых пятен, — и бешеные серые глаза...

Леху передернуло от ненависти. Это он! Тот, из-за кого все это...

— Козел еще какой-то, — недовольно заметил Крысенок. Тоже отнюдь не детским голоском.

Сатир метнулся за валун.

Леха лишь проводил его взглядом. Это только родственник горного козла может вот так вот шустро по этим предательски шатающимся камням и разъезжающейся щебенке... Только он. Попытаешься так же метнуться следом — и десять раз навернешься, прежде чем до первого валуна добежишь.

Убегать бесполезно, не получится. Только беззащитный круп под стволы подставлять.

— Забей на козла, — сказал Пупсик, не спуская глаз с Лехи. — Вот эта зараза оборзевшая. Еще и не боится, гад!

Сатир выпрыгнул из-за валуна и зигзагом помчался прочь в темноту.

Крысенок проводил его ленивым взглядом.

— Как скажешь, шеф...

Шеф... Ну да, конечно. Это далеко не Пупсик, это уже матерый Пупс, привыкший, чтобы все вокруг считали его за пуп земли. И в напарниках у него уже не крысята, а матерые крысы...

— Что? Забыл уже, да? — Пупс медленно пошел на Леху. — Повырубался и слинял, да? Вот такой вот фигней отделаться хотел? — обвел он рукой все вокруг. — Думаешь, если от нормальной зоны откосил, так не найдем тебя? Прид-дурок...

— Ребята говорят, его тут должно по полной программе колбасить, — подал голос Крыс. — Ну, в смысле, когда его тут месят... Так может, помедленнее его кончать? Чтобы, типа, все осознал... А, шеф?

— Поучи отца на баб лазить, — предложил ему Пупс, не сводя глаз с Лехи. — Конечно, медленно! Только по копытам пали.

Леха шоркнул задними ногами, сдвигая слой предательской щебенки, отыскивая опору понадежнее. Главное, первая пара шагов... Дальше у основания скалы камни покрупнее. С плоскими вершинами, по ним уже можно бежать. Главное, первые два шага...

Пупс вскинул автомат — и Леха рванул вверх по склону. Умирать, так с музыкой! Если уж не получится никого из них зацепить — все равно лучше так, в драке. В суматохе. Пусть палят куда придется! Может, сразу пристрелят. Если повезет...

— М-мать... — сипло выдохнул Пупс и дернулся в сторону.

Леха почти взлетел по склону. Дернул головой вбок, чтобы поймать Пупса на рог, как ломоть мяса на шампур, — и тут загрохотало.

Вспышки выстрелов — прямо в глаза. Ослепительные после темноты, накладываясь один на другой. И никак не пропадали. Так и прыгали перед глазами, переливаясь всеми цветами побежалости... Леха несся вперед, но уже ничего не видел за этим цветным хаосом...

По ногам врезало, и Леху пригнуло к самым камням. Почти уткнулся мордой в склон. По инерции все еще взбираясь вверх, но передние ноги не слушались, и тело заваливало вбок, все сильнее...

Выгнулся в другую сторону, чтобы достать Пупса рогом. И достал — но не острием, а лишь плашмя. Стукнул по бедру. Пупс волчком отлетел в темноту, а Леха рухнул на колени и проехался по камням. Ноги обожгло болью.

Мелькнул Крыс, едва различимый за все пляшущими перед глазами пятнами от выстрелов. Где-то сверху, перепрыгивая через Леху... И каменная стена.

Обрушилась на голову, как пресс на спелую тыкву, и взорвалась ослепительной вспышкой.



Вверху плыли звезды, расплываясь острыми кляксами света. Красноватые — глаза заливала кровь. В ушах шуршало, словно ватой забили. А правый бок и спину обдирали камни.

Тащили вниз, в долину, схватив за остатки отбитых рогов. Простреленные ноги волочились по камням, и с каждым ударом пульса из ран толчком выплескивались фонтанчики крови.

Из-за головы надвигалось мертвенно-зеленое свечение... Тучи над озерами?..

— Шеф! Не надо его к воде, и так очухался.

— Живучий, придурок...

Рога отпустили, и затылок с хрустом рухнул на камни.

— Ну чего, — сказал Пупс. — Тогда давай прямо тут. Где у тебя был нож?

Леха дернулся, но тяжелый сапог врезал в живот, повалив обратно на спину. На вторую попытку сил не хватило, слишком много крови потеряла его аватара.

— Давай быстрее! А то он сам подохнет!

— Вот...

Перед глазами сверкнуло лезвие, причудливо расплываясь через пелену крови на глазах.

— Зря ты ему копыта отстрелил, — вздохнул Пупс. — Ладно, на втором заходе будем по полной программе, а пока так, по-детски... Давно хотел попробовать, как чурки баранов режут...

Он склонился над Лехой, растопырил пальцы — и с размаху всадил средний и безымянный глубоко в нос, разрывая ноздри.

Переносицу обожгло. Мозг превратился в комок едкой горчицы, забившей нос, глаза, всю голову изнутри...

Леха взревел, мотнул мордой, вырываясь, но пальцы входили все глубже, до упора. Нажали, задирая голову назад.

Перевернутое лицо Пупса опустилось к самым глазам.

— Это тебе для затравки, паскуда. Не скучай, минут через десять опять свидимся. И снова расстанемся... И снова свидимся. Улавливаешь?

Где-то на краю поля зрения мелькнул нож, и под подбородком скрипнула сталь, продираясь между броневыми наростами. Шкуру коротко резануло — почти не больно по сравнению с тем адом, что творился в переносице и за ней, — и нож вошел глубже. Горло заполнило что-то теплое и густое...

Леха хотел вздохнуть, но не смог.

Воздуха! Хотя бы глоток воздуха!

В горле булькало, но вдохнуть никак не получалось. В легких стало тяжело и жарко. Там хлюпала кровь, вытесняя последние крохи воздуха. А нож рвался глубже, отпиливая голову от туловища...



По ушам ударил его собственный рев. Фыркающий, на остатках выдоха. И оборвался, едва родившись, — из легких вырвались последние крохи воздуха.

Но зато в груди вдруг стало легко-легко.

Леха с всхлипом втянул воздух — прохладный, свежий, чудный воздух.

Все тело мелко дрожало. От хвоста до передних ног. Теперь целые... Свежая аватара.

Перевернулся с бока на живот и вскочил, дрожа от напряжения. Где эти сволочи?! Рядом?!

Вокруг Кремневая долина, но теперь зеленовато светящиеся тучи и изумрудные зеркала озер были слева. Выкинуло к другому проходу. На южном конце долины...

На другом конце долины, едва-едва угадываясь в лунном свете, — две человеческие фигурки. У них в ногах гора плоти, из которой торчат рога...

Ноги сами собой напряглись, как перед броском. Иногда хочется убить — убить по-настоящему! Без всякой игры! И это чувство совершенно не пугает...

Не убить, к сожалению.

И даже не проткнуть рогами в игре... Леха скрипнул зубами. Мечты, всего лишь мечта! Совершенно несбыточные.

Это не Пупсик с Крысенком. Эти и стрелять умеют, и “бизоны” у них. Оружие специально для ближнего боя. Точность так себе, зато скорострельность почти как у пулемета, и пули тяжелые, девятимиллиметровые. В ближнем бою лучше, чем “калаши”. И ногу отстрелят с первого попадания, да и броню пробить могут...

Крыс уже заметил. Поднял руку, указывая сюда. Без суеты, без напряжения, как в тире на жестяную уточку...

Леха скрипнул зубами.

Пупс развернулся, досадливо дернул головой на Крыса — да заметил уже, хватит орать! — поглядел сюда...

Леха прищурился. Эта сволочь еще и улыбается?!

Да, Пупс усмехался. Перекинул “бизон” из правой руки в левую и ткнул пальцем на бычью тушу под ногами. Поднял руку над головой, показывая один палец. Ткнул в Лехину сторону и показал два пальца.

И, ухмыляясь все шире, поманил пальцем к себе.

Ну да, сейчас. Все брошу и к тебе побегу, прямо под нож! Сейчас! Сволочь...

Скрипя зубами — нет ничего хуже бессильной ярости! — Леха развернулся и побежал прочь. Вдоль стены дальше на юг. Где-то здесь должна быть вторая расщелина, ведущая в пустыню.

Нет, ребятушки, второй раз не возьмете. Сейчас в пустыню, там уже не догоните сегодня...

Вообще не возьмете! Только бы до Гнусмаса вовремя добраться. Там Тхели, а за ней друзья Алисы...

Щебенка выскальзывала из-под копыт. Быстро не побегаешь. Леха оглянулся.

Пупс и Крыс семенили вдоль стены, догоняя. Но как-то нехотя. Расстояние если и сокращалось, то незаметно.

А впереди, в призрачно-серебристой под лунным светом стене, показалась черная трещина. Южный проход. За ним пустыня. Ни щебенки, ни предательских ловушек в камнях — лишь песок и дюны, где можно разогнаться, и ни один человек не угонится.

Леха припустил туда. Всего-то метров сорок до него, потом продраться через узкий проход — и свобода! Уж там-то они не...

В нагромождении камней перед расщелиной засверкали вспышки. Быстро-быстро, накладываясь друг на друга. В грудь ударило, с визгом срикошетило куда-то в сторону. Налетел грохот выстрелов, пули бились в камни вокруг, высекая искры, раскалывая камешки в крошку, как маленькие гранаты...

Инстинкты швырнули на землю. Леха покатился с боку на бок, замер.

Когда длинная очередь кончилась, вскочил и рванул прочь. Обратно в глубину долины.

Вслед ударила еще одна очередь, но расстояние было уже не то, и “бизон” безбожно мазал. Пули проходили мимо, обгоняя, высекая из камней искры далеко впереди.

А еще дальше впереди — бежали Пупс и Крыс. Бежали навстречу, сюда.

Обложили, сволочи!

И куда теперь? Из долины всего два выхода через стену, и оба перекрыты...

Бегать здесь, по щебенке? Если сам ноги не сломаешь, так они поймают. Вон как Пупс с Крысом шустро несутся по этой проклятой щебенке...

Сзади загрохотало. На этот раз пули били ближе. Фонтанчики искр вылетали из-под самых копыт. Леха рухнул на камни, втискиваясь в них, поджимая под себя ноги и разворачиваясь боком.

Там броневые наросты, с такого расстояния пуля просто срикошетит. Только бы в круп шальной пулей не угодило! Вот там броневых наростов нет...

Краем глаза косил на валуны перед расщелиной — сколько их там еще?

Очередь кончилась. На валуне показался человеческий силуэт. Еще один брат-близнец Пупса и Крыса — только на голове не короткий ежик жестких волос, а вообще ничего. Голова бритая и гладкая, как бильярдный шар.

Лысый шагнул к покатому боку валуна и сполз-спрыгнул на гальку.

— Эй! — проорал ему Пупс, размахивая рукой с “бизоном”. — Не добивай!

Лысый кивнул, потом поднял руку вверх и помахал кистью, будто изображал уточку. Понял, понял...

Опустил руку, подцепил что-то с земли и побежал.

Сумка у него там какая-то. Небольшая, но тяжелая. Этот бугай тащил ее весь скособочившись. Никто не стрелял, и в наступившей тишине бухали тяжелые армейские ботинки, а в сумке что-то металлически звякало. Что-то...

“...На втором заходе будем по полной программе, а пока так, по-детски...”

Леху передернуло.

Металлические позвякивания плыли над долиной, как погребальный звон. Злой, полный ожидания. Дзынь, блум-м-м... Дзынь... Эй, крошка! Не хочешь познакомиться поближе? Впереди дли-инная ночь...

Пупс и Крыс набегали с одной стороны, отрезав путь к первому проходу.

С другой стороны лысый.

Черная щель прохода совсем близко — а что толку? Лысый блокирует подходы к ней.

Финтом его обойти?..

По этой чертовой гальке?! Сломанные ноги, а не финт!

Леха оглянулся назад. Там скальная стена, совершенно неприступная. Это только сатир может по ней лазать. А с бычьим телом ни единого шанса.

Дзынь-дзынь. Сумка и лысый все ближе. Крыс с Пупсом тоже.

Ну что ж...

Леха развернулся и рванул в глубь долины. К мертвенно светящимся тучам, к зеленым зеркалам озер...

— Куда это он?.. — опешил Крыс.

— Куда... За ним! — рявкнул Пупс. — Не уйдет!

Посмотрим, уроды!

Леха бежал, дальше и дальше.

Слева уже первое озеро. Над головой тучи. Все вокруг наполнило мертвенно-зеленое свечение. Кажется, сам воздух здесь светится...

И бежать стало труднее. Здесь щебенка была почти как галька. Словно по стеклянным шарикам бежишь. Правое копыто поехало в сторону, нога подогнулась... Леха рухнул на колено и зашипел от боли.

Черт возьми! Так ведь можно и ноги переломать!

— В стороны! — крикнул Пупс. — Расходитесь в стороны, и за ним! Шире, чтобы к проходам не вырвался! Проходы... Перекрывайте проходы, перекрывайте!

Леха поднялся и, оскальзываясь, побежал дальше. Сквозь это скопление озер, под этими тучами — дальше, дальше! На тот край долины...

Зеленые зеркала озер тянулись справа и слева, там и тут. У берегов вода темнее, а к центру все ярче, ярче... Там из воды выступают купола медуз, раскинувших по поверхности ножки, как морские звезды.

Сзади бухали тяжелые ботинки игроков. Еще далеко, но быстро нагоняют. Они могут бежать по этой проклятой щебенке гораздо быстрее, черт бы их побрал!

Надо прибавить. Хоть чуть-чуть. Быстрее, быстрее!

Мимо всех этих озер, полных изумрудных медуз. Дальше, дальше! Туда, где раскорячились стальные дубы.

Если пройти через Блиндажный лес... за ним ведь будет пустыня, верно?

Только бы дубы росли не слишком густо! Только бы удалось между ними продраться!

Щебенка выскакивала из-под копыт, Леха то и дело оступался. Но лес — вон он уже, рукой подать. Иззубренная черная полоса совсем рядом.

Вокруг уже последние озерца. Зеленоватое свечение в воздухе все слабее и слабее — почти все тучи остались позади.

Приятно вырваться из этого мертвенного света. Жаль только, что впереди совсем темно. Что там, между стволами дубов, — ни черта не разглядеть!

Но щебенки там быть не должно. Ведь кабаны приспособлены к этому лесу, а у них-то копыта снизу вообще изогнуты, как ладошки. По щебенке в долине кабаны бегали как пьяные, зато в лесу шустро передвигаются. Как за первые деревья ныряют, так словно их попутный ветер подхватывает. Значит, нет там щебенки...

Нависшие стволы скрыли месяц, стало еще темнее. Леха оглянулся.

Пупс и Крыс быстро нагоняли, но метров восемьдесят до них еще есть. Ядовито-зеленое свечение озер превратило их в двух разлагающихся зомби, упрямо бредущих за своей целью. Так и будут неотвязно преследовать, чтобы ни происходило. До самого конца...

Лысый бежал левее. Блокирует путь к южному проходу в стене?

Ну-ну.

Леха развернулся и двинулся дальше. В лес...

Замешкался на миг. Впереди темно-темно. Верхушки стволов серебрятся под светом месяца, но здесь, внизу, стволы едва угадываются в темноте. Ладно!

Леха шагнул вперед...

И встал. Под ногами больше не было щебенки. Вместо нее слежавшийся песок, как по ту сторону стены, на краю пустыни. Ну слава богу! Хоть что-то хорошее!

И пахло здесь... Воздух свежий и какой-то... Как над родником, выложенным кремневыми камешками.

Хороший знак! Прорвемся!

Леха рванул в темноту, обходя первый ствол. Теперь мимо второго ствола... Рогом бы ни за какую ветку не зацепиться...

Копыто клацнуло обо что-то железное, словно в песке валялся железный прут. Да только нет времени выяснять, что там! Дальше, быстрее! Леха сделал еще шаг — и зашипел от боли.

Передняя нога скользнула по еще одному железному пруту, но на этот раз не уперлась в песок, а ухнула вниз. Сантиметров на двадцать, в небольшую ямку. Копыто провалилось туда, а Леху по инерции несло дальше. Кость над самым копытом уперлась в край ямки, ногу взяло на излом. Леха стиснул зубы, чтобы не взвыть от боли.

Вашу мать! Да что же здесь такое?!

Перенес вес на левую переднюю, останавливаясь. Чтобы осторожно вытащить из ямки правую ногу... И тут левая нога скользнула по песку, под копытом зазвенело что-то железное, выступающее из земли. И копыто соскочило с нее дальше. В еще одну ямку.

На этот раз Леха взвыл от боли. Левую ногу заломило еще сильнее, чем правую! О господи, да что же здесь такое...

Сзади грохнул выстрел. Что-то завизжало, рассекая воздух. Все выше и выше. И наверху, далеко над вершинами дубов, вдруг затрещало и зашипело. Все вокруг залил ослепительно-белый, режущий глаза свет. Осветительная ракета.

А ноги угодили в эти ямки, как в капкан. Леха рухнул на колени, тяжелое тело заваливалось вбок — и обе передние ноги ломало еще сильнее...

Леха взвыл в полный голос, но все-таки удержался. Растопырил задние ноги, приседая. Перенес на них вес. Теперь потянуть тело назад...

Есть! Смог выпрямиться.

Леха выдернул из ямки правую ногу, потом левую. И быстро шагнул назад, на слежавшийся песок. Ровный и надежный.

Господи, да что здесь такое-то, между деревьями?!

Осветительная ракета повисла где-то высоко-высоко, медленно смещаясь дальше за лес. Ее отражения в зеркальных стволах — ослепительные злые солнышки — резали глаза. Резкие тени от стволов и ветвей...

Все это скользило, вращаясь... Но все же можно разглядеть, что под ногами. Песок, а из него выступают изогнутые металлические трубы, словно переплетения корней. Блестящие, идеально гладкие. Хуже любого льда, да еще и круглые...

Чем дальше в лес, тем их все больше, а песка все меньше. Шагах в десяти — сплошная паутина из труб-корней, между которыми даже песка нет, лишь зияющие провалы...

— Вон он! Вон!

Леха сглотнул — в горле вдруг стало сухо-сухо, хотя кровавой жажде еще не время, — и обернулся.

Ракета завалилась за лес, тени от дубов упали темными кольями далеко к озерам. Самые длинные наткнулись на ядовито-зеленого Пупса, правее от него Крыс. Блокирует прорыв туда? Чтобы не ушел к северному проходу?..

И к южному не уйти. С той стороны лысый. Он еще далеко, через пару озер. Бежит не очень быстро, из-за своей тяжеленной сумки. Но все же быстрее, чем можно бежать в бычьем теле по этой щебенке...

Мимо них не прорваться, успеют перекрыть путь.

Разве что...

Леха поглядел под ноги. На слежавшийся песок. Следы от копыт отпечатались четко, но совсем неглубоко.

Да, по этому песку можно бежать куда быстрее. И этот песок тянулся полосой вдоль кромки леса...

Леха еще раз взглянул вправо. Крыс уже почти вышел к лесу слева. По полосе песка мимо него уже не успеть, раньше перекроет.

А если влево... Лысому до леса дальше, да и тащится он куда медленнее со своей сумкой...

Леха развернулся и помчался влево. Едва не чиркая левым рогом по стволам, но прижимаясь к самым деревьям. Чтобы под копытами был этот ровный и жесткий песок...

— К лесу, к лесу! — заорал Пупс лысому. — Закрой его! Быстрее!

Ну уж нет, ребятушки! Не успеть вашему лысому!

Песок звенел под копытами, чуть пружинил, но не сдерживал движений. Господи, удобно-то как! Леха стрелой мчался вдоль опушки. Да, это вам не предательская щебенка!

Пупс и Крыс остались за спиной, справа началось озеро. Между его берегом и лесом каких-то метров пять, никуда не свернуть. Только по прямой.

А за дальним берегом этого озера — лысый. Бежит к лесу, чтобы перекрыть выход с этой полосы... Не успеешь! Слишком тяжелая у тебя сумочка...

Первая осветительная ракета упала куда-то в лес, снова все накрыла темнота. И тут же сзади взмыла еще одна осветительная ракета. Засверкала в стволах дубов, отражаясь как в кривых зеркалах. Осветила полосу песка под копытами, лысого...

Дьявол, дьявол, дьявол! Он куда ближе к лесу, чем должен быть!

Сумки в его руках больше не было. Бросил где-то, чтобы не мешала бежать...

Леха зарычал, еще ускорился, но бесполезно — бежать быстрее бычье тело просто не могло. А справа все тянулось озеро. Остальные совсем мелкие, а это крупнее, черт бы его побрал! Метров пятьдесят позади, но впереди еще столько же...

И там уже нет прохода. Лысый добежал к лесу, развернулся и вскинул “бизон”.

— А ну стоять, сука!

“Бизон” полыхнул огнем, налетел грохот выстрелов. Пули вздыбили песок перед мордой. Леха крутанулся назад...

Но на другом конце этой полосы, ограниченной берегом озера и кромкой леса, уже стоял Крыс. Успел.

— Отбегался, падла...

Осветительная ракета упала в воду, яростно зашипела и потухла. Опять темно, только мертвенное свечение от озер, отражающееся в тучах...

— Не стрелять! — крикнул Пупс. — Спокойно! Теперь уже никуда не денется, сука... Отбегался.

Леха закрутился на месте.

Господи, да неужели же нет выхода?!

Сзади черная стена леса, в который не войти. То есть войти-то можно, но только на три-четыре шага. Чтобы переломать ноги и остаться неподвижным. Беспомощным. Целиком на волю и усмотрение этих сволочей...

Слева лысый.

Справа Крыс. Вон и Пупс, добегает к нему... Неутомимый зомби, зеленоватый от разложения...

А впереди — озеро. Ядовитая вода да медузы, светящиеся этим мертвенным светом...

Только со светом что-то не так. Леха развернулся к берегу озера. Уставился на воду.

Это озеро светилось не везде. Справа зеленели медузы, слева... А по центру — темная полоса. Узкая темная полоса. Кажется, там тоже вода, но если медуз там нет...

Им хватило бы и двадцати сантиметров воды, чтобы распластаться по поверхности, но медуз на этой полосе нет...

Леха сошел с полосы песка, прохрустел по щебенке и шагнул в воду. Ноги вошли по копыто. На следующем шагу ушли глубже... а дальше опять по копыто. Слой воды чисто символический, почти лужа!

Не веря самому себе — господи, неужели выпутаемся?! — Леха побежал, разгоняясь. По этой перемычке, едва прикрытой водой.

Зеленоватые зомби на берегу замерли, изумленно глядя, как бычок бежит по воде, аки по суху. Первым опомнился Пупс.

— Эй! Туда! Туда! — замахал он рукой лысому, указывая на дальний конец озера, на дальний конец перемычки, протянувшейся темной полосой через все озеро. — А ты там! — ткнул он Крыса на полосу между лесом и берегом озера.

Крыс бросился вдоль леса к началу перемычки, отрезая путь назад. Сам Пупс помчался вдоль берега в другую сторону — навстречу к лысому. Туда, где перемычка выходила на берег...

Леха бежал вперед, но никак не мог разогнаться. Чертова щебенка под ногами! Здесь она покатая, мелкая, почти галька. Да еще и скользкая от воды! Копыта разъезжались, Леха спотыкался на каждом шагу...

По берегу справа несся Пупс.

По берегу слева летел лысый.

И оба обгоняли, все дальше и дальше... Ничего, ничего! Еще есть шансы! Им ведь надо еще оббежать озеро и встретиться там, где перемычка выходит на берег. Это еще несколько лишних десятков метров для них...

Леха еще прибавил, не жалея суставов. Оскальзываясь, от боли в суставах стиснув зубы, — но вперед, вперед!

Можно успеть! Пока еще можно успеть выбежать на берег раньше, чем они там сомкнуться. Потом дальше, между озерами... До южной расщелины в стене не так уж далеко, и теперь этот проход никто из них не блокирует... Можно успеть! Надо лишь...

Мир закувыркался, колени обожгла боль. В морду ударила вода и тут же врезали камни, скрывавшиеся под ее обманчивым слоем...

Пошатываясь, как после нокдауна, Леха поднялся — но скорость уже потерял.

И время.

Пупс почти добежал к выходу с перемычки. Слева к нему спешил лысый. Все. Закрыли выход на берег.

— Ну все, теперь точно заперли! — сказал лысый. Ухмыляясь, изобразил, будто утирает пот со лба: — Уф!..

— Ага, — кивнул Пупс, не глядя на него. Глазами только на Лехе. — Только по ногам стрелять! Нет, и по ногам не надо. Я сам...

Леха оглянулся назад. Там бухал по воде Крыс. Добрался до входа на перемычку и медленно двинул по ней. Уже не спеша.

Да, вот теперь точно все...

Сам себя запер на тонком перешейке посреди озера. Справа, слева — вода, полная ядовитых медуз, мертвенно-зеленая. Свет наполнял и тяжелые тучи над головой.

Клубятся совсем низко — словно потолок, который вот-вот обрушится. Совсем близко, кажется только руку протяни...

Леха вздрогнул и помотал головой, сбрасывая оцепенение и безысходность.

Тучи... Совсем низко...

Нет, сволочи! Еще не все! Мы еще подеремся!

Леха внимательно поглядел вперед.

Пупс вошел на перемычку и, шлепая по воде, медленно приближался.

— Убежать хотел, засранец? От нас не убежишь...

Но Леха смотрел не на него. К черту этого ублюдка! А вот остаток перемычки... Едва скрыт водой. Местами камешки выглядывают из воды, и здесь может быть...

...Разряд молнии — и женское тело, выгнувшееся дугой, раскинувшее в стороны и руки, и ноги, словно распятое на невидимом кресте и вздернутое вверх над землей...

...Ну же! Хотя бы один одуванчик! Есть?!

Хотя бы один гребаный стальной одуванчик, бога в душу его папашу-генетика!

— Что, падла? Смелость-то кончилась, а? А ты знаешь, что мы для тебя в сумочке припасли?

Леха глядел на косу, но кроме камней...

Нет тут ничего. Ни одуванчика, ничего. Ни-че-го.

Ноги предательски задрожали, но Леха заставил себя поднять глаза на этого ублюдка.

За ним потихоньку подтягивался лысый. А Пупс двумя руками взялся за “бизон” и вытянул его перед собой, как пистолет.

— Но это, конечно, не сразу... — вещал Пупс, закрыв один глаз, чтобы удобнее прицеливаться. — А сейчас мы тебе пока одну ножку отстрелим, чтобы ты больше не рыпался...

“Бизон” грохнул, Леха дернулся — зная, что это бесполезно...

Но пуля не попала в ногу. Расколола щебенку у самого копыта, осколок камня больно мазнул по шкуре.

— Мажем, — ехидно заметил лысый.

— Ничего... — отозвался Пупс, опять прицеливаясь. — Натренируемся. Ты лучше скажи, где сумку бросил? Сейчас лапку этому отстрелим и туда потащим... Поразвлекаемся, пока из него душа наружу не полезет. Но вылезти ей сразу, паскуде, мы, конечно, не дадим, — бормотал Пупс, все прицеливаясь. — А поставим-ка мы ему шашку тола на затылок, с таймером на пять минут, а сами к проходам... Он тут заново вылупится, а мы его еще раз отловим и опять одну лапку...

Его левый глаз зажмурился сильнее, и Леха почти почувствовал, как где-то в темноте на спусковом крючке “бизона” напрягся его палец...

Все...

— Эй! — заорало за спиной.

Крыс вопил так, словно его резали. Леха начал рефлекторно оборачиваться на этот крик...

Но так и не обернулся. Глаз поймал какое-то движение за спиной лысого, а в следующий миг через эту лысую голову что-то перелетело.

Стукнулось о щебенку под ногами у Пупса, металлически лязгнув. Подскочило, упало чуть дальше и покатилось по камням.

Темная штука размером с кулак. С рублеными боками, с рычажком на боку...

Раз! — начал отсчет кто-то внутри головы, вбитый туда за годы тренировок...

— Ложись! — заорал Пупс.

Он дернулся назад, но тут же крутанулся на каблуках вбок и бросился в воду. Лысый уже прыгал в воду, только в другую сторону от перемычки...

Леха тоже дернулся к воде — это единственное спасение...

Но какая-то мысль вклинилась в голову, не давая этого сделать. Странная, но важная. Леха, уже почти завалившись вбок, уже почти оттолкнулся, чтобы со всей силы прыгнуть в воду, — но замешкался.

На берегу озера стоял сатир и яростно блеял — оратор, которого все отказались слушать. Выпрямившись во весь рост, он все блеял, а маленькие ручки взметнулись над головой в каком-то странном непристойном жесте. Левая рука сжата в кулак, но не очень туго. А сбоку, в дырочку между согнутыми пальцами, он впихивал и выдергивал указательный палец другой руки, как шомпол в ствол ружья...

Два! — отсчитало в голове...

Пупс и лысый рухнули в воду, выбросив целый фонтан брызг. И надо тоже в воду, за ними, потому что замедлителю гранаты осталось меньше секунды...

Но Леха стоял, не двигаясь. Замер, как подвисший компьютер.

В голове никак не стыковалось: мужики бухались в воду, им до сатира дела не было, но тот все яростно блеял и совал палец в кулак. И совершенно не собирался прятаться от взрыва...

Граната перестала катиться по камням. И теперь, когда она замерла, достаточно одного взгляда, чтобы все понять. Даже с трех метров.

Леха рванул вперед, прямо на гранату.

Три! — досчитала какая-то часть мозга.

Рефлексы вопили, что так нельзя, что надо в сторону, что надо на землю, — но Леха проскочил над гранатой, подставляя беззащитное брюхо...

И ничего не случилось. Предохранительного кольца в этом зеленоватом полумраке, конечно, не рассмотреть — но это и не нужно. И так ясно, что оно там. Рычаг-то прижат к корпусу!

Леха промчался над гранатой и понесся дальше по перемычке. Оставляя позади и Пупса, и лысого, и...

Из-за спины ударила очередь. Крыс все-таки среагировал.

Но слишком неточно. Фонтанчики воды взметнулись далеко справа. Даже не понять, по кому целился, — может быть, и по сатиру.

Леха вылетел на берег, и справа присоединился сатир. Скакал рядом, размахивая ручками. Он все что-то вопил, но движок игры не давал ему выговаривать слова. Игроки слишком близко.

Да и без его воплей все понятно: быстрее вперед, к стене и проходу в пустыню!



Скальная стена...

Господи, да сколько же до нее еще?! Леха поднял голову — ну где ты, черт бы тебя побрал?! — и тут же споткнулся, рухнул на правое колено. Зашипел от боли.

Сзади коротко простучал “бизон”, пули раскололи камни правее. На этот раз совсем близко. Пупс и Крыс быстро нагоняли. И скоро...

— А-а!.. — почти зарычал сатир, от досады всплескивая ручками. — Вставай!

Мог бы бежать быстрее, уже давно спрятался бы где-нибудь за камнями — но он упрямо подстраивался под Леху.

Вот и теперь. Ухватил за правый рог и, тужась, потянул вверх своими крошечными ручонками, словно и вправду мог поднять бычью тушу весом под две тонны.

— Вставай, зараза! Быстрее!

Леха поднялся и пошел дальше, разгоняясь. Побежал. Чертовы камни так и норовили вылететь из-под копыта, едва перенесешь на него вес...

Снова простучал “бизон”, пули ударили под ноги, с визгом срикошетили вверх перед семой мордой.

— Уходи! — бросил Леха. — Догонят.

Игроки уже совсем близко. Лязг подкованных сапог пробивается даже через топот собственных копыт. “Бизоны” для прицельной стрельбы не предназначены, но тут уж почти в упор получается. Каких-то метров сорок...

— Слюни подбери! — рявкнул сатир. — Сал-лага... Прорвемся!

Неуловимым движением он пригнулся, подхватив с земли камень — так быстро, словно и не наклонялся. Пробежал рядом с Лехой еще пару шагов — и вдруг остановился. Обернулся назад — как-то лениво, медленно, будто на показ, — стиснул правой рукой верхушку камня, словно свинчивал колпачок или что-то срывал. Старательно замахнулся и швырнул назад. В набегающих игроков.

— ...жись! ...землю! — донес ветер два голоса.

Сатир уже несся дальше. Леха тоже не переставал работать ногами. Скосил глаза на сатира. На боку у него болталась натуральная граната. Мог бы и ее швырнуть. Нашел время, чтобы экономить, коробочка! А если заметят, что это не граната была?!

— Быстрее, быстрее! — прошипел сатир.

— И так уже... — прошипел Леха. Камни так и норовили вылететь из-под копыт.

— Сука! — донеслось сзади, и в голосе Крыса звучала самая искренняя обида. — Да он камень бросил, падла!

Загрохотало — длинно, зло, от души. Пуль двадцать. Засвистело над головой, ударил сноп искр из камней справа, впереди, еще, еще...

Леха вжал голову в плечи, не переставая работать ногами. Напрягает, но не опасно. Слишком далеко. Отстали, пока валялись на земле.

Но ненадолго... Топот за спиной все отчетливее.

Леха бежал, как мог, — вон уже скальная стена! Можно даже щель рассмотреть. Метров двести до нее...

Опять загрохотал “бизон”. Свистнуло над головой, чиркнуло по броневому наросту на боку — и...

Даже не почувствовал удара, но задняя левая нога словно пропала. Стала чужой. Подогнулась, отказываясь держать вес. Леха со всего ходу рухнул на камни и проехался по ним, обдирая живот.

Взвыл от боли. Бычья аватара издала рев, от которого заложило уши.

— Да чтоб тебя!.. — зашипел сатир, стиснув кулачки и тряся ими над собой от избытка эмоций. — Вставай! Совсем чуть осталось!

Обернулся назад, замахиваясь.

— А, клоун хренов?! — тут же откликнулся Пупс. — Ну, давай сюда свою пустышку, козел!

Снова загрохотал “бизон”. Пули секли искры под самыми копытами сатира. Он запрыгал, как на углях стоял, но все же извернулся и швырнул подарочек. И пригнулся.

— Вперед! — рявкнул Пупс. — Опять пустышка!

— Да ясно...

Лязг сапог о камни — и взрыв.

Ударил по голове, как молоток, хоть и в нескольких десятках метров позади. Тугая волна окатила круп.

Леха попытался подняться. На трех ногах. Похоже, заднюю левую всерьез перебило...

Рядом вставал сатир. Оглянулся назад и досадливо сморщился.

— Вот ведь броней затарились, лоббисты гребаные...

Леха оглянулся.

Граната взорвалась где-то между ними — Пупса и Крыса швырнуло в разные стороны. Но не убило.

Пупс перевернулся с живота на спину, сел, очумело оглядываясь. Вполне живой и целый, лишь нимб над головой налился тревожным оранжевым цветом, да бронежилет больше не выглядел с иголочки. Чистенькая зеленая парусина, аккуратная и ровная, будто выглаженная, теперь превратилась в изорванную тряпку.

Крысу досталось больше, его нимб стал красным... Но ведь все еще есть, не рассыпался кровавым фейерверком! Черт бы побрал их бронежилеты!

— Да давай же, твою мать! Вставай! — Сатир уже тянул Леху дальше.

Приволакивая заднюю ногу, Леха захромал к скале. Медленно, до ужаса медленно!

Но сзади тоже не летели ветром. Там матерились и топтались почти на одном месте. Искали выбитое взрывом оружие, содранные с пояса запасные обоймы...

Вот и расщелина.

Леха остановился, пропуская вперед сатира — он бежит быстрее, так пусть идет впереди. Если догонят, хоть сможет убежать. А то запрет его крупом, если пойдет сзади...

— Давай, чего встал! — рявкнул сатир. — Пошел отсюда!

— А ты?..

— Пошел отсюда, говорю!

Сатир подтолкнул, но Леха не пошел. Все стоял, пытаясь рассмотреть за этими глазками то, чего раньше не рассмотрел.

— Спасибо.

— Спасибо... — процедил сатир сквозь зубы. — Твое спасибо в карман не положишь и в стакан не нальешь! В следующий раз лучше меня слушай, а свою пасть меньше разевай! Предупреждал же: никому ни гу-гу, никому, за что попал! А-а, что теперь!.. — он от души махнул на Леху ручонкой. — Ну все, пошел! Не для того тебя вытащил, чтобы ты им опять попался!

Крыс уже нашел свой “бизон” и теперь стоял, поглядывая то на Леху с сатиром, то на шефа — нетерпеливо. Пупс зажег фонарик и крутился на одном месте, что-то отыскивая среди камней.

— А ты? — спросил Леха.

— А я на скалу! Черта с два они меня там достанут. Да и тебя прикрою, камешки в них покидаю, пока они по расщелине попрутся.

— А если начнут медуз вылавливать?

— Не начнут! Они по твою душу пришли. Да и откуда им знать про медуз... Первый раз здесь. Вон, скины выбирают, как сопливые малолетки...

Пупс наконец-то нашел, что искал. Закинул “бизон” за спину, подтянул рукав на левой руке и что-то воткнул себе в руку. Нимб над его головой пожелтел, налился ярко-зеленым и стал темнеть, истончаться...

— Ну все, легкой смерти! — сатир хлопнул Леху по крупу, подталкивая.

— Легкой смерти...

Леха еще раз признательно покосился на сатира. На скалу-то он залезет, да. И все-таки не хотелось бросать его тут одного...

Леха вздохнул, шагнул в расщелину...

— Эй, стой!

— Что? — обернулся Леха.

А глаза сами собой нашли игроков. Теперь уже Крыс вкалывал себе что-то, и его нимб стремительно зеленел. А над головой Пупса нимба вообще уже нет. Жив и здоров на все сто процентов. А метрах в ста за ним, в зеленоватом свечении озер, бежал лысый — зомби с сумкой, где клацает железо. И даже здесь, у самой расщелины, от этого клацанья мороз по коже...

— Ты кому рассказывал, за что сюда попал? — спросил сатир. — Клыку, тому борову с кольцом, так? А еще кому? Девке своей пернатой рассказывал?

Леха мотнул головой.

— Нет.

— Точно?

— Точно.

Сатир прищурился, разглядывая Леху. Сплюнул сквозь зубы.

— Ты вообще улавливаешь, что шутки кончились? Что дальше будет не по-детски?

— Да точно! Только Клыку. Я думаю, это он им...

— Не надо тебе думать! — взорвался сатир. — Меня лучше слушай, и все! А думать тебе не надо! Думает он... Кто бы тебя научил, интересно...

Пупс и Крыс двинулись к расщелине, и сатир хлопнул Леху по крупу.

— Ладно! К вечеру эти раздолбаи выдохнутся и свалят в реал. Тогда возвращайся, дело есть. А теперь пшел отсюда, парнокопытное!

Он вскочил на выступ в каменной стене и легко пошел карабкаться вверх. Уже не сатир, уже расплывчатая тень между камней...

Леха втиснулся в расщелину и побежал, с хрустом выдирая броневыми наростами крошки из стен. На сатира надейся, а сам не плошай...

Полная темнота расщелины кончилась, и тут же налетел ветер. Поцеловал шершавыми сухими губами, резанул глаза крупинками песка, но Леха улыбнулся.

Свобода!

Здесь уже не догонят. Здесь для бычьей аватары раздолье...

Побежал прочь от стены, прислушиваясь к ночной тишине, тихому шуршанию ветра в ушах, шороху песка под копытами и тому, что позади. Как там, в расщелине? Продираются?

Один раз сорвался камень — высоко, с самого гребня скальной стены, наверно, — зацепив по пути вниз еще дюжину-другую. По расщелине прокатился дробный грохот, и еще долго прыгало эхо.

И все.

Ни выстрелов, ничего. Испугал их сатир?

Леха облизнул губы. Жажда потихоньку пробуждалась.

Надо быстренько к вышке, нажраться кровушки — Леха поморщился, но что делать, без этого тут никак — и быстрее в город. К Тхели.

А, черт! Тхели...

Леха покосился на плечо. Тускло мерцал броневой нарост. В мелких царапинах, покрылся налетом скальной крошки — это пока продирался в узкой расщелине, — и только. Дракончик остался на трупе прошлой аватары. Где-то возле первого прохода, если еще не разложился.

А без дракончика... Рассмотрела она его прошлой ночью?

Может быть. Очень хотелось бы в это верить.

А если нет? С ней же не заговоришь просто так, словами-то ничего не объяснишь... Ч-черт!

Леха повернул и побежал на юг. Туда, где скальная стена переходила в Изумрудные горы.

И встал.

Месяц где-то за скальной стеной, если еще не свалился за горизонт. Здесь только звезды вверху, света совсем немного. Но теперь, когда прямо мордой уткнулся...

На идеально ровном, зализанном ветром песке — цепочка следов, сбегающих с дюны куда-то в темноту. Леха повел мордой, продолжая их, пусть и невидимые...

К скальной стене. Забирая наискось, куда-то к расщелине. Откуда только что вылез.

Лысого следы?

Хм... Неужели от самого города на своих двоих топал?

А те двое, Пупс с Крысом? Их следы где? Не поделились же они у самого города, чтобы топать через всю пустыню к двум разным проходам?..

Леха прошел по следам вверх. Перевалил гребень дюны — и от досады зашипел сквозь зубы.

Метров на двадцать ниже гребня, в этой безлунной темноте это довольно много, но тут трудно не заметить. Два черных следа, сплошных, с канавками песка по краям. Рельсами протянулись с юга на север.

В одном месте пошире, и оттуда-то и шли следы лысого. Притормаживали, чтобы высадить его? А потом разгонялись...

Лысый потопал к этой расщелине. А Пупс с Крысом понеслись на машине к северной?

Леха медленно обернулся к стене. Черная полоса над горизонтом, где нет ни одной звездочки. Где-то там и расщелина...

Но ни отблесков фонарика оттуда, ни звуков. Ни разрывов, ни выстрелов, ни криков. Ничего.

Может быть, это потому, что сатир не дал им пройти через эту расщелину.

А может быть, не так уж они и рвались, выйти в пустыню именно здесь. Должны понимать, что по песку они его на своих двоих не догонят. Может быть, сразу пошли к тому проходу, где оставили машину.

Черт бы их побрал вместе с их машиной!

Леха от души врезал копытом в песок и помчался на юг.

Сколько им идти от одной расщелины до другой? Потом вдоль стены, пока не уткнутся в его следы. И...

Черт, черт, черт! Форы не так уж и много, минут десять от силы!

Леха несся вперед.

Копыта стучали в песок, а в ушах завывал ветер. Вдруг взвыл громче...

Леха крутанулся и встал, вглядываясь в темноту позади. Но лучей фар не видно.

Ветер в ушах стих. Всего лишь ветер, не шум мотора.

И все равно все тело била мелкая дрожь.

Не от страха сейчас — с чего бы? Нет, это другое. Химическое эхо того, что случилось по ту сторону стены, в Кремневой долине...

Здесь игра, здесь виртуальная бычья аватара. Увечья, нанесенные здесь, ничего не стоят — но боль-то реальная. Шок. И встряска тела — реального тела, которое где-то в кресле в центре Москвы... Мозг реагирует на этот шок. И заставляет реагировать тело. В кровь — реальную кровь — хлынул адреналин, врубая организм на повышенные передачи...

Теперь опасность прошла, адреналин прогорел, но осталась переполненная гормонами кровь. Перегретый, стучащий заклепками организм, никак не успокаивающийся, все не приходящий в норму...

Знакомое мерзкое чувство. Адреналиновое похмелье.

Леха стиснул зубы и побежал на юг.

А ветер издевался. Шумел в ушах, шуршал песком, налетал тревожными порывами, заставляя замирать и вслушиваться...



Черная полоса над горизонтом поднялась выше, распалась на иззубренные шпили и провалы. Скальная стена переходила в Изумрудные горы.

Леха пробежал по впадине между дюнами, начал взбираться на очередную. Последнюю, наверно. Гнездо гарпий уже близко...

И крутанулся назад. На новый звук, что вплелся в привычный шум в ушах...

На этот раз не просто шум ветра! Нет, не просто...

Леха замер, широко раскрыв глаза, — да только все равно ни черта не видно. Темно, хоть глаз выколи.

Лишь еле угадываются собственные следы в ровном, как гладь моря, песке. Метров на десять... Потом темнота скрывает все. Лишь темнеет хребет дюны, проглотивший кусок звездного неба.

С выключенными фарами подобрались, сволочи?

Только как же они по следам-то шли тогда, без света...

Леха шире открывал глаза, вслушивался в свист воздуха, но... С какой стороны приближается звук?

Чертовы дюны вокруг, плодящие эхо за эхом! Звук наваливается со всех сторон. Кружится вокруг тебя. Будто бы вообще сверху идет...

Закрывая звезды, скользнул кусок тьмы, Леха шарахнулся в сторону — но это была не машина.

Что-то стукнулось в песок, побежало, хлопая крыльями. Гарпия.

Но не Алиса, а другая. Та черная.

Леха раздраженно выдохнул. Ч-черт... Вот ведь напугала-то! Патрулирует она тут, что ли? После вчерашнего решили дозор выставлять?

— Привет, — буркнул Леха и засеменил дальше.

— Стой, — бросила гарпия.

Голос хриплый, грубоватый. И двигалась она... Леха поморщился. Бывают девочки, что любят синие джинсы в обтяжку, чтобы лучше попкой вилять, но есть и такие, что предпочитают грубые черные, мужского фасона.

— Что? — нахмурился Леха.

Гарпия подошла ближе. Походка такая же, как голос. Твердая, тяжелая. Мужицкая.

— Стой... — тихо повторила гарпия, почти шепотом. Оглянулась.

О черт... Опять?!

Леха проследил за ее взглядом — в темноту, куда-то к скалам, ничего не рассмотреть — и пригнулся к песку.

— Он?.. — спросил тоже шепотом. — Опять он?

— Не он, ты.

— Я?..

— Да, ты! Зачем пришел? Улыбок захотелось? Тепла доверчивого?

— Э-э...

— Покомандовать? Значительность свою почувствовать?!

— Я... — начал Леха, но гарпия выстреливала слова как из пушки:

— Что ты ей наврал? Что поможешь выбраться отсюда?

Леха открыл рот, но гарпия опять не дала ничего сказать.

— Ну да, сейчас она расцвела, как цветок. Собирай горстями ее радость и доверчивость! А ты подумал, что с ней будет потом? Когда ты сгинешь без следа, а она останется тут одна, с разбитым сердцем и лохмотьями надежд?

— Подожди... Я...

— Не смей врать!!! — зашипела гарпия. — Не смей врать... мне! Я вас всех насквозь вижу! Наплетете с три короба, и в сторону! — Она надвинулась на Леху. — Уходи! Уходи сейчас, пока не поздно! Сейчас она еще выдержит. Не пытай ее больше, сволочь! Уходи!

— Но...

— Никто отсюда не выбирался! Никто, понимаешь? Брось эти сказки! Если хочешь обманываться, обманывайся — только ее не пытай ложной надеждой, сволочь! Если ты...

В темноте зашуршали крылья, и гарпия замолчала. Окатила Леху взглядом, полным презрения и ненависти, и шагнула в темноту.

На песок упала Алиса. Пробежалась, хлопая крыльями и гася скорость.

— Лешка! — радостно выдохнула Алиса, чуть хрипловатым после сна голосом. — Ты!

В стороне пробежала по песку черная гарпия, оторвалась от земли, заложила вираж в темноту.

Алиса покосилась на шум крыльев и нахмурилась.

— А... а что тут у вас было? — Алиса поглядела на Леху и еще больше нахмурилась. Смущенно закусила краешек губы. — Олька тебе нотации читала?..

Леха неопределенно дернул головой.

— Леш, не обижайся на нее. Она... ну...

Алиса замялась, подбирая слова, а потом и вовсе замолчала, уставившись на Леху.

— Леш?.. Что-то случилось?

Под ложечкой предательски заныло, ноги опять мелко-мелко задрожали. Леха выдавил улыбку.

— Да нет... Так, пустяки...

— О господи... — Алиса обошла сбоку. Присела, коснулась броневого нароста на плече. Свежего и без всякого дракончика. Вскинула глаза на Леху. — Ночью?.. Кто это был?

Леха с трудом удержался, чтобы не отвести взгляд.

Да, в ее глазах был огонек надежды — на самом-самом верху. А за ним...

— Это из-за Тхели? — почти прошептала Алиса. — Да? В городе? Там ничего не све...

— Эй, эй, эй! — оборвал ее Леха. Заставил себя улыбнуться шире, хотя это было и непросто. — Ну-ка отставить паникерские настроения! На ночь одну оставил, и вот пожалуйста...

Кажется, на этот раз получилось.

Алиса опустила глаза и смущенно улыбнулась.

— Ну да... Вот такая я вот пугливая... — Она дурашливо шмыгнула носом, изображая маленькую девочку.

Леха рассмеялся — на этот раз от души. Вот только холодок под ложечкой никуда не делся...

— Все будет хорошо, Лис.

— Ага. — Алиса вздохнула и дурашливо кивнула, этак совершенно покорно. Ну разве может слабая женщина спорить, когда мужчина говорит, что все будет хорошо?

Слишком уж дурашливо. Как будто боялась, что если перестанет шутить, то... Леха дернул головой, отгоняя предательскую мыслишку.

— Ты в город сейчас? — спросила Алиса.

— Да. Только... — Леха замялся. Повернулся к Алисе плечом. — Нарисуй мне дракончика еще раз, а то...

Страх в ее глазах никуда не делся. Лишь затаился за дурашливыми искорками — на время. А теперь опять вырвался. Холодный, вязкий страх. Почти отчаяние...

— Ты же говорил, она видела... — ее голос задрожал.

— Видела. Но на всякий случай... Мало ли...

— Леш, что случилось?

— Да ничего, Лис... Так, мелочи...

— Лешка, не партизань! Что случилось? Леш!

— Да все нормально, Лис. Ну правда. На игрока в темноте напоролся случайно...

— Правда? — Она ловила его взгляд.

— Лис... Ну!.. — Леха примиряюще рассмеялся. — Ну ладно тебе... Ну из мухи слона, честно слово. Ну правда ничего особенного...

— Честно-честно? — В ее голосе появились дурашливые нотки маленькой девочки, до ужаса доверчивой.

— Честно-честно, — в той ей сказал Леха.

И выставил правое плечо.

Алиса провела по броневому наросту крылом, счищая каменное крошево. Заскрипела кончиком пера, вычерчивая в броне канавки. Ее равномерные движения успокаивали, убаюкивали.

Конечно, все вокруг — всего лишь движок, и все же... Словно она рядом.

Леха закрыл глаза. Так не видно аватар. Лишь касания по плечу. И словно чувствуешь тепло ее рук...

— Странно получается... — сказала Алиса.

И даже с закрытыми глазами почти чувствуешь ее мягкую улыбку.

— Что? — тихо пробурчал Леха, не открывая глаз.

— Ты для меня Тхели ищешь, а я тебя бритвой. Режу и пилю. В самом прямом смысле... — И вдруг посерьезнела. — Не больно?

— Нет, — мотнул головой Леха.

Больно? Вот уж что угодно, только не больно... Через броневой нарост касания становились мягкими и приятными. Как и ее голос... И слова. И то, как легко с ней...

Леха вдруг сообразил, что улыбается. Совершенно по-дурацки, наверно. Но ничего с собой не поделаешь — хорошо!

Просто стоять здесь.

Чувствовать ее касания...

Как закрыть глаза и подставить лицо солнцу, выглянувшему из туч посреди серой промозглой зимы... Или ласковая кошка, вспрыгнувшая на колени и сыто урчащая...

Дьявол! Как же мог забыть!

Леха крутанулся назад, широко раскрыв глаза.

— Ой! — Алиса отдернула крыло и отшатнулась. — По шкуре царапнула? Леш, извини, я...

Леха вглядывался назад — но там только темнота.

— Очень больно?.. Какая же я... — Алиса закусила губу. Потом поглядела, куда смотрел Леха.

В темноте тихо выло, но мотор ли это машины...

— Леш?..

Леха облегченно выдохнул. Нет, не двигатель. Просто ветер. Чертов ветер!

— Леш? Что там?

— Да так... — Леха обернулся к ней. Улыбнулся. — Показалось.

Но Алиса глядела очень внимательно.

— Леш, у тебя правда все нормально? — Она осторожно положила крыло ему на бок. Нахмурилась. — Ты прямо дрожишь весь...

— Когда кажется — это заразно? То мне, теперь вот тебе, — улыбнулся Леха.

— Нет, ты правда как будто дрожишь...

— Ну Лис, ну... — Леха устало рассмеялся. Выдумала, тоже...

Да только теперь этот трюк не прошел.

— Леш... — Алиса смотрела очень серьезно. — Что-то случилось, да? У тебя что-то серьезное стряслось?

— Да ну! Ну Лис, ну что со мной может случиться? На вот, рисуй! — Леха повернулся боком и выставил плечо. — А то Тхели раньше сойдет с ума от поп-музыки...

Алиса вздохнула, но послушно опустила глаза на плечо. Заскрипела кончиком крыла по броне.

Касания через нарост становились мягкими. Все как прежде...

Только теперь Леха стоял, не закрывая глаз. Изо всех сил пытаясь унять нервную дрожь и вглядываясь в темноту на севере. Вслушиваясь, что несет ветер...


***


Ночь и темнота, только звезды высоко над головой.

Темные гребни дюн навстречу — гребни, гребни, гребни... И уже словно не ты взбираешься на них, а они накатывают на тебя. Поднимают на волну песка, а потом бросают в темноту и снова поднимают...

Скальная стена осталась далеко позади, но и вышка еще не близко. Ходу еще на час, если не больше, а время...

Опаздываем! Опаздываем, черт возьми!

Прошлой ночью в это время нефтяники уже отправились из этого мира в самый реальный из миров, а во рту был вкус крови. Солоноватый и мерзкий, но зато жажды не было и в помине. И была сладкая уверенность, что о жажде можно забыть по крайней мере на сутки...

Теперь эти сутки позади. А сутки — это тот срок, который учитывает движок игры при расчете жажды. Сатир говорил об этом, но тогда было не до того...

А он говорил. Что бык должен убивать несколько человек в сутки, но это еще не все. Несколько человек в сутки — это грубое условие в настройках. А есть еще и тонкие.

Функция быка — отлавливать одиноких путников, идущих через пустыню. Чтобы игрокам в пустыне жизнь медом не казалась, чтобы не заскучали. Для этого бык должен бегать целый день по пустыне и ловить их. Убивать, пить кровь и снова бегать. И искать, искать, искать. Целый день. С монотонностью часового хода. Поэтому в расчете жажды каждое убийство учитывается ровно двадцать четыре часа. Прошло больше — и суточный счет убитых уменьшается. Лови следующего.

Это не страшно, если убивать игроков равномерно в течение дня. Жажда возрастет не сильно, едва наметится. И даже если вообще перестать убивать, жажда будет возрастать постепенно. Как в тот чертов день, когда оказался здесь. Тогда жажда пробуждалась несколько часов...

Сатир говорил это все — но тогда было не до сатира! Какое дело до этих тонких настроек движка, если надо быстрее напиться на все сутки вперед и скорее мчаться в Гнусмас, чтобы найти там Тхели!

Тогда было не до сатира. Но вот теперь...

Суточный срок закончился сразу по всем нефтяникам. И где-то в глубинах этого чертова движка какой-то параметр скачком перешел из нормального показателя в непозволительно низкий.

Жажда навалилась скачком. Резко и беспощадно.

Господи, как же хочется пить...

Губы ссохлись. Не губы — а два колючих сухаря. И даже не облизнуть — чем? Шершавым ломтем пемзы, в который превратился язык? И боль в горле, при каждой попытке сглотнуть слюну, которой нет. Как наждаком по глотке...

И жажда все наваливалась. Выжимала тело, высасывала последние крохи влаги. Сколько еще до этой чертовой вышки?! Только бы не промахнуться!

Леха остановился, задрал голову. Так, вон ковш Большой Медведицы, вон ковш поменьше, который на самом деле Малая Медведица. Конец его ручки — Полярная.

Если к вышке бежать от северного прохода в стене, то надо почти строго на запад. Но мы-то от Изумрудных гор — значит, должны забирать к сев...

Глаза дернулись от звезд к горизонту. Там мигнули две желтых звездочки. Но пока поймал их взглядом, пропали.

Падающие звезды? Программеры на нормальной зарплате совсем в трудоголиков превратились, запрограммировали движок так, что он еще и метеорами ночное небо украшает?

Нет, не метеоры. Две желтые звездочки показались снова. То ярче, то почти пропадая, как...

Дьявол, дьявол, дьявол! Только их не хватало!

Но звездочки упрямо помигивали. Фары машины, несущейся по склону дюны слишком быстро, вот и подпрыгивает...

И несутся с юго-востока. Точно оттуда, откуда сам пришел. И куда вели следы... Все-таки нашли!

Фары пропали.

Леха поглядел на запад, куда так бежал. До вышек...

До вышек еще бежать и бежать. Полчаса в лучшем случае. Там люди, там кровь. Там конец жажде.

Только ведь эти гады на машине! Едут быстрее, чем можешь бежать. А если догонят...

И на вышке еще! Нефтяники ведь наверняка какую-то новую дрянь придумали! К ним надо подойти тихо, не спеша. Осмотреться, незаметно подкрасться.

Но если не хвосте будут эти сволочи...

В шум ветра вплелся гул мотора. Леха обернулся. Снова свет фар — машина забралась на очередную дюну. Ярче. Ближе.

Леха зашипел сквозь зубы и побежал вниз. Сбежал с дюны, но не стал карабкаться на следующую, а повернул вправо. Побежал по лощинке между дюнами, на север.

Пробежал метров сто и повернул еще раз вправо. К гребню дюны, черным хребтом закрывшему кусок звездного неба. Стал карабкаться к нему.

Перевалил — и снова долетел шум двигателя. Уже не комариный писк вдали, о нет. И фары, уже так близко...

Спокойно, спокойно! Не обращая внимания на фары и рев, задавив страх, не обращая внимания на жажду, грызущую изнутри все сильнее. Спокойно.

Леха перевалил через вершину, сбежал по крутому подветренному склону в ложбинку между дюнами и снова повернул вправо.

Пробежал сто метров и уткнулся в свои же следы. Получилась прямоугольная петля, метров сто на сто.

Леха пересек следы и побежал дальше. Пробежал еще метров сто, опять повернул вправо и стал карабкаться на дюну...

Звук мотора все ближе.

И фары за спиной — уже не две яркие звездочки, а бьющие в глаза фонари. А перед ними, по склону дюны, летят длинные конусы света...

Спокойно, спокойно! Через вершину — и вниз, по пологому наветренному склону. До лощинки между дюнами.

Горб дюны должен был бы прикрыть от звука, но рев двигателя словно и не ослаб. Слишком близко они уже! Слишком близко...

Леха стиснул зубы, повернул вправо и побежал. Ну-ка выкинуть из головы это трусливое желание забыть про все и просто нестись прочь! Задавить! И внимательно смотреть вперед...

Леха перешел с бега на шаг. Но шаги делал шире, чем обычно. Чтобы по следам не понять, бежал или шел. И очень внимательно вглядывался в темноту, потому что...

Вот они, следы! Где повернул вправо самый первый раз.

После всех маневров получилась прямоугольная восьмерка, как на электронных часах. С петлями метров по сто. В темноте, когда свет от фар только вперед, дальних концов не должно быть видно...

Леха вышел на свои следы и аккуратно пошел след в след, повыше задирая ноги, чтобы копыта входили в следы вертикально, не осыпая края ямок. Должны выглядеть так, будто по ним проходили всего один раз.

Мотор уже не жужжал вдали — ревел! Две дюны им осталось? Одна?..

Не паниковать! Теперь самое важное.

Не спешить. Аккуратно, след в след, пройти все сто метров до угла восьмерки... И повернуть вместе со следами, и снова лезть на дюну...

Леха вышел на гребень — и из-за соседней дюны с ревом вылетели два злых желтых глаза. Подпрыгнули, как на трамплине, вверх. Плюхнулись вниз. На склоне вспыхнули два длинных конуса желтоватого света, стало светло-светло...

Леха прищурился. Там, где конусы света пересекались, перед машиной бежали его следы. Пока еще прямой след...

Машина скатилась по склону, пронеслась по лощинке между дюнами. Лучи фар укоротились, упершись в подъем следующей дюны...

Метнулись вправо, тут же влево, опять вправо.

Прямой след разделился. Шел и вперед, и вправо, и влево.

Лучи фар опять уставились прямо, завизжали тормоза. Машина встала. И все-таки метров на десять пролетела то место, где следы делились...

Леха хмыкнул. Молодцы, следопыты! Первый перекресток вы уже затоптали. Теперь пока выясните, куда ведут все эти три следа...

Машина взрыкнула и стала карабкаться на гребень. Перевалила его — и снова затормозила.

Ага, вот и второй перекресточек встретили. А ведь вы еще не знаете, что вообще-то это восьмерка...

Из которой всего один настоящий выход. Да и тот, если повезет, вы так и не найдете. Леха развернулся — очень осторожно, одним корпусом, чтобы не испортить следы, в которых стоял, — поднял левую переднюю ногу и сделал первый шаг не в с след.

Поставил копыто в самый гребень. Если поедут на машине по восьмерке, то резкий свет фар будет бить только вперед, по склону дюны. Снизу им эти следы не заметить. А когда машина перевалит через гребень, фары будут бить вниз по склону — опять по ложному следу. А сбоку от машины будет темно. Да и проскочат быстро они самый гребень...

Аккуратно ставя копыта в самый-самый гребень, Леха пошел вперед, прочь от восьмерки. По кромке песка, как по ниточке, ставя ноги на одну линию. Как какая-нибудь манекенщица на подиуме.

Такой след не должны заметить. По крайней мере ночью, пока темно. А утром...

Утром это уже не будет иметь значения. Потому что есть Гнусмас, а в Гнусмасе есть Тхели.

Гребень дюны пошел влево и вниз, опадая и закругляясь рогом — дюна кончалась. Леха прошел по гребню еще шагов двадцать, а потом сбежал в лощинку за дюной.

Позади, уже за склоном дюны, джип все взрыкивал — и тут же тормозил. Взрыкивал и тормозил. Снова и снова.

Что, ребятки? Нравится в следопытов играть? Восьмерки в темноте, да еще вдоль гребня дюны — это вам не по Остоженке раскатывать, от одного банка до другого...

Леха повернул на запад и понесся прямиком туда, где должна быть вышка.

Жажда горела внутри сухим огнем.



Пить, пить, пить...

Горло, желудок, глаза — все горело. Шкура натянулась, как на пережаренной курице, начавшейся обугливаться и уже потрескавшейся сверху...

Синий огонек мигнул на горизонте. Спасительный маячок!

И вовремя. Слишком сильно забрал на север. Огонек появился не впереди, а сильно слева.

Леха повернул и побежал прямо к нему. К подмигивающему старому приятелю, обещающему помощь. Быстрее, быстрее! Какие-то пять минут, и все это кончится! Вниз по склону, через лощинку между дюн, и опять вверх.

Господи, быстрее бы! Сколько еще дюн до него? Пять? Десять?

Леха перевалил через вершину, ловя глазами огонек...

И сбился с шага.

О черт...

Привычный синий огонек — такой знакомый! — это хорошо. Но вот странное желтое сияние под ним, широко разлившееся над горизонтом...

Пожар? Нет, не похоже.

Городские фонари в тумане, вот на что это больше всего похоже. Да только откуда тут, к черту, туман — посреди пустыни? И откуда, к дьяволу, городские огни?!

Но как же хочется пить!

Что бы это ни было — разве есть выбор?! Леха побежал вперед.



Нефтяная площадка сияла. Театральная сцена, а не площадка. Они опять зажгли прожекторные лампы. Все шесть штук. Ослепительные конусы света легли в разные стороны, как лепестки света вокруг вышки с газовым факелом.

Только саму площадку все равно едва видно...

Западный край видно. Там суетилось человек десять. Размахивали руками и орали, наверно, — да только не слышно за воем и ревом.

Цент суматохи — буровая машина, похожая на механического жирафа. Она с воем вгрызалась в землю и выбрасывала песок далеко в сторону — словно струя фонтана из песка. Ветер подхватывал ее и размывал. Гнал вверх, в стороны, тянул это облако песка на восток...

Конус пыли раскинулся далеко-далеко, накрыв и баки с нефтью, и перегонный аппарат, и все, что там было, — лишь верхушка вышки да факел газа выглядывают — и полз дальше, далеко на восток.

Прожекторные лампы подсвечивали этот полог пыли, превратив его в бурлящую буро-желтую тучу. Светящийся в ночи туман, укутавший центр площадки и ее восточный край.

А на западе кипела работа.

Суетились люди вокруг воющей бурмашины. Рычал тягач, подтаскивая к ямам круглые стальные балки...

Нет, не балки. На боках стальных цилиндров какие-то рваные дыры, словно когда-то от балок отросли балки поменьше, но потом их спилили или отрезали автогеном... И сверкают, как зеркала, отражая все вокруг кривым зеркалом... Блиндажные дубы! Распиленные блиндажные дубы, вот что это такое!

Балки опускали в ямы, и тягач засыпал ямы песком.

Ямы шли широким кругом по границе нефтяной площадки. Там, где бурмашина уже прошла, высился частокол из зеркальных балок. Не сплошной, но и не пролезть. Балки через каждые полметра.

И не опрокинуть их, похоже. Нефтяники вкапывали их метра на два в песок, и на столько же они торчали над землей. Да не вертикально, а с завалом наружу. Как выставленные колья...

Ну-ну, выдумщики недоделанные!

Задумка хорошая... но только когда будет в конечном виде! Когда будет — и если будет.

Можно надеяться, что еще и не будет...

Вокруг рабочих, спинами к ним, — неподвижные фигуры в камуфляже. Автоматы есть, но не в руках, а болтаются на спинах. Перед каждым пулемет на высокой сошке. Пять крупнокалиберных дур ощетинились полукругом — на запад, на юг, на север.

Ветер дует с той стороны, и там никакой пыли, лишь крошечные вихри песка, которые ветер сам выдирал с поверхности и тащил по песку. В эту сторону лампам ничего не мешало. Три лепестка света раскинулись далеко в пустыню, метров на двести... До самых дюн, опоясавших нефтяную площадку, как края салатницу.

Леха поморщился. Двести метров на таком свету, да без малейшего укрытия... Да на пять пулеметов...

Не подобраться. Мигом по ногам срежут. А впрочем...

Не пускают оттуда — ну и не надо. Мы не гордые.

Все ребята в камуфляже — с подветренной стороны, полукругом. Стоять в пыли за бурмашиной и пялиться в завихрения пыли желающих не нашлось.

Ну-ну...

Леха тихонько отполз за гребень дюны. Сполз немного вниз, чтобы уж точно не заметили, поднялся и побежал по склону дюны — вдоль гребня. Потом по следующей. По широкой дуге обходя площадку с востока.

Когда воздух стал колючим от песка — ветер швырял его в морду, как россыпи иголок, — повернул к вышке и вышел из-под прикрытия дюн.

Ветер гнал сюда песок. Синего факела не видно — уже в пологе пыли. Лишь расплывчатое буро-желтое сияние впереди. Больше ни черта не видать.

Тем лучше...

Щурясь от жалящего в глаза песка, Леха побежал в это бурое свечение, на всякий случай прижимаясь к земле. Песчинки били в морду, лезли в нос, в глаза, и без того горящие без воды. Леха щурился все сильнее, уже едва различая, что вокруг, — да и что тут различать? Сплошная желто-бурая муть да вой бурмашины.

Главное, не пропустить, когда муть станет светлее — это будет как раз перед тем, как пелена песка впереди пропадет. Перед самой бурмашиной, сеющей этот песок. Тогда можно будет открыть глаза и рвануть... И пить, пить, пить... Солоноватую дрянь, но все же — утоляющую жажду...

Господи, быстрее бы!

Только до рабочих еще идти и идти. Где-то впереди в этой мути еще вся площадка. Все эти баки для нефти, перегонный аппарат, бочки с бензином, насосы с моторами и маховиками, опоры наблюдательной вышки...

Как же хочется пить!

Может, побыстрее бежать? Ведь далеко же еще! Леха прибавил — и тут в ухо двинуло.

В голове зазвенело, а левое ухо сплющило, как в тисках. Удар не рукой или прикладом, а чем-то по-настоящему тяжелым. Леху отбросило вбок и тут же вмазало прямо в лоб.

Перед глазами беззвучным взрывом вспыхнула сверкающая стена из мельтешащих искр, а где-то справа клацнуло чем-то железным по рогу, разворачивая вбок и швыряя вниз...

Сердце молотилось, как отбойный молоток, но никто не добивал. Леха потряс головой. Стал подниматься — и по рогу снова стукнуло. Брзынь! Броневой наконечник рога скользнул по чему-то железному и тяжелому.

Из желто-бурой мути впереди и с боков проступали темные полосы. Вертикальные, метра через пол...

Сволочи! Неужели и тут все перекрыли?!

Леха шагнул назад, развернулся и побежал вправо, вдоль этого частокола. Слева, в желтой мути, бежали черные тени. Тени, тени, тени — как вертикальные шпалы какого-то сумасшедшего пути, протянувшегося прямо по воздуху. Никак не желая кончаться...

Муть впереди стала светлее, превратилась в прозрачный полог, истончаясь, — и Леха рванул назад.

Прочь от прозрачного пространства, за которым — какие-то пятьдесят метров! — караулит человек в камуфляже. И крупнокалиберная дура, раззявившая свое дуло прямо сюда...

Прочь. Обратно под полог пыли.

Впереди и кроме охранника хватает неприятностей... Раньше, когда смотрел на нефтяную площадку с другой стороны, полог скрыл это невеселое зрелище. На северной стороне площадки уже стоял частокол.

Получается, они начали с восточной части вышки и пошли по кругу — на север, теперь на западе...

Без частокола — только южная часть осталась? Но там нет песочной пелены, там все простреливается! Там тоже не подойти!

Стоп... Спокойно, спокойно...

А что, если...

С какого именно места на западе площадки эти сволочи начали обносить ее частоколом?

Леха развернулся и пошел обратно вдоль частокола. Теперь шпалы сумасшедшего пути шли слева, темные полосы в бурой мути...

С правого края тучи не пройти. А с левого? Если не выходить из пелены...

Что там, слева? Есть хоть маленькая щель? Между началом частокола и левым краем пыльного шлейфа?

Кажется, когда смотрел с дюн, из пелены никакого частокола не торчало... Или не рассмотрел на фоне светящегося пыльного шлейфа?..

Леха бежал мимо вертикальных теней в мутной желтизне, а жажда грызла изнутри, злая старуха с раскаленными стальными коронками.

Не должно быть там частокола. Не должно!

Муть вдруг истончилась, превратившись в тонкую вуаль, а за ней мелькнул человек в камуфляже, еще одна дура, скалящая сюда свое дуло...

Черт бы их всех побрал!!!

Леха отскочил обратно в муть, пока не заметили.

Дьявол, дьявол, дьявол! Хватило одного взгляда. Частокол выходил за пыльную завесу.

И что теперь делать?..

До пулеметчика — метров пятьдесят. По чистому прозрачному воздуху. На свету. Прямо на дуло крупнокалиберного пулемета... Верная смерть.

Черт бы их побрал! Что с одной стороны, что с другой — не подойти.

Разве что...

Дрожа от желания пить — господи, что угодно отдал бы за стакан воды! за глоток бы все отдал! — Леха пригнулся к самой земле и осторожно засеменил в край шлейфа. Выглянуть туда.

Чуть-чуть... Осторожно...

Только чтобы рассмотреть, сколько столбов за пределами пыльной завесы. Раз, два... три... четыре...

Господи, сколько же их там! Леха еще чуть-чуть продвинулся вперед — только бы вояка за пулеметом не заметил, тогда уж точно все! — и наконец-то увидел крайний столб. Седьмой, если считать от этого места, где еще можно спрятаться в пыли.

Чтобы обогнуть начало частокола, надо пройти налево эти семь столбов... Без прикрытия пыльной завесы...

Нет, не пройти.

И ветер, черт бы его побрал! Дует все в одну сторону, прямо на восток! Нет, чтобы чуть-чуть южнее подуть, разворачивая этот пыльный шлейф! Щурясь от песка, сыплющегося в глаза, Леха вглядывался в начало шлейфа — не развернет ли ветер его сюда? Хоть чуть-чуть?..

Но у ветра были другие планы.

Впереди, метрах в ста, надсадно выла бурмашина, выбрасывая в воздух весь этот песок. На миг отключилась, сдвинулась чуть в сторону и снова завыла.

Делает ямы одну за другой, по кругу. Сейчас на западном краю площадки. Идет с севера на юг и скоро завершит круг. Вся площадка будет огорожена частоколом...

Стоп! Ведь прежде, чем они завершат круг...

Когда бурмашина сделает еще несколько ям...

Шлейф тянулся по ветру расплывающимся конусом, начинаясь из струи песка, которую извергала бурмашина. И если сдвинется на юг бурмашина, эта струя песка, а вместе с ней и шлейф пыли... Весь шлейф...

Этот край пелены тоже сдвинется на юг. К тем балкам, которые не дают проскочить... Накроет и их песочной мутью. Правильно?

Господи, как же хочется пить!

Но Леха неподвижно лежал на песке, вглядываясь в работу.

Машина выбрасывала из ямы песок, выбрасывала, выбрасывала, выбрасывала — все из одной ямы! Уже целую вечность! Словно всю пустыню через эту яму решила вычерпать!

А жажда грызла изнутри. Яростно, до жара, до боли. Все сильнее и сильнее...

Леха стиснул зубы, чтобы не взреветь от боли и отчаяния. Сколько же еще она будет над этой ямой? И сколько времени пройдет, пока она сделает их еще шесть?!

Машина наконец-то перестала выть и извергать песок. Чуть сдвинулась и опять завыла...

Леха закрыл глаза. Невозможно глядеть на людей, суетящихся возле машины, на камуфляжников за пулеметами — так близко, в какой-то полусотне метров...



Минуты ада.

Эпохи.

Вечность...

Жажда заставляла вскочить на ноги и броситься вперед — на рабочих и камуфляжников, на эти ходящие сосуды крови, которая и утолит жажду, и избавит от боли. Всего полсотни метров до них, и все кончится! Конец мучениям. Всего полсотни метров!!!

Леха дрожал, но заставлял себя лежать. Терпеть. Ждать.

Всего пятьдесят метров, можно рискнуть... Вдруг не успеют среагировать? Могут не успеть... Можно рискнуть...

А если пристрелит и выкинет в Кремневую долину? Тогда придется бежать сюда снова, и жажда будет только сильнее... И может быть, когда добежишь, частокол будет уже закончен.

И уж точно не получится прибежать вовремя в Гнусмас, чтобы встретить там Тхели...

Да не пристрелят!

Не успеют среагировать!

Да и неважно все это... Потому что невозможно лежать вот так — когда прямо под носом все эти люди, полные крови, на расстоянии одного быстрого рывка...

Тело само собой поднялось, нацеливаясь на людей, полных крови, — как поднимается головка цветка за солнцем.

Леха шагнул туда, выходя из-под прикрытия пыльной завесы...

...Зеленые глаза с дурашливыми искорками, под которыми разлит страх, холодный, вязкий страх, целый океан страха и отчаяния, удерживаемый тонкой плотинкой последней надежды...

Леха стиснул челюсти, застонал — тело отказывалось отступать, нет, ни за что, только вперед, и пить, пить, пить! — но отступил обратно.

Лежать, сволочь!

Если выкинет в долину, то вовремя до города уже не успеть. Тхели уйдет, и Алиса...

Лежать. Ждать.

Бычье тело мелко дрожало, а сухой жар перехватывал горло. Господи, да ну все это к дьяволу... Всего один бросок, и...

Лежать!

Секунды ада, ползущие улитками.

Эпохи.

Вечность...



Мыслей уже не осталось. И не осталось в памяти, сколько раз поднимался, готовый броситься вперед, — и будь что будет! — но все же останавливался. Заставлял себя рухнуть обратно на песок, скрипя зубами, молотя в него копытами, тыкался лбом, обдирая морду до боли, чтобы прийти в себя. Грыз песок...

И потихоньку полз вперед. Медленно, по чуть-чуть. По мере того, как бурмашина ползла влево по гигантскому кругу, копая ямы, и вместе с ней смещался край пелены.

Муть скрывала крайние балки — одну, вторую, третью... шестую, седьмую...

И еще чуть-чуть, давая пелене скрыть хотя бы метр влево от крайней балки, там придется бежать...

Еще чуть-чуть.

Сколько выдержал. Сколько смог!

Ревя от боли, которую уже нельзя было терпеть — но теперь можно, можно, можно!!! — Леха вскочил и помчался вперед.

Пролетел мимо двух крайних столбов, уже превратившихся в темные полосы посреди бурой мути.

За последним свернул, выгибая голову вбок, чтобы рога смотрели не в стороны, а вниз и вверх. И боком, впритирку к столбу, продрался между ним и краем пелены, который здесь уже редкий и прозрачный, тонкая вуаль...

Продрался мимо него и нырнул обратно в полог пыли. В спасительную бурую муть. И стрелой помчался вперед. Теперь можно! Теперь можно!!!

Пролетел последние метры шлейфа, почти черного здесь, и выскочил под вой бурмашины. В чистый воздух, будто звенящий от прозрачности, яркого света и раскрывшегося далеко-далеко вперед пространства...

Мелькнули рабочие комбинезоны, заляпанные нефтью. Удивленные лица... Они замерли, как дикие звери под светом фар...

Вот они! Бей любого и пей, пей, пей! Вот оно все, доступное, твое!!!

Скрипя зубами, Леха заставил себя рвануть мимо.

Пока — мимо. Чуть дальше. Вокруг рабочих — тараном снося людей в камуфляже.

Кто рванулся к своему пулемету, кто судорожно тянет за ремень, вытягивая из-за спины автомат...

Леха расшвырял их, как игрушечных солдатиков. Уже не разбирая, кто в камуфляже, кто в рабочем комбинезоне. Они вопили, они бежали, как тараканы, застигнутые светом. Разбегались прочь — но он догонял их и сбивал. Давил копытами, бил рогами.

Топтал, рвал — и ревел от ярости и облегчения...



Жажды больше не было.

Леха всасывал теплую кровь, густую, солоноватую, но пить уже не хотелось. Что-то внутри подсказывало: все, уровень жажды на минимуме. На самом-самом минимуме, который вообще бывает в движке игры.

А дальше пей, не пей — ничего не изменится. На сутки напился до отвала, а напиться на больший срок здесь невозможно. Движку все едино, сколько выпьешь сверх суточной нормы. Через сутки спишет хоть десять тел, хоть двадцать, хоть сто, и опять навалится жажда...

Но Леха не мог остановиться.

Морщился от омерзения к самому себе — и все равно не мог остановиться. Слишком долго ждал этого момента. Слишком дорого обошлось это ожидание...

С хлюпаньем втягивал и втягивал в себя кровь. Из каждого трупа, до последней капли...

Вот теперь все. Всех высосал.

Бурмашина не выла, тягач не скрежетал. Тихо-тихо. Только шуршит ветер, да мерно вздыхает нефтяной насос, неутомимо качая нефть...

Желто-бурая пелена опустилась. Ветер рвал последние вуальки пыли, раскидывал их в стороны и уносил прочь.

Больше ничто не скрывало яростный свет прожекторных ламп. Они вырвали из темноты нефтяную площадку и окрестности, как огромную театральную площадку, на которой закончилось представление.

Лишь неподвижные машины и трупы...

И частокол, с трех сторон огородивший площадку. И можно спорить на что угодно, что днем эти упрямцы его доделают, оставив разве что проезд для машины. А может, и этот проезд сделают в виде длинного коридора, ограниченного по бокам таким же частоколом и простреливаемого пулеметами со всех сторон... И пыли, за которой можно будет подкрасться, уже не будет...

Да уж. Наши медленно запрягают. Но уж если запрягли, то все, суши весла...

Леха тряхнул головой, прогоняя трусливую мыслишку. К черту, к черту! Это все — будет потом. Завтра!

А сегодня — Гнусмас. Гнусмас и Тхели!

Леха развернулся на запад, шагнул, разгоняясь... и замер.

Медленно обернулся назад и всмотрелся.

За освещенной площадкой, за темными горбами дюн, на самом горизонте ярко светился желтый огонек, слишком желтый, чтобы быть звездой. А если приглядеться, то два близких огонька.

А, чтоб их... Нагнали все-таки!

Леха развернулся, кинул быстрый взгляд на звезды — все правильно, запад там! — и понесся прочь. Быстрее к границе света, в спасительную темноту!

Сквозь ветер пробилось ворчание мотора — далекое, но уже не так далеко, как хотелось бы. Но хотя бы свет прожекторных ламп остался позади...

Леха перевалил через гребень дюны, плюхнулся в песок и осторожно выглянул назад. Отсюда можно. Здесь уже безопасно...

Ярко освещенная нефтяная площадка лежала посреди темных дюн, как озерцо света в чаше кратера. Через другой край этой чаши перевалили злые глазки фар дальнего света. Качнулись вниз, бросив на темный склон длинные конусы света...

И почти встали.

Машина не пошла вниз, прямо к вышке. Вместо этого развернулась и пошла по склону гребня, едва-едва забирая вниз...

Леха хмыкнул.

Что, господа следопыты? Опять решили идти тупо по следу? Даже не сообразив, зачем прибежал сюда — к вышке! Дураку ясно, что в итоге-то следы упрутся в нефтяную площадку!

Но машина упорно шла по склону дюны, почти боком к площадке...

Ну-ну, следопыты. Сейчас опять завязнете в следах, как в той восьмерке.

А может, и на дольше. Там-то был глубокий песок, следы четкие. А здесь...

Машина въехала в свет прожекторной лампы, блеснула хромированным бампером. Тоже “хамми”, как у городского патруля, только этот с иголочки. Нет пулеметной турели. Но вот все боковые дверцы сняты так же, как и у патрульного...

Джип проехал под ярким светом ламп буквально метров двадцать — и резко сбросил скорость.

Леха усмехнулся. Вот и все, бойцы законодательного фронта. Приплыли.

Отсюда не разглядеть, что именно их так смутило... но и так все понятно. Сколько ждал там, в семи балках от конца частокола? Долго, ох как долго... Наверно, не так долго, как это отложилось в памяти, но все равно достаточно. И все это время ветер гнал песок от бурмашины, запорашивая восточную часть площадки.

Только ребятки-то этого не знают. Бурмашина давно уже не гудит, и песочная пелена рассеялась...

Катили они по четким следам, сбегающим с дюны, катили... А следы потихоньку расплывались, сглаживались, становились все легче и незаметнее, а потом и вовсе оборвались. Дальше бычок пошел по воздуху, аки по тверди небесной.

Джип скрипнул тормозами и встал.

А Леха повернулся к темноте и шагнул за гребень дюны... Но помедлил, еще раз оглянулся.

Нефтяная площадки и изначально-то была без планировки. Баки, перегонный аппарат, бочки с бензином, нефтяная вышка, сарайчик — все это не там, где положено, а где придется... Теперь же, когда на все это наложился еще и беспорядок суматошного возведения частокола...

Брошенная на краю бурмашина и тягач. Сваленные тут и там в штабеля балки, выпиленные из стволов блиндажных дубов. По всей площадке кучки срезанных с них стальных сучков. Где срезали, там и оставили...

Сейчас Пупсу и его шестеркам придется вылезти из машины, и дальше ножками. Долго бродить между всеми этими кучами, отыскивая нужные следы и соображая, что же он тут делал и куда побежал потом.

Час форы, как минимум. Ну, полчаса-то точно...

В машине совещались, но никто не лез наружу, чтобы разгуливать среди бочек с нефтью, штабелей балок и кучек спиленных сучков.

Мотор заурчал громче, и машина сдала назад. “Хамми” повернул и поехал назад в темноту.

Леха замер, не веря своим глазам.

Надоело в следопытов играть?..

Или отчаялись ребятки? Вообще не поняли, что тут произошло и почему следы вдруг пропали? Решили, что у бычка прорезались крылышки, бычок разбежался — и в небо? Поэтому и следы истаяли. Ну а поскольку летающего бычка им на джипе не поймать, то решили завязать с поисками?

Как они вообще в следах той восьмерки-то разобрались, умники? Случайно повезло, наверно...

Джип вскарабкался по склону дюны, но перед гребнем затормозил. Повернул и пополз вдоль гребня.

Леха склонил голову вбок. Какого черта они делают?..

“Хамми” неспешно полз вдоль гребня дюны. Два ярких луча фар тащились перед машиной, вырывая из темноты песок.

Леха сглотнул. Неужели...

Дюна кончилась, машина сползла по ее краю, чуть повернула — и взобралась на следующую дюну. И поползла дальше по крайним дюнам, огородившим нефтяную площадку.

Леха от души врезал копытом в песок.

И черт бы побрал этих сволочей! Все-таки додумались!

Как следы не путай, сколько узлов не накручивай, но если взглянуть на мешанину следов шире, то всегда из этой путаницы выходят два конца. По одному пришел, по другому побежал дальше. Уже перестав путать следы. Туда, куда нужно... Тут главное, додуматься до этого и очертить круг побольше...

Вот как они распутали ту восьмерку? И теперь...

Леха посмотрел под ноги. Следы тянулись в темноту, спускаясь по склону дюны внутрь чаши.

“Хамми” еще далеко отсюда. Ползет неспешно, доползет сюда не так быстро, но через несколько минут доползет. А самое паршивое в том...

Леха стиснул зубы и рванул в темноту, прочь отсюда, прочь от приближающегося бормотания двигателя.

Теперь никакой форы не будет! И больше их следами не запутать. Если сообразили раз, сообразили второй — все, теперь всегда будут так делать. Будут колоть как жареные фисташки все попытки запутать их следами.

Догонят, и...

...Сумка, радостно звякающая отточенным металлом...

Леху передернуло.

Чертова сумка лысого...

Только и она — еще не самое худшее.

Если повезет, от нее еще можно убежать. Если нарваться на пулю в голову. Местная старуха с косой — неплохая бабка, и мы с ней давно уже на короткой ноге. Вжик — и все, новая аватара.

Вот только не здесь, а в Кремневой долине! Полпустыни назад.

Полпустыни — и полночи! Весь путь до Гнусмаса заново?

Не успеть...

...Золотистые волосы, дурашливая улыбка — и отчаяние, затаившееся под озорными искорками в глазах...

Леха стиснул зубы и побежал быстрее. Так быстро, как только мог.

Шум машины за спиной приближался.

Ну нет, сволочи! Не возьмете.

Леха круто повернул влево. Пробежал метров сто по лощинке между дюн и снова повернул. Теперь назад, параллельно своим следам. И снова поворот. Возвращаясь к своим следам метров за сто до того места, где повернул в первый раз...

Потихоньку сбавляя шаг. Спешить не стоит, потому что...

Из-за дюны вынырнули фары. На песок упали два длинных конуса света. Край светлого пятна — всего в каких-то десяти шагах!

Конусы понеслись дальше. Расплывчатый конец уже далеко слева, а справа — два злых глаза фар...

Леха побежал на них сбоку, разгоняясь.

Вдали от машины конусы света широко рассеиваются, но перед самыми фарами узкие-узкие... Сбоку к ним можно приблизиться совсем близко, и все равно останешься в темноте...

Фары неслись из темноты, словно сами по себе. Только фары и рев двигателя. Наконец-то проступила рама лобового стекла, за ней головы, освещенные огоньками с приборной панели...

Леха рванул изо всех сил, уже не стараясь ступать мягко.

Копыта громко шлепали по песку, даже за ревом двигателя могут услышать. Но теперь это уже не важно. Уже не среагируют. Не успеют! До фар каких-то пара шагов.

Леха прыгнул, подгибая все четыре ноги. Перед глазами промчались фары, рама лобового стекла...

В плечо врезалось зеркало заднего обзора и отлетело прочь, как игрушечное, а Леха нырнул сквозь снятую дверцу — внутрь машины.

Мелькнула лысая голова водителя и тут же врезалась в броневые наросты на груди, в поджатые копыта. Над лысиной вспыхнул нимб, разлетелся призрачными каплями крови, а Леха уже пронесся дальше. На ежик серебристых волос, на удивленно выпученные глаза...

Пупс попытался пригнуться, но поджатые к груди копыта врезали его в плечо. И вместе с ним Леха вылетел дальше в темноту. Рухнул грудью на песок, перевернулся через голову — в шее хрустнуло и обожгло...

Леха взвыл от боли, покатился по песку, ничего не соображая. Сквозь шею протянулся жгут боли, перед глазами мелькают звезды, песок, снова звезды...

Уткнулся мордой в песок и остановился. В шее справа ужасно болело — но живой, кажется. По крайней мере, в Кремневую долину не выкинуло. Вокруг по-прежнему пустыня.

Леха поднял голову.

Джип укатил дальше метров на пятьдесят и остановился. Некому больше жать на педаль газа. Фары били в склон начинающейся дюны, и песок перед машиной стал белым экраном, на котором чернел абрис машины.

А слева от джипа — вполне человеческий силуэт.

— Эй? — позвал Крыс, вглядываясь сюда. — Шеф?

Стоит живой и целехонький, над головой нет даже намека на нимб.

Леха скрипнул зубами. Водителя задавил сразу, Пупса выбил из машины вбок, а этого... Даже не зацепил, похоже. Как ехал на заднем сиденье, так и поехал дальше! Кажется, вообще не понял, что произошло?

Ладно, это поправимо...

Леха переступил через неподвижное тело и пошел дальше, обходя Крыса слева.

— Шеф? Эй! Шеф, ты живой?

Крыс вглядывался в темноту, но едва ли что-то видел — за его спиной ярко светился песок под фарами дальнего света. Крыс на его фоне как на ладони. Фигурка в тире. А вот ему самому глядеть сюда... Как с освещенной сцены — в темный зрительный зал...

Крыс медленно пошел навстречу и все канючил:

— Шеф? Шеф?

Леха двинулся быстрее, потихоньку разгоняясь на Крыса. Обходя его сбоку, за задом джипа. Прикроет своей тенью от отсветов фар...

Крыс дернул головой в сторону, прислушиваясь. Начал оборачиваться на звук всем телом, нерешительно вскидывая автомат.

— Шеф?..

От удара рогом в живот его согнуло, а над его головой набух кровавый нимб. И лопнул.

Тело тяжело осело на роге, и Леха шагнул назад, высвобождаясь из-под него.

Ну вот и все. Откатались, следопыты!

И можно надеяться, что теперь они отвяжутся. Должно же им когда-то надоесть получать плюхи? Сначала там, в реале. Теперь здесь, в игре... Должны отвязаться.

Леха обошел машину и побежал на запад. В город.



Огни города манили — господи, неужели добрался?! Неужели эта чертова бесконечная сумасшедшая ночь осталась позади?!

Вот он, город, рукой подать...

Леха с трудом сдержался, чтобы не рвануть туда сразу же.

Но нет, нельзя. Леха плюхнулся на вершине дюны, внимательно оглядывая окрестности. Теперь главное — патрулю не попасться. Хитрые, гады, не зря зарплату получают...

Опять носятся где-нибудь вокруг города? С дюны на дюну, и конусы света прыгают в темноте, будто сами по себе? Ну, где этот полет пьяного шмеля?

Что-то нигде не видно... Так, а это что?

Если бы не вглядывался специально, то и не заметил бы. Мимо крайних домов, по самой границе города и пустыни ползли два тусклых огонька.

Подфарники, что ли? Едва-едва включенные?

Но если это машина, то почему тогда так медленно?

Огоньки поравнялись с концом главной улицы, вползли под отблески от уличных фонарей — и да, это был “хамми” патрульных. Полз медленно-медленно. Без фар дальнего света, без габаритных огней. Лишь два слабых фонарика под бампером, освещающие песок перед самой машиной, всего-то метров на пять вперед.

И за турелью пулемета никто не стоит. Второй патрульный сидел рядом с водителем и, прижавшись к лобовому стеклу, жадно вглядывался в песок перед машиной.

“Хамми” миновал конец улицы, освещенной рыжими фонарями. Заполз за угол дома и растворился в темноте. Остались лишь два тусклых пятна света, медленно ползущих по самому краю города.

Хм... Следы чьи-то высматривают?

Ладно! Наших следов нет, так что опасаться нечего. Пусть ползут дальше. Такими темпами они будут ползти вокруг города часа два. Снова сюда приползут нескоро. Можно о них пока забыть.

Так, с патрулем ясно. Этих можно не опасаться. Теперь что с Тхели? Где наша ведьмочька-спасительница?

Еще темно, но это уже предутренняя темнота. Ночная жизнь позади, улицы пусты, и от этого свет фонарей и неона какой-то холодный, еще более искусственный. Фальшивый.

Хотя нет, кто-то еще ходит...

Человек в комбинезоне. Комбинезон зеленый, но не камуфляжный. Не то вроде рабочего, не то какая-то странная униформа. На груди и на спине нашивки, как номера у спортсменов. Жаль, не рассмотреть отсюда, что там написано... Через грудь перекинут ремень от сумки, которая болтается на боку.

Человек медленно шел по главной улице. Перед каждым домом останавливался, вытягивал лист из сумки на боку и клеил к стене. Объявления?

А, к черту! Какая разница! Это все не важно... Где Тхели?

У выхода из “Тупичка Церберов” никого. Может, раньше пришла и надоело ждать, пошла в магазин?

В магазинчике “Гнусмас Централ” горят окна, но за стеклами витрины. Ни черта не разглядеть, что внутри!

Леха задрал голову и обернулся назад: что у нас по звездам выходит? Пара часов до рассвета... Ну, может, чуть больше...

А что, если Тхели притащится сюда опять под утро? Или еще позже, когда сюда и народ повалит, и от света будет некуда деваться?..

Скрипнуло — далеко внизу, в городе, но в ночной тишине звуки разносились далеко-далеко — и Леха тут же обернулся к городу. Жадно вгляделся в двери “Тупичка”.

Но это была не Тхели. Оттуда показался мужик в голубоватом камуфляже и в бронежилете, за спиной ствол. Поглазел по сторонам, не спеша спустился по длинной лестнице. Еще медленнее, словно не знал, куда идти, подошел к стене и встал там.

Объявления читает, что ли?

Мужик поглядывал на объявления — но так, вполглаза. То и дело оборачивался на крыльцо. И, кажется, уходить никуда не собирался...

Намазано тебе там, что ли, сволочь?! Как нарочно встал! Выйдет Тхели — а он там стоит и всю улицу просматривает!

Снова скрипнула дверь, и Леха стиснул зубы от досады.

Вот сейчас выйдет Тхели... и что? Как к ней подойдешь, пока этот мужик здесь крутится?! А она еще, не дай бог, решит, что раз бычка сейчас нет, то и прошлой ночью — так, случайно был... И не станет ждать. И уйдет. И что тогда?!

Но вышла не Тхели. Еще один парень в камуфляже. Двинулся вниз по лестнице, а из дверей тут же показался еще один.

Все трое в одинаковом голубоватом камуфляже, одного роста, почти братья-близнецы — только оружие разное. У двоих автоматы, у третьего снайперка. Сгрудились у стены дома, возле объявления.

Леха зашипел сквозь зубы, от души лягнул песок. Черт возьми! Да что там такое-то?! Вы что, целый взвод там соберете, под дверью у “Тупичка Церберов”, когда вот-вот Тхели может прийти?!

Камуфляжники щелкали пальцами по объявлению, что-то показывая друг другу. Доносился смех, обрывки слов — кажется, наши, русские...

А потом все вместе ушли куда-то за “Тупичок Церберов”, по боковой улице. Ну, слава богам!

Почтальон тоже куда-то делся. Снова тихо-тихо, никого. Время словно остановилось. Секунды — ленивые черви, зарывающиеся в вечность... Минуты — обожравшиеся мгновениями питоны...

После такой сумасшедшей ночки, наверное, должен был бы наслаждаться мгновениями тишины и спокойствия. Расслабиться и получить удовольствие, если уж от тебя ничего не зависит.

Только это-то и мерзко, что ничего от тебя не зависит! Потому что расслабиться можно. И ждать тут до самого утра — тоже можно... Но если Тхели не придет?!

Звук.

Леха вскинулся, уставился на дверь — но это не скрип двери. Леха покрутил головой, лучше ловя направление. Звук мотора, что ли... Патруль?!

Железно заскрипело — где-то далеко слева, в мешанине крошечных домиков на окраине города. Звук мотора стал громче, а между темными коробками пробились отблески фар — холодно-голубоватые.

Заметались, приближаясь к центральной улице, к свету фонарей. Показалась потрепанная колымага.

Не “хамми”, нет. Куда меньше по размерам, просто небольшой джип. И опять все дверцы сняты. Мода у них тут такая, что ли?

Внутри те трое, в голубоватом камуфляже. Проскочили центральную улицу, скрылись между темными коробками. Потом свет фар показался уже на восточной окраине, выполз за дома — и, разгоняясь, полезли на дюны, в пустыню...

Куда-то на восток. А что там, прямо на востоке? Вроде сплошь пустыня. К Изумрудным горам — южнее надо забирать. А прямо на восток — там же только пустыня. До самой стены, за которой Кремневая долина. Хотя там еще и Блиндажный лес. Хрюшкам подарочек? Или сатиру?

Или на нефтяные вышки?..

Те охранники в свежих аватарах, частокол доделывать?Тогда завтра будет интересная ночка. Против частокола уже никак, это...

Леха замотал головой. К черту, к черту! И так мандража полная трясущаяся тушка!

Но все-таки... Как питаться-то теперь, а? Путников отлавливать? Как тут дальше крутиться, если Тхели сегодня не придет?..

Чертова зараза! Что, так трудно прийти пораньше, если уж поняла, что от Алисы?! Господи, и как только таких дур в универ берут...

Скрип двери. Такой знакомый!

Леха затаил дыхание, вглядываясь...

Клепанная-перезаклепанная курточка, длинные иссиня-черные волосы, ведьмовское личико... Она!

Тело само рвануло вниз по склону. Пришла, лапочка!

Стрелой промчался по склону дюны, дальше, вот уже и окраина города... Чего же она по сторонам-то не глядит, дура раскрашенная! Марширует прямо к “Гнусмас Централ”, словно никого и не ждет! Уже у магазина — а до нее еще сколько бежать...

Хоть реви во всю глотку, чтобы заметила! Но ведь весь город сбежится...

Леха влетел под свет фонарей, рванул между первых домов — Тхели уже у крыльца, поставила ногу на ступеньку...

Стой же, дура, стой!!!

Тхели замерла. Поглядела в сторону — на одно из объявлений. Сняла ногу со ступеньки, подошла к объявлению.

Леха подлетел к магазинчику.

Тхели обернулась на стук копыт. Удивленно вскинула бровь.

— Ты?.. Опять...

Что значит “опять”?!

Тихо, тихо... Только не орать. Все равно не получится. Ни орать — рев будет громче любого пароходного гудка, — ни мозги ей вправить. В таком возрасте это уже не лечится.

Но хороша подружка! Программерша, называется! Дважды два сложить не может! Она вообще чем тут занимается? Алису ищет — или как?!

— А, поняла! Ты мне хочешь что-то сообщить, да?

Леха от души врезал копытом в мостовую, чтобы не зашипеть сквозь зубы. Даже этого нельзя. Черт его знает, как движок расценит. Спокойно, спокойно...

Шагнул к ней, выставил плечо — почти боком повернулся. И от души мотнул мордой, указывая себе на плечо. Чтобы уж с гарантией!

— Хм... — Тхели нахмурилась. Провела пальчиком по выкарябанному дракону.

Леха терпеливо ждал. Тхели все водила пальчиком по рисунку. Потом стрельнула глазами куда-то на стену магазина, на объявление — только отсюда объявление казалось совершенно черным прямоугольником на серой стене — и подняла глаза на Леху.

Кажется, на этот раз с огоньком понимания.

— Дракончик... — Тхели улыбнулась колючей улыбочкой. — Вот оно что...

Леха облегченно вздохнул. Ну наконец-то!

Тхели не отрывала глаз от него. Чуть кивнула, каким-то своим мыслишкам. Господи, какая же тугодумная все-таки!

— Дракончик. Ну, понятно... — говорила она мягко, но по уголкам губ все гуляла колючая улыбочка. Сдерживаемая, но все равно прорывается. Вот ведь личико себе выбрала! — Только как же мне тебя... Как же нам с тобой...

Она повернула голову вправо — и Леха шарахнулся в тень. Неужели вот сейчас, после всего, в самый последний момент...

Нет, никого там нет. Просто показалось.

— Тише, тише... — Тхели взяла Леху за рог и повела вдоль стены, подальше от крыльца и света фонарей.

Свернула в узкий проулок между магазином и высоким складом.

— Вот что мы сделаем, бисти, — зашептала Тхели. — Просто так поговорить мы не сможем, монстры с игроками здесь не могут разговаривать. Придется повозиться. Я сейчас подготовлю все, чтобы мы с тобой могли поговорить. Ты пока беги назад в пустыню, чтобы тебя никто не заметил. А через часок возвращайся сюда же... Ты меня понял, бисти?

Леха стиснул зубы. Господи, ну откуда такие убогие берутся, а? А раньше ты не могла сообразить, что общаться придется с монстром, который просто так с игроком говорить не может?! Если бы на Тхели вышла сама Алиса, в теле гарпии, — что-то изменилось бы, что ли?!

— Бисти?.. — обеспокоенно нахмурилась Тхели.

Леха яростно мотнул мордой — да понял, понял! Понял, что тупее некоторых найти тут трудно!

Развернулся и побежал обратно. Черт, черт, черт! Раздолбайка. Какая же раздолбайка! Заранее не могла подготовиться!

Снова в темноту, на вершину дюны. Опять ждать...

Выстрел цапнул по нервам, Леха шарахнулся к стене, замер.

Снова выстрел, но где-то далеко. За домами, на другом конце города... Патрульные шалят? Нашли, кого искали?

Леха оглянулся, но Тхели уже не было. Ушла.

Часок... Вот ведь тупенькая девочка, а! Часок... Можно подумать, тут курорт!

Тень кончилась, дальше освещенный участок. Всего-то парочка осталась. А потом конец улицы. Дальше лишь темнота и пустыня.

Леха остановился, еще раз огляделся — никого — и шмыгнул сквозь светлый участок. Быстрее, быстрее! Нечего на свету маячить!

Снова в тени. Можно остановиться, поджаться перед песледним броском через светлый участок...

На гладкой стене напротив фонаря, в самом светлом месте, объявление. Леха поморщился — ох, не дело это, на свету маячить! — но, с другой стороны, никого же нет. И Тхели еще через час только придет. Куда спешить? Да и интересно, что же это такое важное, чтобы столько объявлений расклеивать, да еще посреди ночи?

Леха шагнул в свет.

Что-то на английском. Третьего апреля... какой-то Старьевщик... старая техника... ровно в полдень... Муть какая-то!

Может, для игроков это и важно — но только для них. Непонятно, почему такое нужно развешивать срочно, посреди ночи... Или сейчас почтальон расклеивал что-то другое? Не этот лист повесил, а вон тот?

Хотя там тоже ерунда какая-нибудь. Да и не дело это, маячить тут на свету... Ладно! Леха шагнул поближе. Глянуть одним глазком — и сразу дальше, в темноту...

И встал.

А сердце в груди гулко бухнуло — и куда-то провалилось. Не просто плакатик, а целая голограмма-мультик. Рамка, как окно, за ним — бычья морда. Та самая, что выглядывала из лужи нефти, пока рядом горели другие бочки с нефтью...

Между рогов вращается светящееся “WANTED”, под мордой огненные буквы поменьше. Опять на английском... Эх, если бы его еще толком знать, этот английский! А не через пень-колоду... Среди латинских букв сразу бросились в глаза цифры — $1000. Награда...

Это тот помдепа дал объявление! Чертов Пупс, чтоб его! Все-таки не отвязались просто так, гады!

Кусая губы, Леха пытался разобрать, что там еще написано. Краткое описание, что ли? Ага, вот про то, где ходит, где возрождается... Дальше о награде за голову... Вот и те бросившиеся в глаза $1000. Только...

Только награда не за голову, а за смерть. За каждую смерть, и еще какое-то незнакомое слово...

Леха вспомнил слово — и вздрогнул. Почти знакомые слова, никак не желавшие наполняться общим смыслом, наконец-то состыковались. Прояснились.

Только лучше бы не прояснялись! Пупс обещал заплатить и сверх тысячи — если смерть будет медленной и интересной. Обязательна демка?, заверенная администрацией игры...



##№ демка (англ. demo, от demonstration) — запись того, что происходило в игре.


Сволочи...

Господи, какие же сволочи...

Это их надо сюда, в шкуры монстров! Их!!!

Тех, кто дает такие объявления. И тех, кто разрешает их размещать. И тех, на кого они рассчитаны...

Леха поежился и оглянулся. Огромная светлая улица, а за ней город. Тысячи и тысячи игроков...

И может быть, объявления расклеивают сейчас не только в этом городе? И не только в этой зоне? Что там сатир говорил... Сколько тут всего в игру заходит каждый день... Под сто тысяч душ? Если у них вообще есть души...

Леху передернуло.

Медленно и осторожно, чтобы не стучать копытами, попятился в темноту.

Прочь от света последнего фонаря, прочь от города.

Не спуская глаз с улицы, с крыльца “Тупичка Церберов”... А когда фонари остались позади и темнота впустила в себя, развернулся и рванул в пустыню.


***


Черт побери, да когда же она придет?! Часок... Да уж часа полтора прошло, наверно!

Леха покосился назад, на Полярную звезду. На созвездия, медленно, но неутомимо вращающиеся вокруг нее... Да, почти два часа ее нет. Вот-вот рассветет.

А может быть, вообще забыла?..

Нет, нет! Выкинуть такие мысли из головы! Неприятностей и без того хватает!

Леха обернулся к городу, поглядел вправо. Туда, где за центром города, с освещенными улицами и красивыми фасадами, начиналась мешанина неказистых разнокалиберных построек.

Иногда между темных стен мелькали отблески света. “Хамми” с патрульными уже почти объехал город и снова приближался к этому концу главной улицы... Все два часа машина методично ползла вокруг города. Часто притормаживала, замирала...

Теперь-то ясно, что они высматривают. Следы!

Все следы, тянущиеся в город. По этим следам сразу ясно, кто входил в город из пустыни за последние несколько часов. Пока ветер не успел замести следы...

Черт бы их побрал, этих патрульных! Пятна света на песке все ближе и ближе. Вот-вот джип выкатит из-за большого склада. Еще пара домиков поменьше, потом свернет сюда — и...

Вниз по склону дюны сбегали две цепочки следов. Сначала бежал к Тхели, потом карабкался обратно. Отсюда следы тянулись прямо на край главной улицы.

Патрульные проедут прямо по ним. Тут уж невозможно не заметить!

А еще есть те чертовы объявления, с вознаграждением. Их патрульные наверняка видели. И про того бычка, которого вчера тут видели, не забыли... Ой, не просто так они кружат вокруг города и все следы изучают!

Ждут. Именно его ждут.

И это значит, что как только они доползут до следов...

Спокойно, спокойно! Леха закрыл глаза, медленно втянул воздух, еще медленнее выдохнул. И еще раз. И еще.

Тхели может успеть раньше. Должна успеть раньше!

Должна. Только...

Леха открыл глаза. За стеной длинного склада светились пятнышки света. Уже совсем близко. Сколько им до следов? Десять минут? Меньше?..

Ну где же эта чертова Тхели?!

Леха в сотый, а может, в тысячный раз оглянулся на звезды. Как там ковш Большой Медведицы, мерно, но верно ползущий к горизонту? Стрелка часов из звезд, только вращается в обратную сторону.

Часок... Уже почти два прошло! Сколько еще ее ждать, эту дуру раскрашенную?!

А глаза сами собой скосились от звезд вниз, к горизонту. На северо-западе, у самого горизонта, сверкнули два голубоватых огонька — и пропали. Неестественно яркие для звезд. И этот холодно-голубоватый оттенок, такой знакомый...

Огоньки вспыхнули снова — холодные, яркие. Фары той машины, с троицей в синеватом камуфляже!

Леха покосился еще ниже. Перед собой. Вниз по склону дюны сбегали следы. Обрывались в темноту, указывая на северо-запад. Точно туда, откуда голубели фары...

Да чтоб вас! Вам-то какого дьявола от меня нужно?!!

Хотя... По объявлению, наверно...

Денежек захотели? А может быть, еще и премиальных, за фантазию? Ну нет, сволочи! Не возьмете. Сегодня — точно не возьмете!

Леха поднялся и побежал вдоль склона дюны, в сторону от своих следов.

Ладно, голубчики. Сами напросились...

Пробежал метров сто и стал забирать в сторону, петлей возвращаясь к своим следам.

Когда до следов должно было остаться метров тридцать, плюхнулся в песок. Двигатель ревел уже близко, вот-вот вылетят из-за дюны.

Ну, давайте! Где же вы, засранцы? Сделаем это по-быстрому.

Леха приподнялся, готовясь к броску. Просто бросок сбоку, через снятые дверцы. Как на тех засранцев-законотворцев.

Тупо и просто. По-быстрому.

И к Тхели...

Только бы самому не свернуть шею, а то в долину выкинет.

Голубые фары вылетели из-за гребня, машина ухнула вниз, словно с трамплина. Конусы света запрыгали, выхватывая песок то поближе, то подальше — с цепочкой следов посередине.

Леха уже рванул на них, перехватывая сбоку, из темноты...

В отсветах фар саму машину едва рассмотреть. Бампер, водитель, уставившийся вперед. За ним, на задних сиденьях, едва виднеются два темных силуэта.

Что-то неправильное у них с головой, слишком большая. На глазах хоботки, как микроскопы у нейрохирургов. И сидят не так. Смотрят не вперед, а вбок. Один по ту сторону от машины, другой по эту...

— Вон он!

— Вижу!

С грохотом от машины протянулись огненные нити. В морду ударило песком, из вздыбившегося прямо перед ногами фонтанчика. И такие же фонтанчики взлетели слева, справа... Врезало в броневой нарост на плече, тут же два раза в грудь...

Назад, назад!

Развернулся — и тут же сзади окатил свет фар. Длинная тень легла на песок, и Леха шарахнулся вбок.

Вырвался из света фар и понесся змейкой. Сбивчивой, не периодичной — как учили, как вколачивали в голову в учебке...

Позади стучали автоматы. Трассирующие нити вспарывали воздух справа, слева. Втыкались в склон дюны впереди.

Сзади метался свет фар. То туда, то сюда. Машина рыскала, но водитель никак не мог поймать его в свет фар...

Шум двигателя чуть отстал. Грохот автоматов все дальше...

Бежать, бежать! Не замедляться! До гребня, он закроет от шальных пуль! Уже совсем близко...

Свет фар пропал. Ни слева его нет, ни справа.

Леха добежал до гребня, оглянулся — неужели оторвался? Водитель совсем сбился, в другую сторону погнал?

Фар вообще не было. А вот рев двигателя, смолкший было...

Рев накатил с новой силой. Машина рванулась вперед, больше не рыща из стороны в сторону, — и рванулась прямо сюда.

Леха оскалился. Вспомнил, где видел эти странные силуэты, когда перед глазами будто бы маленькие микроскопы... Приборы ночного видения!

Те двое сразу были в них, потому и глядели по сторонам! А теперь и водитель натянул... Раньше свет фар ему был нужен, чтобы по следу идти. Они ведь холодные, без света никак... Ну а теперь свет не нужен. Теперь сама цель прямо перед ним — живая и теплая...

Вспыхнули выстрелы, навстречу рванулись огненные пунктиры — прошли над головой, правее, левее, уперлись в песок под копытами... Словно раскрылась огненная сеть, летящая из темноты...

Леха перескочил через гребень и понесся вниз. А сзади из-за гребня взлетали в небо трассирующие нити — и, изгибаясь, падали куда-то на город.

Черт, черт, черт! С приборами ночного видения — от них же не спрятаться в этой чертовой пустыне! И темнота уже не помощник, а враг! Их ведь ни хрена не видно, только по вспышкам автоматов! А вот сам как на ладони у них...

Рев двигателя вырвался из-за гребня. Трассирующие нити снова протягивались то справа, то слева. Втыкались впереди, почти под ноги...

Леха несся к городу, к темным домам на краю. За них, за них!

Рев накатывал сзади, веер трассирующих нитей все yже, все теснее... Врезало в спину, но срикошетило от нароста. И тут же врезало под нарост, пронзив тело болью...

Удар прокатился по всему телу, на миг помутилось перед глазами — и тут же словно вялость во всем теле, слабость... По крупу слева хлынуло теплое, почти горячее...

Задели, суки!

Автоматы смолкли. То ли перезаряжают, то ли решили поберечь патроны. А может, решили вмазать сзади бампером? Сломать задние ноги и подмять под машину, а потом...

А потом как там, в объявлении...

Борясь со слабостью и отчаянно петляя, Леха несся мимо торца склада. К углу, за которым чуть светлее. Фонарей там быть не должно. И если там все же есть свет...

Джип нависал сзади. В корпусе позади? Или еще меньше?..

Но и до угла совсем немного! Леха втянул воздух — а на выдохе заорал, во все горло. Бычья аватара затрубила, как пароход.

Последние шаги до угла...

Леха вылетел из-за дома — прямо перед бампером патрульного “хамми”.

Бычий рев предупредил их, они уже ждали. Крупнокалиберный пулемет, нацеленный на выход из-за угла склада, оглушил вспышками и грохотом.

Только Леха уже не бежал, нет. Подогнув передние ноги, повалился на бок и по инерции покатился вперед, пропуская пули над головой.

Длинная очередь промолотила воздух над головой, над крупом. Леха укатился дальше, под очередью, а сзади вылетел джип...

Скорострельный пулемет прошил машину длинной очередью и все всаживал в нее пулю за пулей... Разрывные. Маленькие взрывы окутали джип всполохами, утопили его в пороховой гари, в осколках металла и ошметках тел...

И тугой взрыв, швырнувший машину на дыбы и разорвавший на части. Бензобак на джипе был большой. А еще, наверное, и запасные канистры были.

Леха все катился по песку, когда ударная волна врезала в затылок, уткнув мордой в песок...



В ушах звенело.

Пустыня, дом, догорающие остатки — все ходило ходуном. Но Леха все-таки заставил себя подняться. Шаг, другой...

К догорающим остаткам машины. Перед ними темнел джип патрульных — вроде, целый. Только лобового стекла нет, а на водительском сиденье сидит обезглавленная кукла, залитая кровью.

Уставился вверх стволом пулемет. А стрелка не видно. Вышибло назад?

Подташнивало, мир кренился из стороны в сторону, тело никак не желало слушаться, но Леха шел вперед. Если эти спотыкания и падения то на одно колено, то на другое можно назвать шагом.

Кое-как добрался до “хамми”, обошел его. Стрелок был здесь. Стоял на четвереньках, с трудом удерживая равновесие. Окровавленный, с ярко-красным нимбом вокруг головы.

Заметил Леху, попытался дотянуться до автомата, но движок игры честно имитировал контузию. Рука мазанула мимо автомата, а сам стрелок завалился вбок.

Леха подтащился к нему. Сил совсем нет, даже копытом в голову врезать не получится... Еще шаг — и просто рухнул на патрульного сверху. Хрустнули позвонки, и в морду брызнули капли нимба. Готов.

Как и сам. Сил больше ни капли не осталось...

Кровь все струилась по крупу — видно, слишком много досталось на этот раз. Похоже, на этот раз уже не зарастет...

Движок игры на невидимых весах взвесил повреждения и решил, что все, хватит. Даже для монстра. Отбегался.

Нет, нет! Это только кажется! Это все чертов движок, гребаные программеры и электроды, воткнувшиеся в мозг! Они просто имитируют слабость. Но если напрячься...

Надо к Тхели! Она сейчас будет здесь!

Надо встать, и...

Леха попытался встать — но лишь едва шевельнул передними копытами. И уронил голову обратно на песок.

Где-то за домами послышались крики. Ну да, горожане услышали выстрелы... Или это патрульные вернулись? В свеженьких аватарах, невредимые. А может быть, и с подмогой...

До “Тупичка Церберов” отсюда не так далеко. Сейчас будут здесь...

Леха попытался встать... На этот раз ноги даже не шевельнулись. И голова не шевельнулась. Во всем теле ужасная слабость.

Господи, да почему куда-то надо двигаться?.. Ведь можно просто лечь. Лечь и забыть про все на свете... Да пошло оно все к дьяволу...

— Эй...

Знакомый голос, только сейчас напуганный и тихий. Где же его слышал...

Леха попытался открыть глаза, вырваться из мягкой пелены, убаюкивающей, тянущей в сон.

— Бисти, бисти... Ты где? — И ближе, над самой головой: — А, вот ты где. Классно ты их, прямо как Зевс черепаху. А чего... О черт... Эй! Эй!!!

Голову затормошило, что-то оттянуло веко — и сверху стало светло, там нависло лицо Тхели. Где-то за ней догорали остатки машины, прыгали языки пламени, бросая острые тени... Они заострили ее лицо, упростили — гипсовая маска греческого театра, почти неживая... Только заклепки на куртке светились живым огнем.

И внимательные глаза. Встревоженные.

— Идти сможешь?

Сил не было даже на то, чтобы мотнуть головой. Тхели отпустила веко, и оно закрылось. Снова сладостная темнота...

— Эй! Эй!

По морде захлестали звонкие пощечины — но далекие, бессмысленные, ничего не значащие...

— Нет, бисти, нет! Только не сейчас! Не смей сдохнуть сейчас! Ох, черт, у тебя весь круп разворочен... Сейчас, подожди...

Скрип кожаной куртки. Крики людей — все ближе, но все равно все это такое далекое...

Жалящий укус в круп — и с мира сдернули полог отупения.

— Лучше?

Леха открыл глаза. Мир вокруг наполнился красками, а в тело вернулись силы. Не очень много, но...

Тхели с сожалением глядела на шприц. Пустой, только внутри на стенках тонкий налет, светящийся ядовито-зеленым светом. Вздохнула и отшвырнула его в темноту.

А крики уже не далеко за домами — уже совсем близко, прямо за догорающей машиной. Выбежали с центральной улицы и теперь бегут сюда?

— Да вставай же ты, черт тебя возьми! — Тхели толкнула в бок, словно всерьез надеялась столкнуть бычью тушу своими маленькими ручками. — Ну же!

А сил уже и не чуть-чуть... Что у нее в шприце? Местный вариант всеисцеляющей аптечки?

Леха перекатился на живот и вскочил. Круп больше не кровоточил, подернулся корочкой и на глазах заживал.

— За мной! Быстрее! — шепнула Тхели и метнулась к стене склада.

Леха пошел за ней.

— There! There it is! — заорали позади, по ту сторону пылающих обломков.

— Сюда, — шепнула Тхели.

Схватила за рог и дернула вбок. Втащила в темный проход между складом и каким-то сарайчиком, куда не доставали отсветы огня.



Темные проулки, углы домиков и сарайчиков, нагромождения ящиков, бочек, гаражи. Снова дома, сарайчики, склады, заборы из сетки...

Где-то в задней части города, в мешанине мелких зданий. Но даже здесь было слышно, что в нижней части города уже не спят. Там шумели машины, там голоса, крики, команды...

Господи, да что у них там?

Заметили, что трупа бычка нет и не было, что в город ведут две цепочки бычьих следов, а из города только одна, — и все сообразили? Решили облаву устроить?

Да нет, не хватит у них сил, чтобы обыскать весь город. На улицах следы почти не остаются. А обыскать здесь каждый проулок, каждый сарайчик... Не хватит у них сил.

Не хватит. Вот только...

Леха покосился вверх — небо еще не светлело, но очень скоро... Черт, черт, черт! Надо выбираться из города, пока не поздно!

А Тхели тащила все дальше, все глубже в лабиринты улочек и проулков.

А как потом выбираться отсюда, она думает?! Скоро рассвет, а те патрульные не дураки. Если уж они видят, что ни трупа, ни следов... Так и будут крутиться вокруг города.

Здесь, в мешанине домиков и улочек, тоже не отсидеться. С рассветом в игру повалят люди. И прежде всего к своим домикам, складам, гаражам, где их игровые вещи и машины...

Леха пошел быстрее, нагнал Тхели, тихонько ткнул рогом.

Тхели обернулась.

— Что?

Леха открыл рот — и тут же захлопнул, так ничего и не сказав. Чертова бычья аватара! Ни словечка не сказать, только бычий рев выйдет...

Леха попытался изобразить на морде вопросительное выражение. Куда ты ведешь-то, в конце концов? О чем вообще думаешь?!

— Ты чего?.. — спросила Тхели, разглядывая его. Облизнула губы. Вдруг нахмурилась и зашипела: — Ну чего встал! Там за тобой сейчас кто только не охотится! Вон, час назад на форуме “Тевтоны” объявили, что будут на тебя охотиться. И бросили вызов всем остальным кланам: кто больше раз тебя поймает. А “Тевтоны” — это не просто бандочка дружков. Они целыми днями в этой игре сидят, деньги здесь делают. Это немцы, профи. Понимаешь? Попадешь к ним в руки, все... Ну, пойдем! — зашипела она. — Почти пришли уже! Я там все подготовила, сможем с тобой нормально общаться! Ну!

Она схватила Леху за рог и потащила за собой.

Улочка, потом мимо какого-то сетчатого забора, за которым штабеля ящиков и бочек. Еще одна улочка... Тхели свернула в узкий проход.

Леха едва втиснулся за ней — голову пришлось почти вывернуть набок, втискивая размашистые рога не по ширине, а по вертикали. Весело... Если сейчас кто-то впереди выйдет в этот проход и поднимет крик, даже не развернуться будет. Так и придется пятиться раком, пока обратно на улочку выберешься.

Рог чиркнул о какой-то железный контейнер. Железо зазвенело, как колокол.

— Да тише ты! — зашипела Тхели. — Тс-с! Не шуми... — Она улыбнулась. — Будет грустно, если нам помешают именно сейчас, не правда ли?

И то ли из-за темноты, то ли из-за вывернутой набок головы, все вокруг вроде бы и не поменялось, и все-таки словно бы другое стало — почему-то показалось, что есть в этой ухмылке что-то такое...

Тхели отвернулась и шагнула к стене. Повозилась, скребя чем-то металлическим, и с ржавым скрипом отворила дверь.

— Сюда. Заходи.

Тхели отступила в сторону, прижалась к стене, пропуская Леху.

В нос ударил запах ржавчины и бензина. Какой-то старый гараж. Нет, маловато для гаража. Просто сарайчик, на скорую руку собранный из железных листов. Или крошечная мастерская. Вон, не успел войти, уже дальняя стена...

— Ну же!

Леха протиснулся внутрь, обдирая ржавчину с косяка. Тихо зазвенели железные листы.

И как, интересно, она собирается здесь общаться? Почти уперся мордой в заднюю стену! Тут даже голову толком не развернуть, по диагонали приходится держать. Слишком узко тут для таких рогов...

Она хоть сама-то сюда влезет? Леха покосился назад. Ха! Она... Да тут круп в проходе, хвост на улице!

— Я сейчас, с той стороны зайду, — шепнула Тхели.

Закрыла дверь, загремела засовом. Леху совсем зажало. Дверь подперла в круп, рога уперлись в дальнюю стену.

Ладно, это мелочи. Можно и потерпеть...

Нервы медленно отпускало — почти физическое облегчение.

“...Никто отсюда не выбирался. Никто, понимаешь? Брось эти сказки...”

Сказки? Вот и сиди в своих изумрудных скалах до конца срока, реалистка с острова Лесбос!

Тхели все возилась за дверью. Уже не засов. Чем-то другим скребла по двери. Ломом, что ли? Ладно, пусть скребет... Если ее сейчас и заметят, уже не страшно — это не подозрительно. Главное, что сам наконец-то спрятался от чужих глаз.

Господи, неужели все-таки смог все сделать...

Даже не верится!

“...Многие пытались на своих дружков выходить. Только сейчас этот фокус ни у кого уже не проходит...”

Проходит, насмешник. Надо только драться до конца. И тогда все получится.

И подружку можно найти, и даже выдумать способ общения между игроком и монстром... Кстати, а что же она-то придумала? Что она тут готовила два часа?

Где-то за боковой стеной скрипнула дверь. Шаги.

Перешли выше, выше... Затопало на потолке. На чердак полезла, что ли?

Сверху ржаво скрипнуло. Поднялся люк, впуская звуки с чердака. Показался огонек свечи.

Огонек дрожал, кидал острые тени. Личико у Тхели стало не игрушечно страшноватым, а по-настоящему... Уже не игривая ведьмочка, а бледная психованная деваха, от которой можно ждать чего угодно...

— Ну вот и я, смерть твоя, — пропела она.

С улыбкой, от которой Леха поежился. Ну и шуточки...

Личико пропало из люка, исчез и огонек. Лишь отсветы от свечи. Что-то напевая себе под нос, Тхели ходила по жестяному потолку. Листы железа позвякивали под ее ногами.

Леха нетерпеливо поглядывал наверх. Ну давай, давай. Что ты там придумала, чтобы можно было общаться?

Что-то тяжелое заскрежетало по металлу. Тхели что-то тащила через весь чердак. Не то ящик, не то... К скрежету железа о железо примешалось глухое буханье и плеск.

Хм... Кадку с водой передвигает, что ли? Да, девушка что-то масштабное задумала. Остается надеяться, что это не только что-то масштабное, но еще и разумное. И сработает.

Скрежетало над самой головой, возле люка. Остановилось. Заскрипела отвинчиваемая крышка, плеск стал звонче. Вода все колыхалась в жестяной бочке...

Вода? Запах бензина накатил вонючей волной.

Над головой скрипнуло — и бочка грохнулась набок. Сверху окатило холодом. Спину, шею, круп, потекло по ногам...

Леха едва сдержался, чтобы не взвыть от пронзившего холода. Поглядел вверх, с трудом сдерживаясь, чтобы не выругаться, — да какого дьявола она там?! Вот ведь безрукая!

Сверху выглянула Тхели, но обескураженной она не выглядела. Она все улыбалась, и эта улыбка...

Свечу она отлепила от блюдца, но держала не в кулаке, а едва-едва двумя пальчиками. Вытянула руку над центром дыры в потолке, как наводчик над люком для бомбометания.

Тхели...

А она хоть раз произнесла это имя?..

Леха взревел, рванулся назад, выдавливая дверь. Дверь чуть поддалась. С треском лопнули заклепки, удерживавшие засов...

И тут дверь спружинила обратно. Что-то подпирало ее, какой-то мощный клин. Лом? Металлический лом? К черту лом! Если с разбега, всей массой... Только разбежаться было негде. Даже на шаг. Даже на полшага... Рога уперлись в стену, а круп поджало дверью.

— Fiat ignis! — торжественно провозгласила Тхели и отпустила свечку.

Огонек скользнул вниз, размазываясь в длинную полосу пламени, — и мир утонул в огне и боли.

Леха выл, метался, разрывая рогами стальные листы стен, но вокруг был только огонь и боль. Секунды растянулись в вечность, а движок игры старательно имитировал ад...


***


Снова призрачное рассветное небо, снова Кремневая долина, снова спину и бок режет острая щебенка...

Леха даже не пытался встать. Просто лежал и глядел на это чертово рассветное небо.

Та адская боль кончилась, но облегчения не было. Лишь усталость и отчаяние.

Застрял здесь. Застрял на год, целый год — здесь. Здесь, где за каждую твою смерть объявлена цена, а за мучения будут премии. Где “легкой смерти!” нужнее, чем “здравствуйте”, “добрый день” и “сладких снов” вместе взятые, и уже привычно слетает с языка... На целый год...

Здесь...

Это будет дольше вечности.

Кольнула зависть. К тому мужику, что сиганул со Штукадюймовочки. Господи, если бы можно было вот так же! Покончить со всем этим... Одним махом — и навсегда...

— Что, рогатый? Подстава? Я тебя предупреждал...

Леха даже не заметил, как сатир подкрался. А впрочем, какая теперь разница... Теперь.

— Ну скажи, ведь предупреждал же, что шансы ниже нуля? Игроки прекрасно знают, что иногда урки в звериных шкурках пытаются выходить на своих корешей... Понял теперь, как бывает, когда очередной твердолобый решает, что он тут самый умный, разглядел среди игроков своего приятеля и назойливо лезет пообщаться?

Леха молчал. Сатир нахмурился, присел перед Лехой на корточки и перестал скалиться. Вздохнул.

— Чего такой грустный? Взгрустнулось? А чего такой бледный? Вз...

— Отстань.

— Угу-у... — глубокомысленно протянул сатир, прищурившись.

Встал, подцепил камешек поострее, шагнул к валуну — и стал выдалбливать-выскабливать еще одну полосочку. Седьмую...

Всего лишь седьмую...

Сатир неспешно долбил и скоблил валун. Потом сдул пыль, удовлетворенно оглядел плоды своего труда и обернулся к Лехе.

— Ну так что, парнокопытное? Достаточно приключений на свою задницу словил или еще хочешь?

Леха закрыл глаза, чтобы не видеть этого шибздика. Но сатир так просто не сдался.

— Ты глазки-то не закрывай, рогатенький. Ты мне лучше скажи, навалялся ты дурака или как? Не хочешь делом заняться и досрочное освобождение себе заслужить?

— Подработать в тюремной прачечной? — криво ухмыльнулся Леха, не открывая глаз.

— Острим, — мрачно прокомментировал сатир. — Шутки юмора из себя выдавливаем, стоиков изображаем... А ведь я серьезно.

Леха открыл глаза.

— И я тоже серьезно. Сдавать модеру, кто сюда за что попал, я не буду. А теперь пошел вон.

Сатир нахмурился — но не зло, а как-то недоуменно. Неуверенно хмыкнул.

— Хе... Думаешь, тут... — начал он и вдруг ухмыльнулся уже от души. — Ха! Эх, рогатенький, рогатенький... Да нет. Чтобы наседкой работать, тоже талант нужен. Это ты такой дурак, что первому встречному все выложил, хоть я тебя и предупреждал. А другие... Просто так тебе тут никто не скажет, за что зону топчет. Ученые все уже. Да и потом... Думаешь, так уж часто попадаются такие пострадавшие, как твой помдепа? Чтобы кредитоспособные под завязку, до мальчиков с бритыми затылками на побегушках? Ха! Нет, рогатенький...

— Что же тогда? Убивать регулярно по расписанию и получить за примерное поведение вместо года одиннадцать месяцев?

Но на этот раз сатир даже не ухмыльнулся. Погрустнел.

— Ох, и дурак же ты, рогатый... Так ничего и не понял, да?

Как же он надоел, с этим своим снисходительным всезнанием, философ доморощенный!

— Что не понял? — процедил Леха сквозь зубы.

— Все не понял! Год, одиннадцать месяцев... Думаешь, кому-то очень надо, чтобы ты здесь сидел именно год? Да выход отсюда прямо перед тобой!

— Это как?..

— А так! Ты за что сюда попал? Думаешь, за то, что машину дорогую протаранил и с моста скинул?

— А за что же?

Сатир вздохнул, даже прицокнул от разочарования.

— Эх... Машина — что? Дело житейское. Пустяк. С кем не бывает... А вот помдепу в зубы дать — это уже вызов обществу. Устоям, так скать. Понимаешь?.. Нет, ни хрена ты не понимаешь. И зачем ты здесь, тоже не понимаешь, верно?

Леха закусил губу, чтобы сдержаться.

Ну давай, умник, давай... Расскажи, зачем же я здесь, если не затем, чтобы год выть от боли, пока какие-то суки будут на этом делать бабки!

— Думаешь, ты здесь потому, что кто-то так делает деньги? Не без этого... Но не это главное, рогатенький. Всех по жизни кто-то имеет. Любого. От панельной бляди до президента Штатов. Но! — Сатир поднял палец. — Всех имеют, но не все попадают в такие места. Сечешь?

— Не очень.

— А ларчик просто открывался: неуживчивый ты.

— Да пошел ты...

— Вот! Я же говорю — неуживчивый. Поэтому ты и здесь. Для того чтобы перевоспитаться.

— Я? Перевоспитаться?! Да это их сюда надо! Их!!!

— Ой... — поморщился сатир. — Вот только не надо эту мораль для детского сада...

— Но тогда про какое перевоспитание... — зашипел Леха, еле сдерживаясь.

— Вот про это самое, — невозмутимо отозвался сатир, шагнул к Лехе и ткнул пальцем в лоб. Постучал в броневой нарост. — Чтобы перестал нести вот эту вот пургу для детей-олигофренов из стран западной демократии!

— Слушай...

— Нет, это ты слушай! Выкинь из головы весь этот западный бред про абстрактную справедливость, и жить сразу станет легче! Потому что у нас так не живут. Понимаешь, салажка рогатенькая? Общество у нас инвертированное, и живут здесь прямо наоборот. И когда ты со своими красивыми идеалами вылезаешь на сцену, ты мешаешь жить всем остальным. Потому и...

— Это я мешаю?!

— Ты, ты мешаешь. Или кто тут сидит, изолированный от общества? Пушкин?

Леха очень медленно втянул воздух сквозь зубы, еще медленнее выдохнул.

— Вот видишь? Ты — тут. А твой помдепа — нормально живет. И в реале нормально устроился, и здесь на джипе раскатывает. И этот... кто там тебя в Гнусмасе кинул? Тоже неплохо живет, раз на современный комп и на подписку денег хватает. А вот ты — вкалываешь и жилы рвешь.

Леха скрипнул зубами.

— Ну да, — кивнул сатир. — Это еще мягко говоря... А все почему? Потому что не умеешь жить как все. И здесь, и там! — Сатир мотнул головой куда-то назад и в небо. — В реале тоже, небось, жилы рвал непонятно для чего?

— Да я...

— Тихо, тихо. Не буянь. Ну, отсидел ты на блокпосту честно свои три года, знаю. И кому нах это нужно?

Леха задрожал от ярости, открыл рот...

Но так ничего и не сказал.

Потому что...

— Вот-вот. Никому. Пора бы уже понять, что красивые слова красивыми словами, а жизнь совсем в другом месте. И если все живут не так, как ты, то пора перестать строить из себя благородного рыцаря и начать жить как все. Где надо, лизнуть поглубже, а где надо, расслабиться и постараться получить удовольствие...

— Я никогда! — прошипел Леха сквозь зубы. — Слышишь? Никогда ни под кого не прогибался! И не буду. И ты, вместе с твоим модером, можешь...

Сатир не выдержал взгляда, опустил глаза... всего на миг. Хмыкнул и тут же снова уставился глаза в глаза. Осклабился.

— То есть рога тебе еще до конца не обломали? Мало словил приключений на свою задницу? Ну-ну. — Он поднял лапку и нацелил палец на валун с черточками. — Ты учти, упертенький, это ведь еще недели не прошло...

— Пошел отсюда.

— Что?

— Пошел. Отсюда. Вон.

— Ну ты это! Полегче на поворотах, рогато-йе-йе-йе-е-е... — вдруг зашелся в блеянии сатир.

Глазки расширились и глядели уже не на Леху, а куда-то за плечо...

— Halt! — рявкнуло за спиной.

Осыпались камни, затопали сапоги...

Леха крутанулся, но предательская щебенка разлетелась из-под копыт, и передняя нога подвернулась.

Сатир рванулся в сторону, к валуну. Но тут сзади зачпокало — пм! пм! пм! — словно выстреливали пробки из бутылок с шампанским, и сатир рухнул на щебенку.

— Liege!

Сатир и не пытался встать. Лишь тихо скулил, схватившись за колено. Шерсть на ноге всклокочилась двумя вулканчиками, и оттуда с каждым ударом пульса выплескивалась темная кровь.

— Льежьять, звьерьи, — предложили уже спокойнее.

От расщелины расходились полукругом четверо.

В одинаковой серой форме, напомнившей фильмы о Второй мировой. В одинаковых серых касках. С одинаковыми карабинами, на концах которых большие дутые глушители... Даже лица будто одинаковые — четкие подбородки, сине-серые глаза. Из-под касок выглядывают льняные волосы...

Движения четкие, выверенные, согласованные. Не четыре разных человека, а части одной машины. На плече у каждого нашивка серебристой нитью. Крест, но не простой, а с узорами на краях и с отростками по диагонали, что-то средневековое...

Тевтоны... Так назвала команду профессионалов та чертова ведьма в Гнусмасе... Немецкие игроки, профи по объявлению. Зарабатывают на жизнь тем, что делают в этой игре. Им спешить некуда, и от них не убежать, как от Пупса с Крысом и лысым.

Не убежать. Разве что...

Леха осторожно пошоркал задними ногами, разгребая щебенку, нащупывая камни крупнее. Надежнее.

Уж лучше быстрая и легкая смерть, а потом очутиться на камнях у другого выхода!

Леха рванул на них — и сразу четыре глушителя уставились на него. Но Леха несся вперед, оскальзываясь на щебенке, но вперед, вперед! Давайте, сволочи, давайте! Бейте очередями! Уж кто-нибудь попадет так, чтобы насмерть и быстро...

Пум! Всего один выстрел.

Правая передняя нога перестала держать вес. Леха ухнул вниз, проехался грудью и мордой по щебенке. Камни скрипели по броневым наростам, выдирали куски шкуры...

Только от этого не умирают. Ни от царапин, ни от одной раны в ногу. А больше выстрелов не было.

Немец с голубыми глазами снял с карабина левую руку и, улыбаясь, погрозил Лехе пальцем: не шали.

— Это быть надолго, звьерья, — сказал он, безбожно коверкая слова. — Долго, много-много раз. Умирать, родиться, умирать, родиться... Много-много. Gut.

Он улыбнулся, но глаза остались такие же холодные, как серебристая нашивка на рукаве.

Леха попытался подняться, но правая нога отказывалась держать вес. Будто и нету ее. Тело завалилось на бок, и Леха рухнул мордой в щебенку.

Только ползти получится. Но ползти — куда?..

Немцы окружили и сходились. С тихим звоном выглянули из ножен ножи. И у всех четверых движения размеренные, точные. Экономные...

Они не упустят ни цента из назначенной награды. Премия у них будет по максимуму. Потому что пытать они будут так же — вдумчиво, размеренно, педантично. Не дадут умереть быстро.

Но даже смерть не принесет облегчения. Они обязательно перекроют второй проход и снова поймают. И снова будут пытать. Раз за разом. Педантично, размеренно, вдумчиво...

Если бывает ад, то угодил в него.

— Легкой смерти, — пробормотал Леха сатиру. Но с бычьих губ сорвалось только тоскливое мычание.


окончание
на главную