Малиновский Б. Аргонавты западной части Тихого океана

Предисловие
Вступительное слово автора
Благодарности
Заметки о произношении
Джеймс Дж. Фрэзер


Предисловие


 Мой уважаемый друг, д-р Б. Малиновский попросил меня написать предисловие к его книге, и я с удовольствием выполняю его пожелание, хотя думаю, что мои слова едва ли добавят ценности тому замечательному описанию антропологических изысканий, которое он дал в этой книге. Мои же замечания будут касаться отчасти метода, а отчасти предмета этого исследования.
Что касается метода, то д-р Малиновский, как мне представляется, работал в самых благоприятных условиях, которые до некоторой степени были рассчитаны так, чтобы принести наилучшие из возможных результатов. И его теоретическая подготовка, и его практический опыт таковы, что он превосходно подготовлен для выполнения своей задачи. Доказательством его теоретической компетентности послужило его продуманное и глубокое исследование семейных отношений аборигенов Австралии1. Не менее убедительным свидетельством его практического опыта является описание племени маилу из Новой Гвинеи, основанное на опыте шестимесячного его пребывания
среди людей этого племени2. На островах Тробриан, к востоку от Новой Гвинеи, ставших впоследствии объектом его внимания, д-р Малиновский много месяцев жил среди туземцев как туземец, ежедневно наблюдая их в труде и в играх, разговаривая с ними на их языке и черпая всю свою информацию из самых верных источников — из своих личных наблюдений и из того, что непосредственно рассказывали ему сами туземцы, которых он понимал без вмешательства переводчика. Так он и собрал имеющий большую научную ценность огромный материал о социальной, религиозной и хозяйственной или производственной жизни тробрианских островитян. Результаты этих исследований в полном виде он надеется и намеревается опубликовать позже; пока же в этой книге он предлагает нашему вниманию предварительное исследование того интересного и своеобразного аспекта тробри-анского общества, каким является замечательная система обмена (лишь отчасти экономическая или торговая по своему характеру), которой тробрианцы пользуются в отношениях между собой и с обитателями соседних
островов.
Почти нет никакой необходимости убеждать нас в той фундаментальной важности, которую имеют экономические силы на всех стадиях развития человечества — от низших до высших. В конечном счете все разновидности человеческих существ являются частью животного мира и в этом своем качестве подобно животным существуют на материальном основании: лишь на нем могут строиться высшие формы жизни, то есть интеллектуальная, моральная и общественная жизнь, а без него никакая из такого рода надстроек не была бы возможной. Именно это материальное основание, из необходимости добывать пищу, обеспечивать какое-то тепло и укрытие от стихий, и составляет экономический базис, является первичным условием человеческой жизни. И если до сих пор антропологи чересчур им пренебрегали, как мы можем предположить, происходило это скорее потому, что их привлекали высшие проявления человеческой природы, нежели потому, что они сознательно игнорировали или недооценивали значение и сущностную необходимость низших ее проявлений. В оправдание выказываемого ими пренебрежения можно сказать, что антропология — еще молодая наука и что множество проблем, ждущих своего исследования, не могут быть изучены сразу, но каждую из них нужно рассматривать последовательно, одну за другой. Как бы то ни было, но д-р Малиновский поступил правильно, подчеркнув исключительную важность примитивной экономики, для чего он сделал замечательную систему обмена между троб-рианскими островитянами предметом специального анализа.
Кроме того, он совершенно справедливо не ограничился одним только описанием процессов обмена, но еще и углубился в анализ как тех мотивов, которые лежат в его основании, так и тех переживаний, которые этот обмен вызывает у туземцев. Иногда полагают, что социология в ее чистом виде должна ограничиваться описанием действий, а исследование мотивов и ощущений она должна оставлять психологии. Нет сомнений в том, что анализ мотивов и ощущений логически отличен от описания действий и что, строго говоря, он принадлежит сфере психологии; однако на практике действие не имеет для наблюдателя никакого смысла до тех пор, покуда он не узнает или не начинает догадываться о мыслях и эмоциях того или иного человека. Следовательно, просто описывать совокупности событий, не указывая при этом на состояние ума того, кто действует, значит не выполнять основную цель социологии, состоящую в том, чтобы не только фиксировать, но еще и понимать действия человека в обществе. И значит, социология не выполнит своей задачи, если не будет обращаться к постоянной помощи психологии.
Характерным для метода д-ра Малиновского является то, что он в полной мере учитывает всю сложность человеческой природы. Он видит человека, так сказать, многомерным, а не одномерным. Он помнит о том, что человек является продуктом эмоций по крайней мере в той же степени, что и продуктом разума, и он постоянно стремится раскрыть как эмоциональную, так и рациональную основу человеческой деятельности. Ученый, равно как и литератор, слишком склонен рассматривать человека лишь абстрактно, выбирая для своего рассмотрения лишь одну сторону нашего сложного и многостороннего бытия. Ярким примером этой односторонней трактовки человека — среди великих
писателей — является Мольер. Все его персонажи представлены одномерно: один из них - скупец, другой - лицемер, третий - вертопрах и так далее, но ни одного из них нельзя назвать человеком. Они лишь манекены, наряженные так, чтобы походить на людей, хотя сходство это лишь поверхностно, потому что внутри они пусты, ничем не заполнены, ибо истина человеческой природы принесена в жертву литературному эффекту. Совершенно по-иному человеческая природа представлена в книгах таких великих художников, как Шекспир или Сервантес; характеры их героев полновесны, потому что они не односторонни, а многомерны. Несомненно, что в науке доля абстракции не только оправданна, но и совершенно необходима, ибо наука - это не что иное, как достигшее своей высшей силы знание, а всякое знание предполагает наличие процесса абстракции и обобщения: даже и того человека, которого мы видим ежедневно, можно узнать только на основе той определенной абстрактной идеи о нем, которая возникает в результате обобщенных наблюдений над ним в прошлом. Поэтому науке о
человеке приходится абстрагировать определенные аспекты человеческой природы и рассматривать их в отрыве от конкретной действительности. Или же она распадается на ряд научных дисциплин, каждая из которых рассматривает какую-то отдельную часть сложной организации человека, будь то физический, интеллектуальный, нравственный или социальный аспекты его бытия, а те общие выводы,
к которым придет наука, будут представлять более или менее неполный образ человека в целом, поскольку те черты, их которых эта картина складывается, по необходимости выбраны из массы прочих.
В настоящей работе д-р Малиновский преимущественно озабочен тем, что, на первый взгляд, кажется чисто экономической деятельностью тробрианских островитян; однако он, со свойственной ему широтой взглядов и тонкостью восприятия, пытается показать, что тот любопытный обмен ценностями, который имеет место среди обитателей Тробрианских и других островов, ни в коей мере не является чисто коммерческой деятельностью в том случае, если ему сопутствует обычная торговля; он показывает, что обмен этот не основан на простом расчете и на полезности, прибыльности или убыточности, но что он удовлетворяет эмоциональные и эстетические потребности, которые на поря-
док выше простого удовлетворения животных желаний. Это позволяет д-ру Малиновскому подвергнуть строгой критике концепцию «экономического человека», согласно которой дикарь представляется своего рода пугалом, которым все еще стращают со страниц учебников по экономике, причем образ этот оказывает свое вредоносное воздействие Даже и на некоторых антропологов. Это, обряженное в ветхие одеяния Иеремии Бентама и г-на Грэдгринда (Gradgrind), пугало побуждается к действию, судя по всему, одним лишь «презренным металлом», в постоянных поисках которого он пребывает, причем, по мнению Спенсера, действует он по принципу наименьшего сопротивления.
Поскольку этот гнетущий и вымышленный образ принимается даже и серьезными учеными, полагающими, что он не только является полезной абстракцией, но еще и имеет своего реального двойника в обществе дикарей, то описание кула, которое дал нам д-р Малиновский в этой книге, должно помочь нам одолеть этого монстра. Малиновский доказывает, что торговля предметами потребления, являющаяся частью
системы кула, в сознании туземцев совершенно подчинена (с точки зрения значимости) обмену иными предметами, которые не служат никаким утилитарным целям вообще. В качестве сочетания торгового предприятия, социальной организации, мифологического основания и магического ритуала, не говоря уже о широком географическом размахе этих операций, этот особый институт не имеет, судя по всему,
аналогов в существующих этнографических описаниях; однако, открыв его, д-р Малиновский может с полным правом предполагать, что это тип института, аналогии которому (если не точные подобия) будут выявлены в дальнейших исследованиях диких и варварских племен.

Не менее интересной и поучительной чертой кула (в том виде, в каком ее описал для нас д-р Малиновский), является та необычайно важная роль, которую, судя по всему, играет в этом институте магия. Из этого описания следует, что в сознании туземцев совершение магических обрядов и произнесение магических слов совершенно необходимы для успешности всего предприятия во всех его фазах - начиная от рубки тех деревьев, из которых предстоит выдалбливать лодки (canoe), вплоть до того момента, когда после успешного завершения экспедиции судно со своим ценным грузом готово отправиться в обратный путь домой. По ходу дела мы узнаем, что церемонии и магические заклинания не менее необходимы и для успехов в земледелии и ловле рыбы, то есть в двух формах хозяйственной деятельности, которые являются для островитян основными средствами поддержания жизни. Потому-то огородный маг, который при помощи магических действий должен обеспечить произрастание огородных культур, и является одним из самых значительных людей в деревне, по своему социальному престижу непосредственно следуя за вождем и колдуном. Короче говоря, магия считается наисущественнейшим дополнением каждого хозяйственного предприятия, столь же необходимым для его
успешности, как и все связанные с ним механические операции - такие как конопаченье, раскраска и
спуск на воду лодки, возделывание огородов или устройство загонов для рыбной ловли. «Вера в
магию, - пишет д-р Малиновский, - является одной из главных психологических сил, позволяющих
организовать и систематизировать экономическую деятельность тробрианцев».
Этого ценного представления о магии как о том факторе, который имеет фундаментальное
экономическое значение для обеспечения благосостояния и, по сути, для самого существования
общины, было бы вполне достаточно для того, чтобы развенчать ошибочное мнение о том, что магия, в
противоположность религии, по самой своей природе сущ-ностно антисоциальна и зловредна,
поскольку она якобы используется человеком для достижения его собственных, эгоистических целей, и
во вред его личным врагам при полном игнорировании ее воздействия на благосостояние общества.


Магия, несомненно, может использоваться и так; вероятно, она так и впрямь использовалась во всех
частях света. На Тробрианских островах верят, что подобным же образом она используется в
неблаговидных целях теми колдунами, которые вселяют в туземцев глубочайший страх и постоянное
волнение. Однако сама по себе магия ни благотворна, ни вредна; просто она является воображаемой
силой контроля над силами природы, и контроль этот может осуществляться магом как во зло, так и во
благо, как на пользу, так и во вред отдельным людям и обществу. В этом отношении магия находится в
том же положении, что и наука, побочной сестрой которой она является. Ведь и ученые тоже сами по
себе не добры, и не злы, но они порождают или добро, или зло в зависимости от того, как именно наука
применяется. Было бы, например, абсурдным обвинять фармакологию в антисоциальности потому, что
знания о свойствах лекарств зачастую используются и во вред человеку, и для его исцеления. Таким же
абсурдным было бы пренебрегать благотворным использованием магии и считать ее применение во
вред людям тем характерным качеством, которое определяет ее суть. Те природные процессы, над
которыми наука осуществляет реальный, а магия — воображаемый контроль, ни в коей мере не
испытывают влияния моральных качеств человека, который использует свое знание для того, чтобы
привести их в движение. Действие лекарств на человеческий организм всегда остается одним и тем же,
независимо от того, кто их дает — врач или отравитель. Природа и наука, ее служанка, по отношению
к морали не дружественны, но и не враждебны; они просто безразличны к морали и в равной мере
готовы служить как святому, так и грешнику: стоит только тому или иному дать им соответствующий
приказ. Если пушки правильно заряжены и правильно нацелены, то огонь батареи будет в равной мере
разрушительным независимо от того, кто из них стреляет — защищающие свою страну патриоты или
развязавшие несправедливую агрессию захватчики. Ошибочность разграничения науки или военного
искусства в зависимости от их применения или нравственных целей того, кто их применяет, достаточ-
но очевидна на примерах с фармацевтикой или артиллерией; то же самое (хотя и не с такой
очевидностью) можно сказать и о магии.


Огромное влияние магии на всю жизнь и мышление тробрианских островитян является, возможно, тем
аспектом книги д-ра Малиновского, который произведет на читателя самое яркое впечатление. Автор
говорит нам, что «магия как попытка человека непосредственно, с помощью особого знания управлять
силами природы пронизывает собою на Тробрианах буквально все и обладает всеобщим значением»,
что магия «вошла в состав всех многочисленных хозяйственных и социальных сфер деятельности», что
«все эти данные, которые были столь тщательно собраны, выявляют необычайную важность магии в
системе кула. Но если вставал вопрос исследования какого-либо иного аспекта племенной жизни этих
туземцев, то также обнаруживалось, что, приступая ко всякому имеющему жизненное значение делу,
они всегда прибегают к помощи магии. Без преувеличения можно сказать, что магия, в соответствии с их
представлениями, управляет судьбами людей; наделяет человека способностью повелевать силами
природы и является его оружием и защитой в борьбе с теми многочисленными опасностями, которые
окружают его со всех сторон».
Итак, по мнению тробрианских островитян, магия является той силой, которая имеет чрезвычайную
возможность для совершения как дурных, так и благих дел: она может и дать человеку жизнь, и отнять
ее у него, она может как поддерживать и защищать человека и сообщество, так и истреблять их. По
сравнению с этим всеобщим и глубоко укорененным убеждением вера в существование духов умерших
оказывает на жизнь этих людей, судя по всему, совсем небольшое влияние. В противовес общему
отношению дикарей к душам умерших, тробрианцы, согласно автору, почти совершенно свободны от
страха перед духами. Они и впрямь верят в то, что духи предков раз в году возвращаются в свои де-
ревни для того, чтобы принять участие в большом ежегодном празднике; но «в общем-то духи не
оказывают на людей большого влияния — ни хорошего, ни плохого»; «там нет никакого
взаимовлияния, никакого тесного сотрудничества между человеком и духом, составляющего суть ре-
лигиозного культа». Это очевидное преобладание магии над религией по крайней мере в отношении
культа мертвых является в высшей степени знаменательной чертой культуры людей, которые
находятся на сравнительно высоком уровне развития примитивного общества, каковыми являются
тробрианские островитяне. Это является свежим доказательством необычайной силы и укорененности
той повсеместно распространенной иллюзии, которая владела и все еще владеет умами людей.
06 отношении магического и религиозного у тробрианцев мы, несомненно, узнаем из полного
описания тех исследований, которые д-р Малиновский провел на этих островах. Принимая во
внимание то терпение, с которым он изучал один только институт их жизни, а также то богатство
подробностей, которыми он уснастил свое описание, мы можем судить о размерах и ценности того
более обширного труда, который он сейчас готовит. Он обещает быть одним из наиболее полных и
наиболее научных описаний, дававшихся когда-либо о диких племенах.
Дж. Дж. Фрэзер
Темпль, Лондон
7 марта 1922 г.


Примечания
1 The Family among the Australian Aborigines. A Sociological Study, L., University of London Press, 1913.
1 The Natives of Mailu: Preliminary Results of the Robert Mond Research Work in British New Guinea // Transactions of the
Royal Society of South Australia, 1915. Vol. XXXIX.
Моему другу и учителю профессору,
члену Королевского общества,


К. Г. Зелигману посвящаю
Вступительное слово автора


Этнология находится в печально-неясном, если не сказать трагичном, положении, которое состоит в
том, что всякий раз, когда бы она ни начинала упорядочивать свой инструментарий, разрабатывать
свои собственные методы и готовилась приступить к достижению намеченной цели, к разработке
определенных задач, предмет ее изучения с отчаянной быстротой куда-то исчезает. Именно теперь,
когда методы и цели научно-полевой этнологии уже оформились и когда подготовленные к этой работе
люди стали предпринимать путешествия в населенные дикарями страны и начали изучать обычаи их
обитателей, последние прямо на наших глазах вымирают.


Исследования, проводившиеся среди туземных племен людьми со специальной научной подготовкой,
со всей очевидностью показали, что исследование на основе научного метода может принести куда бо-
лее качественные и куда более полные результаты, чем те, которые содержатся даже в самых лучших
работах любителей. Во многих, если не во всех современных научных описаниях открываются
достаточно новые и неожиданные аспекты племенной жизни. Они представили нам ясную картину
социальных институтов — зачастую поразительно многообразных и сложных; они показали нам
туземца таким, каков он есть - туземца с его магическими верованиями и практикой. Они позволили
нам проникнуть в его сознание гораздо глубже, чем это имело место когда-либо прежде. Из этого
нового, отмеченного научностью, материала исследователи сравнительной этнологии уже смогли
извлечь весьма важные выводы о происхождении человеческих обычаев, верований и институтов, об
истории культур, их распространении и контактах; о законах как человеческого поведения в обществе,
так и человеческого сознания.
Надежда создать новый образ дикого человека усилиями ученых специалистов мерцает перед нами, как
мираж, исчезающий почти в тот же миг, когда он появляется. И хотя пока еще имеется значительное
количество туземных обществ, доступных для научного исследования, но через одно-два поколения и
они сами, и их культуры практически исчезнут. Потребность в энергичных действиях настоятельна, а
времени слишком мало. До сих пор, к сожалению, адекватного интереса общественности к этим исследованиям не наблюдалось. Работников мало, и общество их почти не поощряет. Поэтому я не вижу необходимости оправдывать тот вклад в этнологию, который является результатом специфических исследований в этой сфере.


В этой книге я рассказываю лишь об одной фазе жизни дикарей, представляя описание некоторых
форм межплеменных торгово-об-менных отношений между туземцами Новой Гвинеи. Это описание
было задумано в виде предварительной монографии, основанной на этнографическом материале,
охватывающем племенную культуру одного региона в целом. Одним из первых условий приемлемого
этно-рафического труда является, несомненно, то, что он должен охватывать совокупность проблем
социальных, культурных и психологических аспектов данного сообщества, поскольку они так
переплетены между собой, что ни одного из них не понять, если не принять во внимание все
остальные. Читатель этой монографии отчетливо увидит, что хотя ее главной темой является
экономика (поскольку речь идет о предприятиях коммерческого характера, об обмене и торговле), но
приходится делать постоянные ссылки на социальную организацию, силу магии, на мифологию и
фольклор, а по сути - и на все другие аспекты культуры так же, как и на основной аспект.
Географически ареал, о котором говорится в этом исследовании, ограничен архипелагами,
расположенными вблизи западной оконечности Новой Гвинеи. Но даже и в этих рамках основой
изучения послужил лишь один регион - Тробрианские острова. И вот они-то были исследованы
досконально. Я жил на этом архипелаге в общей сложности около двух лет в ходе трех экспедиций на
Новую Гвинею, во время которых я естественным образом основательно выучил туземный язык. Я
работал совсем один и большую часть времени жил прямо в деревнях. А потому повседневная жизнь
туземцев была у меня постоянно перед глазами; случайные и драматические события, смерти, ссоры,
стычки между деревнями, общественные торжества или церемонии — все это не могло пройти мимо
моего внимания.
При нынешнем состоянии этнографии, когда остается еще так много сделать для того, чтобы
расчистить путь будущим исследованиям и определить их сферу, каждое новое исследование должно
обосновывать свое появление по нескольким пунктам. Во-первых, оно должно выявлять тот или иной
прогресс в методологии; во-вторых, оно должно расширить уже установленные границы или углубить
их (или сделать и то, и другое), и, наконец, оно должно представлять свои результаты в строгой, но не
сухой манере. Специалисты, которым интересен метод, замечания по его поводу найдут во «Введении»
(разделы II-IX), а также в главе XVIII, где представлены и моя точка зрения, и мои представления о
том, что я пытаюсь сделать в этом направлении. Читатель, которого больше интересуют результаты,
чем способ их получения, в главах IV-XXI найдет последовательное описание экспедиций кула и
разного рода связанных с ней обычаев и поверий. Исследователь, которого интересует не только само
повествование, но и его этнографическая основа, а также четкое определение самого института кула, рассказ об этнографической основе обнаружит в главах I и II, а определение - в главе III.


Самую искреннюю признательность я выражаю г-ну Роберту Мон-ду (Robert Mond). Именно его
щедрой поддержке я обязан тем, что в течение нескольких лет я имел возможность проводить те
исследования, частичным результатом которых явилась эта книга. Г-ну Этли Ханту (Atlee Hunt),
секретарю Министерства внутренних дел и территорий Австралии (Home and Territories Department of
Australia) я признателен за оказанную его департаментом финансовую помощь, а также за ту помощь,
которую он оказывал мне на месте. Когда я проводил полевые исследования на Тробрианских
островах, то огромную помощь в моей работе мне оказал г-н Б. Хэнкок (В. Hancock), торговец
жемчугом, которому я благодарен не только за помощь и ряд оказанных мне услуг, но и за
многочисленные свидетельства его дружбы.
Содержащаяся в этой книге аргументация была значительно улучшена благодаря тем критическим
замечаниям, которые высказывал мне мой венский друг г-н Кунер (Khuner), специалист по практичес-
ким вопросам современной промышленности и в высшей степени компетентный знаток теоретических
проблем экономики. Профессор Л. Хобхауз (L. Т. Hobhouse) любезно ознакомился с приведенными
мной доказательствами и дал мне ряд ценных советов по некоторым вопросам.
Сэр Джеймс Фрэзер, автор предисловия, оценил мой труд выше, чем он заслуживает, для меня же -
великая честь быть представленным им, и я с особым удовольствием хотел бы подчеркнуть, что моя
любовь к этнологии зародилась именно после прочтения второго издания «Золотой ветви».
И наконец (хотя не в последнюю очередь), я хотел бы упомянуть здесь профессора К. Г. Зелигмана (С.
G. Seligman), которому посвящена эта книга. Именно ему принадлежала инициатива организации моей
экспедиции, и я благодарен ему больше, чем я в силах это выразить, благодарен за поддержку и те
научные советы, которыми он столь щедро одаривал меня во все время моей работы на Новой Гвинее.
Б.М.
Эль-Бокин, Икод де лос Винос, Тенерифе Апрель 1921


Благодарности


Сама природа полевых исследований такова, что полагаться на помощь других людей этнографу нужно
в гораздо большей степени, чем исследователям, работающим в иных областях науки. Именно поэтому
здесь мне хотелось бы выразить благодарность всем тем, кто мне помогал. Как уже говорилось в
предисловии, финансовой поддержкой я больше всего обязан г-ну Роберту Монду, обеспечившему мне
возможность этой работы, выделяя мне в течение пяти лет (с 1914 и с 1917 по 1920 г.) стипендию
научных экспедиций Роберта Монда (Лондонский университет) в размере 250 фунтов в год.
Значительной поддержкой был для меня грант в размере 250 фунтов, который я получил от
австралийского Департамента иностранных дел благодаря усилиям г-на Этли Ханта. В течение 1915 и
1916 гг. Лондонская школа экономики выплачивала мне стипендию Констанс Хатчинсон в размере 100
фунтов в год. Профессор Зелигман, которому я в этом, как и в других делах, столь многим обязан за
его хлопоты по предоставлению мне и всех других грантов, сам выделил мне 100 фунтов на расходы
экспедиции и обеспечил меня фотоаппаратом, фонографом, антропометрическими инструментами и
другими принадлежностями для этнографической работы. В 1914 г. я приехал в Австралию с
представителями Британской Ассоциации содействия науке — приехал по приглашению и за счет
правительства Австралии.


Для тех, кто намеревается заняться полевыми исследованиями, будет небезынтересно узнать, что в
течение шести лет (с 1914 по 1920 г.) я, проводя этнографические изыскания, совершил три экспедиции
в места моей работы, а в перерывах обрабатывал собранный материал и изучал специальную
литературу, расходуя немногим больше 250 фунтов в год. Этой суммы мне хватило не только на то,
чтобы покрыть все расходы, связанные с путешествием и исследованиями (оплата проезда, услуг
местных жителей и переводчиков), но также и на то, чтобы собрать достаточно много этнографических
экспонатов, часть которых была представлена Мельбурнскому музею в качестве коллекции Роберта
Монда. Все это было бы для меня невозможным, если бы значительную помощь мне не оказали те, кто
живет в Новой Гвинее. Мой друг г-н Б. Нэнкок (В. Nancock) из Гусавета (Тробрианские острова)
предоставил в мое распоряжение свой дом и сарай, где я хранил мои принадлежности и провизию. Он
неоднократно предоставлял мне свою яхту и открыл для меня двери своего дома, где я всегда при не-
обходимости или в случае болезни мог найти убежище. Он помогал мне фотографировать и подарил
множество своих собственных фотопластинок, из них несколько я поместил в этой книге (снимки XI,
XXXVII и L-LVII).


Другие торговцы жемчугом Тробрианских островов также были ко мне весьма любезны, в особенности
г-н и г-жа Рафаэль Брудо (Raphael Brudo) из Парижа, г-да К. и Дж. Ауэрбах (С. and G. Auerbach) и,
впоследствии, г-н Мик Джордж (Mick George): все они так или иначе мне помогали и любезно
оказывали гостеприимство.
Во время исследований, которые в промежутках между экспедициями я проводил в Мельбурне, мне
очень помогли сотрудники великолепной Публичной библиотеки им. Виктории, за что я должен побла-
годарить директора библиотеки г-на Армстронга (Е. La Touche Armstrong), моего друга г-на Э. Питта (
Е. Pitt), г-на Куки (Сооке) и др.
Воспроизведенные в этой книге две карты и две таблицы в ней я, заручившись любезным согласием
профессора Зелигмана, взял из его книги «Меланезийцы Британской Новой Гвинеи». Я обязан поблаго-
дарить и капитана Джойса (Т. A. Joyce), издателя журнала «Man», позволившего мне еще раз
использовать здесь те таблицы, которые ранее были опубликованы в его журнале.
Г-н Уильям Сван Стэлибрэсс (William Swan Stallybrass), руководитель издательства George Routledge &
Sons, предупреждал все мои пожелания касательно научных деталей этой книги, за что я хотел бы
выразить ему искреннюю признательность.
Заметки о произношении Слова и имена собственные туземцев я воспроизводил здесь в соответствии с самыми простыми правилами, рекомендованными Королевским Географическим Обществом и Королевским Антропологическим Институтом. А правила эти таковы: гласные надо произносить как по-итальянски, а согласные как по-английски. Это достаточно хорошо соответствует фонетике меланезийских языков Новой Гвинеи. Апостроф, стоящий между двумя гласными, указывает на то, что они должны произноситься раздельно, а не сливаться в дифтонги. Ударение почти всегда ставится на
предпоследнем слоге, редко - на пред-предпоследнем. Все слоги должны произноситься четко и ясно.






Введение
Предмет, метод и сфера этого
исследования
I
Люди населяющие острова Южного моря, за небольшими ис-лючениями, являются (или были, пока
не вымерли), прекрас-:ыми мореходами и купцами. Иные из них создали велико-епные разновидности
больших морских лодок, на которых ни отправлялись в далекие торговые путешествия, военные и
захватнические экспедиции. Папуо-меланезийцы, населяющие побережье Новой Гвинеи и ближайшие
к ней острова, не являются исключением из этого правила. В основном они — отважные мореходы,
трудолюбивые ремесленники и расторопные торговцы. Центры производства важнейших товаров
(таких как гончарные изделия, каменные инструменты, лодки, изящные корзины и ценные украшения)
сосредоточены в нескольких местах соответственно тем ремеслам, которыми занимаются жители,
унаследованной ими племенной традиции, а также тем особым возможностям, которыми обладает
данная местность, так что торговля этими предметами охватывает большие территории, и иногда они
перемещаются на расстояния в сотни миль.
Между разными племенами существуют определенные формы обмена, происходящего по
определенным торговым путям. Наиболее замечательной формой межплеменного обмена является
торговля, существующая между племенем моту из Порт Морсби (Port Moresby) и племенами из Залива
Папуа (Papuan Gulf). Моту в своих тяжелых, неповоротливых лодках лакатои, снабженных
характерными, в виде клешней краба, парусами, преодолевают расстояния в несколько сот миль. Они
привозят в Залив Папуа гончарные изделия и украшения из раковин, а в давние времена привозили
сюда и каменные лезвия, приобретая взамен саго и тяжелые, выдолбленные внутри, деревянные
колоды, которые моту используют затем для постройки лодок лакатои1.
Дальше к востоку, на южном побережье, живет трудолюбивый народ мореходов маилу, который,
благодаря ежегодным торговым экспедициям, соединяет восточную оконечность Новой Гвинеи с
племенами центрального побережья2. И наконец, туземцы с островов и архипелагов, группирующихся
вокруг восточного края Новой Гвинеи, поддерживают между собой постоянные торговые отношения.
В книге профессора Зелигмана дано прекрасное описание этих отношений, а особенно — ближних торговых путей между различными островами, населенных южными массим 3. Однако существует и другая, охватывающая многие сферы и чрезвычайно сложная система обмена, простирающаяся, вместе со
своими ответвлениями, не только на острова близ восточного края Новой Гвинеи, но также Луизиады
(Louisiades), остров Вудларк (Woodlark), Тробрианский архипелаг, группу островов д'Антркасто
(d'Entrecasteaux); она проникает в глубь Новой Гвинеи и оказывает косвенное влияние на некоторые
более далекие районы, такие как остров Россел (Rossel) и некоторые части южного и северного
побережья Новой Гвинеи. Эта система обмена, под названием кула (Kula), и является предметом этой
книги. Как мы увидим, это экономическое явление имеет исключительно важное теоретическое
значение. Оно оказывает колоссальное влияние на племенную жизнь охваченных этой сферой
туземцев, причем его важность в полной мере осознается и самими туземцами, идеи, устремления и
честолюбивые мечты которых теснейшим образом связаны с кула.


II


Прежде чем приступить к описанию кула, было бы неплохо рассказать о тех методах, которые
применялись при сборе этнографического материала. Результаты исследований в любой области науки
должны быть представлены абсолютно непредвзято и беспристрастно. Никакой экспериментальный
вклад в физические или химические науки невозможен без детального отчета о подготовке
эксперимента, тех приборов, которыми пользовались, и того способа, которым проводились
наблюдения. Необходимо указать и количество проведенных экспериментов, и количество
затраченного на них времени, и ту степень точности, с которой проводилось каждое из измерений. В
науках менее точных (таких как биология или геология) этому правилу трудно следовать с такой же
строгостью, однако каждый исследователь будет стараться как можно точнее рассказать читателю о
тех условиях, в которых проводились эксперименты или наблюдения. В этнографии, где точный отчет
о подобных данных кажется, пожалуй, еще более необходимым, в прошлом он, к сожалению, не всегда
представлялся в достаточном объеме, и многие авторы давали весьма скупое представление о своей
методологии, то есть того, как они ориентировались среди фактографического материала, извлекая его
для нас из непроницаемой темноты.


Эти слова было бы легко проиллюстрировать ссылкой на высокоавторитетные, отмеченные
признаками научности работы, в которых представлены предельно общие выводы, но вовсе не
указываются те конкретные опыты, благодаря которым авторы пришли к своим заключениям. В них
нет ни одной специальной главы или параграфа, которые были бы посвящены описанию тех условий, в
которых производились наблюдения и собирался материал. Я думаю, что бесспорную научную ценность имеют только те этнографические источники, в которых можно явственно разграничить результаты непосредственных наблюдений и высказывания или интерпретации аборигенов, с одной стороны, и, с другой стороны, авторские комментарии, основанные на здравом смысле и психологической интуиции4. И впрямь:некоторые из обзоров, подобные приведенным ниже (раздел VI этой главы), должны считаться
желательными, поскольку с одного взгляда на такого рода таблицу читатель мог бы с точностью
оценить степень личного знакомства автора с описываемыми им фактами и сформировать
представление о тех условиях, в которых эта информация была получена от аборигенов.
Но и это еще не все. В исторических науках нельзя надеяться на серьезное к себе отношение тому, кто
делает тайну из тех источников, которыми он пользуется, а о прошлом говорит так, как если бы он уз-
нал о нем по какому-то наитию. Этнограф является и мемуаристом, и историком в одном лице; а его
источники, хотя они, несомненно, и легко доступны, в то же время в высшей степени неуловимы и
сложны; они воплощены не в каких-то постоянных, материальных документах, но лишь в поведении и
памяти живых людей. В этнографии зачастую существует огромная дистанция между необработанной
массой информации (в том виде, в каком она явлена исследователю благодаря его собственным
наблюдениям, рассказам туземцев и в калейдоскопе племенной жизни) и, с другой стороны,
окончательным, вполне научным представлением результатов исследования. Этнограф должен
преодолевать эту дистанцию в ходе кропотливой многолетней работы, начиная с того момента, когда
он только выходит на туземный берег и предпринимает первые попытки к тому, чтобы вступить в кон-
такт с аборигенами, и до того времени, когда завершит писать последний вариант своих выводов.
Краткое описание треволнений этнографа (в том виде, в каком я их сам претерпел) прольет, наверное,
на этот вопрос больше света, чем это можно было ожидать от любых пространных и абстрактных
рассуждений.


III


Представьте себе, что вы вдруг со всем своим снаряжением остались одни на тропическом берегу
около туземной деревни, меж тем как лодка или шлюпка, на которой вы сюда приплыли, отплывает и
исчезает из поля зрения. И как только вы поселитесь в доме какого-нибудь живущего по соседству
белого человека, купца или миссионера, вам останется только одно — сразу же приступить к вашей
этнографической работе. Вообразите себе еще и то, что вы в этом деле совсем новичок, что у вас нет
никакого опыта и ничего того, что могло бы послужить вам ориентиром, нет никого, кто мог бы вам
помочь. Ведь белый человек временно отсутствует или же он не может либо не хочет тратить на вас
свое время. Именно так и начинались мои полевые исследования на южном побережье Новой Гвинеи. Я отлично помню мои длительные посещения деревень в первые недели по прибытии; я помню это ощущение безнадежности и уныния, которое охватывало меня после многих отчаянных, но бесплодных усилий установить реальный контакт с туземцами или раздобыть какой-то материал. У меня бывали периоды меланхолии, когда я погружался в чтение романов, словно человек, который погружается в пьянство в припадке тропической депрессии и скуки.


Вообразите себе затем, что вы впервые входите в деревню — один или в компании своего белого
проводника. Какие-то туземцы сразу окружают вас, - особенно если учуют табак. Другие, более
степенные и старшие, остаются сидеть там, где они и сидели. Твой белый спутник уже давно научился
по-своему общаться с туземцами и не понимает, как вы, этнограф, будете устанавливать с ними
контакт (да это его и не интересует). После этого первого посещения у вас создается радужное
ощущение того, что, как только вы вернетесь сюда один, дела пойдут куда легче. По крайней мере, я на
это надеялся.
С этой надеждой я вернулся, и вскоре вокруг меня собралась небольшая группа аборигенов. Несколько
комплиментов на pidgin-English* с обеих сторон, немного передаваемого из рук в руки табаку, — все
это уже создало атмосферу взаимной доброжелательности. И тогда я попробовал приступить к делу.
Сначала, чтобы начать с того, что не могло бы возбудить подозрений, я взялся за технологию туземцев.
Несколько аборигенов занимались изготовлением разных предметов. Было нетрудно наблюдать их за
работой и узнать не только названия их орудий, но даже и некоторые технические выражения,
относящиеся к процессу производства, но дальше этого дело не пошло.


Следует помнить, что pidgin-English — это слишком несовершенное средство выражения мыслей, и что прежде, чем научишься задавать вопросы и понимать ответы, будешь испытывать ощущение неудобства из-за того, что свободно общаться на этом жаргоне с туземцами ты никогда не сможешь; на первых порах у меня почти не получалось завязать с ними более подробный и содержательный разговор. Я хорошо понимал, что лучшим средством будет здесь собирание конкретных данных, а потому и составил список
населения деревни, записал генеалогические сведения о жителях, начертил планы и собрал термины,
выражающие отношения родства. Но все это оставалось мертвыми фактами, которые в дальнейшем
отнюдь не привели бы меня к пониманию реального мышления или поведения аборигенов, поскольку
таким образом мне не удалось ни понять того, что туземцы под этим понимают, ни ухватить того, что
можно было бы назвать смыслом племенной жизни.
Что касается их представлений о религии и магии, об их вере в колдовство и духов, то тут мне не удалось узнать ничего, кроме нескольких поверхностных * pidgin-English - гибридный англо-туземный язык со своеобразной морфологией и фонетикой; в настоящее время является (наряду с английским) одним из официальных языков государства Папуа-Новая Гвинея (прим, перев.) представлений о фольклоре, к тому же искаженных из-за того, что их пришлось выражать на pidgin-English.


Сведения, которые я получил от некоторых белых жителей этого региона, хоть сами по себе они и
были весьма ценными, с точки зрения моей работы разочаровали меня больше всего. Эти люди,
которые уже много лет жили в этих краях и постоянно имели возможность наблюдать туземцев и
общаться с ними, в то же время ничего достаточно хорошо о них не знали. А если так, то как же тогда
мне надеяться, что всего за несколько месяцев или за год я смогу достичь этого уровня, а потом и
превзойти его? Более того: та манера, в которой белые люди рассказывали о туземцах и об их
воззрениях, свидетельствовала об ограниченности их сознания и неумении формулировать свои мысли
сколько-нибудь логично и точно. Кроме того, по большей части эти люди (что вполне естественно)
полны предубеждений и предвзятых мнений, что неизбежно для всякого обычного человека-практика
— будь то администратора, миссионера или купца, но что вызывает резкое неприятие у того, кто
стремится сформировать объективный, научный взгляд на вещи. Привычка самоуверенно и легковесно
рассуждать о том, к чему этнограф относится по-настоящему серьезно; пренебрежение тем, что
является для него подлинным научным сокровищем (то есть особенностями культуры и независимого
мышления аборигенов) — все эти черты, так хорошо известные нам по недоброкачественным
писаниям дилетантов, отличали тот тон, в котором высказывались почти все живущие здесь белые
люди5.


И в самом деле: на начальном этапе моих этнографических исследований на южном побережье
некоторых успехов я стал добиваться только тогда, когда остался там один: во всяком случае я открыл,
в чем заключается секрет успешной полевой работы. В чем же тогда заключена магия этнографа, силой
которой он может вызвать «подлинную душу» туземцев, составить истинное представление о
племенной жизни? Успеха, как правило, можно достичь лишь терпеливым и систематическим
применением нескольких правил здравого смысла и хорошо известных научных принципов, а не
открытием какого-то чудесного, короткого пути, ведущего к желаемым результатам без труда и
хлопот. Принципы нашего метода можно свести к трем основным требованиям: во-первых,
исследователь естественно должен ставить перед собой подлинно научные цели и знать те ценности и
критерии, которыми руководствуется современная этнография. Во-вторых, он должен создать для себя
хорошие условия работы, то есть прежде всего держаться подальше от белых людей и жить прямо
среди туземцев. И наконец, он должен пользоваться несколькими специальными методами собирания
материалов, их рассмотрения и их фиксации. О каждом из этих основных принципов полевого
исследования следует сказать несколько слов. Начнем со второго, как наиболее простого.


IV


Адекватные условия для этнографической работы. Они, как уже было сказано, состоят в том, чтобы
отделить себя от сообщества других белых людей и установить как можно более тесный контакт с
туземцами, чего реально можно достичь только в том случае, если поселиться прямо в их деревнях (см.
фото I и II). Было бы просто прекрасно иметь своей базой усадьбу какого-нибудь белого человека,
чтобы хранить там провиант и снаряжение, зная, что здесь можно найти прибежище в случае болезни
или тогда, когда захочется отдохнуть от общества туземцев. Однако это место должно быть достаточно
отдаленным для того, чтобы не стать постоянной средой обитания, в которой ты живешь и которую в
определенные часы покидаешь лишь для того, чтобы «заняться деревней». Оно не должно
располагаться так близко, чтобы в любой момент можно было «улизнуть» туда на отдых. Ведь
аборигена нельзя считать естественным спутником белого человека, и потому, поработав с ним
несколько часов, понаблюдав, как он возделывает свои огороды, или послушав его фольклор, или
обсудив его обычаи, испытаешь естественную тягу к подобным себе людям. Но если ты в деревне
один, если ты не общаешься с белыми людьми, то, в одиночестве побродив по ней час-другой, потом
возвращаешься, то ты вполне естественно ищешь общества туземца и уже не чувствуешь одиночества,
как если бы ты находился в каком-то другом обществе. В этом вот естественном общении ты и
учишься понимать туземца, осваиваешь его обычаи и верования куда лучше, чем если он утомительно
рассказывает тебе что-то за деньги.


Существует принципиальное различие между недолгим, время от времени, погружением в общество
туземцев и реальным контактом с ними. Что это означает? Для этнографа это означает, что его жизнь в
деревне, которая поначалу казалась непривычным (иногда неприятным, иногда интересным)
приключением, вскоре начинает протекать вполне естественно, гармонируя с тем, что ее окружает.
Вскоре после того, как я поселился в Омаракана (Тробрианские острова), я по-своему стал участвовать
в жизни деревни, предвкушая наступление важных событий. Меня по-настоящему стали интересовать
деревенские сплетни и мелкие происшествия. Каждое утро, пробудившись ото сна, я встречал новый
день более или менее таким, каким его встречали туземцы. Я выбирался из-под противомоскитной
сетки и видел, как деревня или пробуждается к жизни, или же работа в ней уже кипит вовсю,
соответственно времени суток и даже сезону, поскольку туземцы встают и начинают трудиться раньше
или позже в зависимости от того, как этого требует работа. Во время утренней прогулки по деревне ямог наблюдать интимные подробности семейной жизни, утреннего туалета, приготовления и
употребления пищи. Я мог наблюдать за приготовлениями к предстоящей в этот день работе или за
тем, как мужчины и женщины занимаются изготовлением разных предметов (см. фото III).
Перебранки, шутки, семейные сцены, события, как правило, обыденные, хотя иногда и драматические, однако всегда значительные, — все они создавали атмосферу повседневной жизни как для меня, так и для других.
Стоит напомнить, что поскольку туземцы видели меня постоянно и ежедневно, вскоре их уже перестало интересовать или тревожить мое присутствие. Я перестал вносить смущение в ту их племенную жизнь, которую я собирался изучать, перестал нарушать ее одним моим появлением, как это всегда происходит в

примитивном обществе, когда в нем появляется чужак. И впрямь, поскольку они уже знали, что я
собираюсь совать нос во всё, даже и в такие дела, в которые хорошо воспитанные туземцы никогда бы
не посмели влезать, то в конце концов они стали считать меня частью их собственной жизни,
неизбежным злом или просто нахалом, присутствие которого терпят лишь потому, что у него можно
разжиться табаком.


Все, что происходило в течение дня, было для меня вполне доступно, и у туземцев не было
возможности скрыть что-то от моего внимания. Тревоги, вызванные вечерним приходом колдуна, по-
настоящему значительные стычки и раздоры среди жителей деревни, болезни, попытки излечиться от
них и смерти, магические обряды, которые надлежало выполнять, — всего этого я не выискивал в
страхе, что это от меня ускользнет: нет, все это происходило у меня прямо на глазах и, так сказать, у
порога моего дома. Здесь надо подчеркнуть, что всякий раз, когда происходит что-то драматическое
или значительное, необходимо исследовать это именно в тот момент, когда оно происходит, поскольку
аборигены не могут удержаться от того, чтобы не говорить о нем, слишком возбуждены, чтобы о нем
умалчивать, и слишком заинтересованы сутью дела, чтобы не быть ленивыми и не опустить его
подробности. А еще иногда я нарушал этикет, на что туземцы, уже достаточно меня узнав,
незамедлительно мне указывали. Мне пришлось учиться себя вести, и до определенной степени я
выработал у себя «чутье» относительно принятых у аборигенов хороших и плохих манер. Обладая
таким чутьем, а также способностью наслаждаться их обществом и принимать участие в некоторых
играх и развлечениях, я начал ощущать, как мои контакты с аборигенами становятся по-настоящему
тесными. А именно таково, несомненно, предварительное условие проведения успешных полевых
исследований.

Однако задача этнографа заключается не только в том, чтобы расставлять сети в нужных местах и
ожидать, что в них попадется. Он должен активно охотиться, загонять добычу в эту ловушку и
следовать за ней вплоть до самых недоступных убежищ. Это заставляет нас следовать более активным
методам получения этнографического материала. В конце III раздела мы уже упоминали о том, что
этнограф должен опираться на знание самых современных достижений науки, ее принципов и целей. Я не собираюсь тут подробно рассуждать об этом, но позволю себе одно только замечание, чтобы избежать возможных недоразумений. Хорошее знание теории и знание ее новейших достижений не тождественно обремененности «предвзятыми идеями». Если кто-то отправляется в экспедицию с намерением доказать некоторые гипотезы, но неспособен постоянно изменять свои взгляды и с легкостью отказываться от них под давлением фактов, то нет нужды говорить о том, что его труд не будет иметь никакой ценности. Однако чем больше проблем он приносит с собой в поле своих исследований, чем лучше у него получается приспосабливать свои теории к фактам и разыскивать факты, подтверждающие теорию, тем лучше он подготовлен к работе.
Предвзятые идеи губительны для любой научной работы, но способность предвидеть проблемы является главным качеством научного исследователя, а сами эти проблемы открываются для наблюдателя в ходе его теоретических исследований.


Ранние работы Бастиана, Тайлора, Моргана и немецких этнопсихологов (Volkerpsychologen) в
этнологии явились систематизацией старой, необработанной информации путешественников,
миссионеров и др., продемонстрировав необходимость применения более глубоких концепций и отказа
от концепций слишком приблизительных и вводящих в заблуждение6.
Так, понятие анимизма вытеснило понятие «фетишизм» или «культ злого духа», оба этих термина не
имеют смысла. Благодаря осмыслению классификаторских систем родства стало возможным осуще-
ствить те блестящие современные полевые исследования по социологии аборигенов, которые
принадлежат кембриджской школе. Психологический анализ немецких ученых стал основой
богатейшей и ценнейшей информации, полученной в результате недавних немецких экспедиций в
Африку, Южную Америку и Океанию, тогда как теоретические работы Фрэзера, Дюркгейма и других
вдохновляют, и, несомненно, еще долго будут вдохновлять полевых исследователей, приводя их к
получению новых результатов. Полевой исследователь опирается на стимулирующее воздействие
теории. Он, конечно, может быть и теоретиком, и исследователем-практиком в одном лице — и тогда
находить стимулы он будет в самом себе. Однако функции эти отделены одна от другой и в реальных
исследованиях должны быть разделены как во времени, так и в условиях работы.
Как это бывает всегда, когда научные интересы поворачиваются к эмпирике, а сами ученые начинают
разрабатывать ту сферу, которой касалось лишь любопытство дилетантов, этнология тоже привносит
порядок в то, что казалось хаотическим и диковинным. Она преобразовала для нас сенсационный,
дикий и необъяснимый мир «дикарей», представив его в виде совокупности упорядоченных сообществ,
в которых царит закон, а люди действуют и мыслят в соответствии с последовательными принципами.

Слово «дикарь», независимо от тех ассоциаций, которые оно могло иметь изначально, наводит на
мысль о неограниченной свободе, о чем-то лишенном регулярности, о чем-то в высшей степени и чересчур диковинном. Согласно расхожим представлениям, мы воображаем, будто аборигены живут на лоне природы почти так, как они могут и как им нравится, находясь во власти неупорядоченных, фантасмагорических поверий и наваждений. Вопреки этим представлениям современная наука показывает, что их социальным институтам присуща необыкновенно четкая организация и что в их общественных и личных отношениях они руководствуются властью, законом и порядком, тогда как их личные отношения зависят от очень сложных семейных и клановых связей.
И в самом деле: туземцы, как мы видели, подчинены той системе обязанностей, функций и привилегий,
которые соответствуют разработанной племенной, общественной и родственной организации (снимок
IV). Их поверия и действия ни в коей мере не лишены определенной логичности, а их знаний об
окружающем мире вполне достаточно для того, чтобы помогать им во многих действиях и
предприятиях, требующих больших усилий. Да и их художественное творчество также не лишено ни
смысла, ни красоты.


Насколько же далеко современная этнография отошла сегодня от ответа, который был некогда дан
авторитетным человеком: на вопрос об обычаях и нравах туземцев он ответил:
«Обычаев у них вообще нет, а нравы у них - животные»! Современный этнограф, располагающий таблицами терминов родства, генеалогий, а также картами, планами и диаграммами, доказывает существование обширной и значительной социальной организации, показывает структуру рода,клана и семьи, и создает образ туземцев, подчиняющихся столь строгому кодексу поведения и хороших манер, в сравнении с которым жизнь при версальском дворе или в Эскориале можно было бы счесть вольной и легкой7.
Поэтому первым и основным идеалом полевой этнографической работы является создание четкой и
точной схемы общественной организации, а также отделение закономерностей и упорядоченности
культурных явлений от всего случайного и несущественного. Крепкое основание племенной жизни
должно быть установлено с самого начала. Согласно этому идеалу, первоочередной обязанностью
является создание целостной картины явлений, а не выхватывание сенсационного, исключительного, а
еще менее — смешного или диковинного. Ушли времена, когда мы терпимо относились к тому, что
туземцев изображали в виде искаженных, ребяческих карикатур на человеческие существа. Такой
образ ложен, и, как многие виды лжи, он был отвергнут наукой. Этнограф, занимающийся полевыми
исследованиями, должен серьезно и трезво охватить всю совокупность явлений в каждом из аспектов
исследуемой им племенной культуры, не делая никакого различия между тем, что встречается на
каждом шагу, что однообразно или обыденно, и тем, что изумляет его как необычайное и из ряда вон
выходящее. В то же время этнограф должен исследовать все пространство племенной культуры во всех
ее аспектах. Та логичность, закономерность и упорядоченность, которые достигаются в границах
каждого аспекта культуры, должны присутствовать и для того, чтобы соединить их в одном
неразрывном целом.
Тот этнограф, который намерен исследовать одну только религию или одну только технологию, или одну
только социальную организацию, искусственно сужает сферу своего исследования, что будет серьезно
мешать ему в работе.


VI


Установив эти очень общие принципы, перейдем теперь к более детальному рассмотрению метода. Как уже было сказано, обязанностью полевого этнографа является обнаружение всех правил и закономерностей племенной жизни - всего того, что постоянно и фиксировано; его цель — создание анатомии культуры туземцев и описание структуры их общества. Однако все это, хоть оно выкристаллизовалось и устоялось, нигде не сформулировано. Не существует записанного или явно выраженного кодекса законов, и вся племенная традиция, вся структура общества аборигенов воплощены в самом ускользающем из всех материале — в человеке. Но даже и в человеческом сознании или памяти эти законы со всей определенностью не сформулированы. Туземцы подчиняются силе и приказам племенного кодекса, но при этом они их не осознают, точно так же, как они подчиняются своим инстинктам и побуждениям, но при этом не могут сформулировать ни одного психологического закона. Закономерности, которые имеются в туземных институтах, являются автоматическим результатом взаимодействия сознательных сил традиции и материальных условий среды. Подобно тому, как обычный человек какого-либо современного института (будь то государство, церковь или армия), будучи частью этого института и входя в него, все-таки не осознает результирующего совокупного действия всего целого, а еще менее способен составить верное представление о его организации, точно так же ни к чему не привела бы попытка задавать туземцам вопросы в абстрактных социологических терминах.
Разница состоит в том, что в нашем обществе в составе каждого института имеются сведущие люди, историки этих институтов, имеются архивы и документы, тогда как в туземном обществе ничего такого нет. Как только мы это сознаем, следует искать средство преодоления этой трудности. Таким способом является для этнографа собирание конкретных данных и выведение на основе этих данных собственных общих выводов. Он только кажется очевидным, но не был ни открыт, ни, по крайней мере, использован в этнографии, до тех пор пока к полевым исследованиям не приступили ученые. Более того, даже и при наличии конкретного эффекта оказалось, что конкретное применение этого метода затруднено и его непросто применить систематически и последовательно.


Хотя мы и не можем спрашивать туземца об абстрактных, общих правилах, но всегда можем разузнать, как истолковывается какой-то конкретный случай. Так, например, спрашивая туземца о том, как он относится к преступлению или какого наказания оно заслуживает, незачем (это ни к чему не приведет) задавать такой вот общий вопрос:
«Как вы обходитесь с преступником и как вы его наказываете?», потому что не найдешь даже и таких слов, чтобы выразить эту мысль на туземном языке или на pidgin-English. Однако воображаемый или, еще лучше, действительно имевший место случай побудит туземца выразить мнение и сообщить полную информацию.


Реальный же случай наверняка вызовет среди туземцев оживленную дискуссию, заставит их выражать
негодование, принимать ту или иную сторону, — причем все это обсуждение будет, вероятно, заключать в
себе множество определенных точек зрения и моральных оценок, в то же время выявляя социальный
механизм, который приводится в действие совершенным преступлением. А на этой основе их будет уже
легко вывести на разговор о других подобных случаях, склонить к припоминанию других реальных событий или к обсуждению их во всех их оттенках и аспектах. На основании всего этого материала, который должен охватывать как можно более широкий спектр фактов, вывод делается путем простой индукции.
Научное понимание отличается от основанного на здравом смысле понимания, во-первых, тем, что ученый исследователь должен обозревать явления гораздо полнее и детальнее, педантично-систематически и методически, и, во-вторых, тем, что обладающий научной подготовкой исследователь будет вести поиск в действительно существенных направлениях и стремиться к тем целям, которые действительно важны. В самом деле: цель научной подготовки состоит в том, чтобы наделить исследователя-эмпирика чем-то вроде мысленной карты, соответственно которой он смог бы определить свое положение и определить курс следования.


Возвращаясь к нашему примеру, можно сказать, что в ходе обсуждения некоего количества определенных
случаев этнограф составит для себя представление о социальном механизме наказания. Такова одна сторона, один аспект племенной власти. Представим далее, что, пользуясь подобным методом выведения из определенных данных, этнограф придет к пониманию лидерства на войне, в экономической деятельности, в племенных праздниках — и тогда он одновременно будет иметь в своем распоряжении все данные, которые необходимы для ответа на вопросы о племенном правлении и общественной власти. В ходе полевых исследований сравнение таких данных, попытки соединения их в одно целое будут зачастую приводить к обнаружению пробелов и пропусков в информации, что в свою очередь будет содействовать дальнейшим исследованиям.


На основе собственного опыта я могу сказать", что очень часто проблема казалась мне решенной, и все
представлялось мне установленным и ясным до тех пор, пока я не начинал писать краткий, предва-
рительный отчет о полученных результатах. И лишь тогда я начинал видеть, сколь многого мне еще не
хватает, что приводило меня к рассмотрению новых проблем и к новым исследованиям. В самом деле,
несколько месяцев между первой и второй моими экспедициями и около года между второй и последующей мне пришлось потратить на детальное изучение всего материала и на подготовку к печати уже почти законченных его частей, хотя всякий раз я знал, что мне придется все это переписывать.
Я считаю, что это взаимообогащение, когда истолкование и наблюдения дополняют друг друга, и не думаю, что в противном случае мне удалось бы достичь реального прогресса. Я привел здесь пример из собственной жизни только для того, чтобы показать, что это является не пустой декларацией, но результатом личного опыта.
В этой книге дано описание одного значительного института, связанного с огромным количеством видов деятельности и предстающего перед нами во множестве своих аспектов. Каждому, кто будет размышлять об этом, станет ясно, что информация о столь сложном явлении с таким множеством ответвлений не может быть получена без постоянного сочетания попыток истолкования, с одной стороны, и эмпирического контроля — с другой. И впрямь: очерк института кула я писал по крайней мере раз шесть — как во время моих полевых исследований, так и в перерывах между экспедициями. Всякий раз передо мной вставали новые проблемы и трудности.


Итак, собирание конкретных данных о широком круге фактов является одним из основных пунктов
метода полевых исследований. Обязанность исследователя заключается не только в том, чтобы
перечислить несколько примеров, но еще и в том, чтобы дать как можно более исчерпывающее
описание всех доступных случаев, и наилучшие результаты получит тот исследователь, «мысленная
карта» которого является наиболее четкой.
Но если только исследуемый материал такое позволяет, эта «мысленная карта» должна быть преобразована в карту реальную; она должна обрести вид диаграммы, плана, исчерпывающей синоптической таблицы случаев. Уже давно во всех относительно неплохих современных книгах о туземцах мы надеемся обнаружить полный список или таблицу терминов родства, которая содержала бы все относящиеся к этому данные, а не ограничивалась бы лишь констатацией нескольких странных и аномальных отношений или их выражений.
При исследовании родства ученый, переходя — в каждом конкретном случае — от рассмотрения одного вида отношений к другому, естественно приходит к созданию генеалогических таблиц. Этот метод уже применялся некоторыми более ранними исследователями, такими как Мунзингер или, если мне не изменяет память, Кубари, а в настоящее время он получил наиболее полное развитие в работах д-ра Риверса.
Аналогично и при изучении конкретных данных об экономических сделках, предпринимаемом ради изучения истории ценного объекта и установления характера его обращения, этот принцип полноты и
всеохватности приводит к составлению таблиц заключаемых сделок - таких, например, какие мы
находим в работе проф. Зелигмана8.
Именно потому, что здесь я следовал примеру проф. Зелигмана, мне и удалось установить некоторые из наиболее трудных и детализированных правил кула. Метод сведения информации, если это возможно, и подачи ее в виде карт или синоптических таблиц, должен быть распространен на изучение практически всех аспектов племенной жизни.
Все типы экономических взаимодействий могут быть изучены посредством рассмотрения связанных между собой реальных случаев и перенесения их на синоптические карты; точно так же следует составлять таблицы всех даров и подношений, требуемых обычаями в данном обществе, — таблицы,
включающие социологическое, церемониальное и экономическое определение каждого из элементов.
Также и системы магии, связанные между собой церемониальные циклы, типы правовых актов — все
это можно свести в таблицы, каждая позиция которых может быть синоптически определена под
несколькими заголовками. Помимо этого, конечно, и генеалогический список населения каждого более
подробно исследуемого сообщества, и пространные карты и планы, и диаграммы, иллюстрирующие
отношения собственности на обрабатываемую землю, права на охотничьи и рыболовные угодья и т.д.
— все это служит нам фундаментальными документами этнографического исследования.
Генеалогия — это не что иное, как синоптическая карта определенного количества связанных между
собой отношений родства. Ее ценность как инструмента исследования заключена в том, что те
вопросы, которые этнограф сам для себя сформулировал in abstracto, она позволяет ему поставить
перед туземцем-информатором конкретно. Ее ценность как документа состоит в том, что она
предоставляет ряд аутентичных фактов, естественным образом сгруппированных. Синоптическая карта
магии выполняет ту же функцию. В качестве инструмента исследования я применял ее, например, для
того, чтобы подтвердить идеи о природе магической силы. Положив перед собой карту, я легко и без
особых хлопот мог переходить от одного пункта к другому и отмечать в каждом из них
соответствующие виды деятельности и верований. И тогда ответ на стоящую передо мной абстрактную
проблему можно было получить путем выведения обобщающих выводов из всех представленных
случаев (эта процедура описана в главах XVII и XVIII9). Здесь я не могу продолжать обсуждение этого
вопроса, что потребовало бы устанавливать новые разграничения между, например, картами с
конкретными, действительными данными (такими как генеалогия) и картами, в которых обобщены
характеристики обычаев или верований (такими, какими могут быть карты магических систем).
Снова возвращаясь к вопросу о методологической беспристрастности, о котором уже шла речь в
разделе II, я бы хотел заметить, что процедура конкретного и оформленного в виде таблиц
представления данных должна быть прежде всего применена к «верительным грамотам» самого
этнографа. Это означает, что этнограф, если он стремится, чтобы ему поверили, должен ясно, в сжатом
виде и в форме таблиц показать, где в основании его исследования лежат непосредственные
наблюдения, а где — опосредованная информация. Приведенная ниже таблица послужит примером
этого и поможет читателю этой книги сформировать представление о достоверности любого из тех
положений, которые ему хочется проверить особо. С помощью этой таблицы и многих встречающихся
в тексте ссылок на то, каким образом, в каких обстоятельствах и с какой степенью точности я пришел к
тому или иному выводу, прояснится, как я надеюсь, буквально все, что имеет отношение к источникам
этой книги.


Хронологический список связанных с кула событий, свидетелем которых был автор:


Первая экспедиция, август 1914 - март 1915.
Март 1915. В деревне Дикойас (остров Вудларк) видел несколько церемониальных актов дарения.
Получил предварительную информацию.
Вторая экспедиция, май 1915 - май 1916.
Июнь 1915. Поездка в связи с обрядом кабигидоиа с Вакута в Киривина. Я был свидетелем того, как
бросали якоря в Каватариа, и видел людей в Омаракана, где собирал информацию.
Июль 1915. Несколько экипажей из Китава пристали к берегу Каулукуба. Люди, которых я наблюдал в
Омаракана. За это время я собрал много сведений.
Сентябрь 1915. Неудачная попытка плавания на Китава с То'у-лува, вождем Омаракана.
Октябрь-ноябрь 1915. Наблюдал отплытие трех экспедиций из Киривина на Китава. Всякий раз
То'улува привозит домой большое количество мвали [браслетов].
Ноябрь 1915 - март 1916. Подготовка к большой заморской экспедиции из Киривина на острова
Маршалла Беннета. Постройка лодки; починка другой лодки; изготовление паруса в Омаракана; спуск
лодки на воду; тасасориа на берегу Каулукуба. Одновременно собиралась информация об этих и
других связанных с ними делах. Записано несколько магических текстов, связанных с постройкой
лодки и магией кула.
Третья экспедиция, октябрь 1917 - октябрь 1918.
Ноябрь 1917 - декабрь 1917. Обмен кула в границах одного острова; некоторые из полученных в
Туквауква данных.
Декабрь 1917 - февраль 1918. Экипажи с Китава прибывают в Вавела. Сбор сведений о йойова.
Зафиксировал магические формулы и заклинания Кауга'у.
Март 1918. Приготовления в Санароа; приготовления на островах Амфлетт; флотилия с Добу
прибывает на острова Амфлетт. Экспедиция уволоку с Добу следовала на Бойова.
Апрель 1918. Прибытие этой экспедиции; прием в Синакета; операции кула; большое межплеменное
собрание. Зафиксировал несколько магических формул.
Май 1918. Лодки с Китава наблюдал на Вакута.
Июнь, июль 1918. Информация о магии и обычаях кула проверена и дополнена в Омаракана, особенно
в связи с ее восточными ответвлениями.
Август, сентябрь 1918. Получил магические тексты на Синакета.
Октябрь 1918. Получена информация от некоторых туземцев Добу и района южных массим (проводил
исследования в Самараи).
Суммируя сказанное о первом, кардинальном пункте метода, можно сказать, что каждое явление
должно исследоваться в максимальном количестве его конкретных проявлений и через исчерпывающее
описание детализированных примеров. Если это возможно, то результаты должны быть оформлены в
виде своего рода синоптических карт, которые послужат не только инструментами исследования, но и
этнографическими документами. С помощью такого рода документов и такого изучения реалий можно
создать четкое представление о границах культуры туземцев в самом широком смысле этого слова и о
структуре их общества. Этот метод можно было бы назвать методом статистической документации
на основании конкретной действительности.


VII


Нет необходимости добавлять, что в этом аспекте полевая работа ученого приносит более
совершенные результаты, чем самые лучшие исследования любителей. И только в одном отношении
любители зачастую выше профессионалов: в умении представлять мельчайшие подробности
племенной жизни и раскрывать те ее аспекты, о которых можно узнать, лишь так или иначе находясь в
тесном контакте с туземцами на протяжении длительного времени. В некоторых научных
исследованиях (а особенно в так называемых «обзорах») представлены великолепные, так сказать,
скелеты племенной организации, однако скелетам этим не хватает «плоти и крови». Мы многое узнаем
об устроении их общества, однако в границах этого устройства мы не сможем ни воспринять, ни
вообразить себе реалий человеческой жизни, ровного течения ежедневных событий, волнения и
оживления, возникающего в связи с праздником, церемонией или особым событием. Вырабатывая
правила и закономерности туземных обычаев и определяя для них точную формулу в опоре на собранные данные и рассказы туземцев, мы обнаруживаем, что именно эта точность чужда самой реальной жизни, которая никогда строго не соответствует каким бы то ни было правилам. Это должно быть дополнено наблюдениями за тем, каким образом тот или иной обычай реализуется в жизни, и за тем, как ведут себя туземцы, подчиняясь правилам, столь точно сформулированным этнографом, и, наконец, за теми исключениями, которые почти всегда имеют место в общественных явлениях.
Если все выводы основаны исключительно на рассказах информаторов или логически выведены из
объективных документов, то, конечно, невозможно дополнить их действительно наблюдавшимися
данными реального поведения. Вот почему некоторые любительские работы тех людей, которые
многие годы жили среди туземцев (например, образованных купцов и плантаторов, врачей и чиновни-
ков, и, наконец, но не в последнюю очередь, тех образованных и непредвзятых миссионеров, которым
этнография столь многим обязана), по своей пластичности и живости куда лучше большинства чи сто
научных работ. Но если специалист, этнограф-полевик, может приспособиться жить так, как это
описывалось выше, то он окажется в гораздо лучшем положении и сможет вступить с туземцами в от-
ношения куда более тесные, чем любой из живущих среди аборигенов белый человек. Ведь никто из
них в туземной деревне (за исключением очень короткого времени) не живет: и каждый из них занят
своим делом, которое и отнимает у него значительную часть времени. Более того: если, как это бывает
с купцами, миссионерами или чиновниками, этнограф завязывает активные отношения с туземцем,
если он влияет на туземца, изменяет его и его использует, то это делает реальное, непредвзятое и
беспристрастное наблюдение совершенно невозможным и препятствует безраздельной искренности
(по крайней мере, в случае с миссионерами и чиновниками).
Если жить в туземной деревне и не иметь никаких иных дел, кроме изучения жизни аборигенов, то,
снова и снова наблюдая обычаи, обряды и дела туземцев, этнограф становится свидетелем их верова-
ний в том виде, в каком они существуют в действительности, и вскоре «плоть и кровь» реальной
туземной жизни наполняют «скелет» чисто абстрактных построений. Именно поэтому этнограф, если
он работает в условиях, подобных тем, которые были описаны выше, способен добавить нечто
существенное скупому описанию племенного строя, устройства и дополнить картину, обогатив ее
деталями поведения, описанием фона и незначительных случаев.
В каждом данном случае он способен определить, является ли данное действие публичным или частным, как протекает общее собрание и какой оно имеет вид; он может судить, является ли то или иное событие обычным или особенным, возбуждающим интерес, совершают ли туземцы то или иное действие со значительной долей искренности и убежденности или исполняют его в шутку, участвуют ли они в нем невнимательно или действуют ревностно и обдуманно.
Иными словами, существует совокупность тех чрезвычайно важных явлений, которые не запечатлеть с
помощью одних только ответов на поставленные вопросы или путем накопления статистических
данных, но которые следует наблюдать во всей полноте их реальности. Назовем их не поддающимися
учету факторами действительной жизни. К ним относятся такие вещи, как рутина рабочего дня, под-
робности ухода за телом, способ приготовления и принятия пищи; тон разговоров и атмосфера
общественной жизни у деревенских костров, существование крепкой дружбы или вражды,
возникновение мимолетной симпатии и антипатии между людьми, а также едва заметные, но
безошибочно распознаваемые проявления личного тщеславия и амбиций в поведении индивида и в
эмоциональных реакциях окружающих его людей. Все эти факты могут и должны быть научно
сформулированы и описаны, однако необходимо, чтобы это было сделано не посредством
поверхностной фиксации деталей, как это обычно делают неподготовленные наблюдатели, но
посредством усилия исследователя проникнуть в то мировосприятие, которое в этих деталях
выражается. Именно поэтому научно подготовленные наблюдатели, если они относятся к изучению
этого аспекта со всей серьезностью, и достигнут таких результатов, которые будут иметь, я надеюсь,
гораздо большую, чем у дилетантов, ценность. До сих пор этим занимались лишь любители, и потому в
целом результаты были неудовлетворительны.
Действительно, если мы вспомним о том, что все эти не поддающиеся учету, но важные факты
реальной жизни являются частью реальной сущности общественного устройства и что на них основаны
те бесчисленные связи, благодаря которым держится семья, клан, деревенское общество, племя, то их
значение станет очевидным. Более оформленные связи социального сплочения, такие как определен-
ный ритуал, экономические и правовые обязанности, обязательства, церемониальные дары и
формальные признаки уважения, хоть они так же важны для исследователя, все-таки наверняка
ощущаются не столь же сильно тем человеком, который в них участвует. Прилагая это понятие к нам
самим, можно сказать, что всем нам известно, что значит для нас «семейная жизнь»: это прежде всего
домашняя атмосфера, все те бесчисленные незначительные действия и знаки внимания, в которых
выражаются и симпатия, и взаимный интерес, и те малозаметные предпочтения и антипатии,
составляющие интимную сторону семейной жизни. То, что мы унаследуем имущество какого-то
человека, а другого когда-нибудь будем провожать в последний путь - с социологической точки зрения
все это включено в содержание понятий «семья» и «семейная жизнь», но для каждого из нас все это
обычно остается глубоко в подсознании.


То же самое относится и к туземному сообществу, и если этнограф хочет представить читателю
действительную жизнь туземцев, то он ни в коем случае не должен пренебрегать этим. Ни одного из аспектов — ни интимной, ни правовой сферы жизни — нельзя упустить из виду. Однако в существующих этнографических описаниях оба этих аспекта, как правило, не представлены, но представлен или тот, или другой из них, и до сих пор сфера интимной жизни почти не описывалась надлежащим образом. Во всех общественных отношениях помимо семейных связей, даже и в связях между членами одного племени и, кроме того, между враждующими и дружественными членами разных племен, сталкивающихся между собой в самых различных общественных делах, эта интимная сторона все равно существует, выражаясь в типичных деталях взаимного общения, в манере их поведения в присутствии друг друга. Эта сторона отличается от определенной, выкристаллизовавшейся правовой формы отношений, и поэтому ее следует изучать и описывать в собственных категориях.
Точно так же и при изучении заметных актов племенной жизни (таких, как церемонии, обряды,
торжества и так далее) должен, помимо приблизительного очерка событий, учитываться и образ пове-
дения. Важность этого можно проиллюстрировать одним примером. Много говорилось и писалось о
пережитках. Однако реликтовый характер того или иного акта ни в чем так хорошо не выражается, как
в сопутствующем ему поведении, в том, как он совершается. Возьмем какой-либо пример из нашей
собственной культуры, будь то помпезность и великолепие государственного торжества или какой-то
живописный обычай уличных мальчишек. Внешнее проявление одного или другого ничего нам не
скажет о том, все ли еще живет этот обычай в сердцах тех, кто его исполняет, или же они относятся к
нему как к чему-то мертвому, сохраняющемуся в жизни лишь в силу традиции. Но если мы наблюдаем
и фиксируем подробности поведения этих людей, то сразу становится очевидной степень жизненности
данного акта. Нет сомнения, что со всех точек зрения социологического и психологического анализов,
а также с точки зрения любого теоретического вопроса, необычайную важность имеют манера и тип
поведения, наблюдаемые при исполнении того или иного акта. На деле же поведение является фактом,
релевантным фактом - единственным, какой удается описать. Поэтому неразумие и близорукость
выказал бы тот исследователь, который бы прошел мимо целого класса явлений и упустил бы их из
виду, даже если бы в данный момент он и не увидел, какую теоретическую пользу они могли бы
принести.


Что же касается данного метода наблюдения и описания в ходе полевых исследований этих не
поддающихся учету факторов действительной жизни и типичного поведения, то здесь нет сомнения,
что личностная оценка наблюдателя присутствует здесь в гораздо большей степени, чем при собирании
выкристаллизовавшихся этнографических данных. Но и здесь следует сделать все необходимое, чтобы
позволить фактам говорить за себя. Если при ежедневном обхо-
де деревни вы обнаруживаете, что некоторые мелкие происшествия, характерные особенности приема
пищи, разговоров или выполнения работы (см., например, снимок III) повторяются снова и снова, то их
следует немедленно зафиксировать. Важно и то, чтобы эта работа по собиранию и фиксированию
впечатлений началась в ходе полевого исследования региона как можно раньше. Ведь некоторые
тонкие особенности, которые производят впечатление только до тех пор, пока они внове, перестают
замечаться тотчас же, как мы к ним привыкаем. Другие же особенности могут быть восприняты только
тогда, когда мы лучше познакомимся с местными условиями. Этнографический дневник, который
систематически ведется на протяжении всего времени работы в регионе, становится идеальным
инструментом для подобного рода полевых исследований. И если одновременно с нормальным и
типичным этнограф будет скрупулезно фиксировать малозаметные или более явные отклонения от
этого, то ему удастся выделить две крайности, между которыми существует нормальное.
Наблюдая церемонии или другие племенные события (такие, например, как сцена, представленная на
снимке IV), необходимо не только отмечать те события и детали, которые, согласно традиции и
обычаю, составляют саму суть этого акта; этнограф должен еще и старательно, точно, одно за другим,
отмечать и все действия исполнителей и зрителей. Забыв на какое-то время, что он знает структуру
этой церемонии, лежащие в ее основе основные догматические представления, он должен попытаться
ощутить себя участником этого собрания людей, ведущих себя серьезно или шутливо, углубленно-
сосредоточенно или, наоборот, со скучающим легкомыслием, должен прийти в то же настроение, в
каком эти люди бывают ежедневно, или же прийти в состояние перевозбуждения, и т. д., и т. д. Если
его внимание будет постоянно направлено на этот аспект племенной жизни, если он постоянно будет
пытаться зафиксировать его, выразить в терминах реальной жизни, то в его записях будет немало прав-
дивого и выразительного. Тогда ему удастся поместить тот или иной акт в соответствующий контекст
племенной жизни, то есть показать, является ли он исключительным или обычным, относящимся к ру-
тинному поведению аборигенов, или же таким событием, которое преобразует все поведение в целом.
А еще ему удастся рассказать об этом читателю ясно и убедительно.
И опять-таки, для этнографа будет полезным время от времени откладывать в сторону свой
фотоаппарат, блокнот и карандаш и самому включаться в то, что происходит вокруг. Он может
принять участие в играх и развлечениях туземцев, может следовать за ними, когда они идут в гости или
на прогулку, может сидеть среди них, слушать их разговоры и принимать в них участие. Я не уверен,
что это одинаково легко для каждого (может быть, славянская натура более пластична и по естеству
своему более «дикарская», чем западноевропейская), но хотя степень успеха может и меняться, сама
попытка
возможна для каждого. «Погружаясь» в жизнь туземцев (а я делал это часто не только в
исследовательских целях, но и потому, что каждому нужно человеческое общество), я со всей
очевидностью ощущал, что их поведение и образ жизни во всех видах племенных взаимодействий
становились для меня более прозрачными и более понятными, чем прежде. Все эти методологические
замечания читатель найдет документально подтвержденными в последующих главах.


VIII


И наконец, перейдем к изложению третьей и последней цели научно-полевых исследований, к
последнему типу тех явлений, который должен быть зафиксирован для того, чтобы представить
полную и адекватную картину туземной культуры. Помимо четкого представления о племенном
устройстве и выкристаллизовавшихся элементах культуры, составляющих «скелет», помимо данных о
повседневной жизни и обычном поведении, которые, так сказать, являются его «плотью и кровью»,
здесь надо запечатлеть еще и «дух» - воззрения, мнения и высказывания туземцев. Ведь в каждом акте
племенной жизни имеется, во-первых, рутина, определяемая обычаем и традицией, затем тот способ,
каким это осуществляется, и, наконец, тот комментарий к совершенному, который имеется в туземном
сознании. Человек, вынужденный исполнять разнообразные предписанные обычаем обязанности;
человек, следующий в своих действиях традиции, руководствуется определенным обычаем,
соответствующим традиции, делает это по определенным мотивам, испытывает при этом
определенные чувства и руководствуется определенными идеями. Эти идеи, чувства и импульсы
формируются и обусловливаются той культурой, в которой мы их находим, и потому являются
этнической особенностью данного общества. Значит, надо попытаться изучить и зафиксировать их.
Но возможно ли это? Не являются ли эти субъективные состояния слишком неуловимыми и
бесформенными? Но даже если можно не сомневаться в том, что люди обычно чувствуют, мыслят или
испытывают определенные психические состояния в связи с выполнением обычных действий,
большинство из них все-таки наверняка не способны определить эти состояния, облечь их в слова.
Последнее необходимо наверняка, и оно, пожалуй, является подлинным гордиевым узлом всех
исследований по социальной психологии. Не пытаясь ни рассечь, ни развязать этот узел, то есть
решить проблему теоретически или углубиться в сферу общей методологии, я непосредственно
перейду к вопросу о практических способах преодоления некоторых сопряженных с этим трудностей.
Прежде всего необходимо заявить, что здесь мы собираемся изучать стереотипы мыслей и чувств.


В качестве социологов мы не интересуемся тем, что А или Б могут чувствовать как индивиды в слу-
чайностях их личного существования — нас интересует лишь то, что они чувствуют и думают как
члены данного сообщества. В этом смысле на их умственное состояние накладывается определенный
отпечаток, оно становится стереотипическим отображением институтов, в рамках которых они живут,
испытывает влияние традиции, фольклора и самого инструмента мышления — то есть языка. Та со-
циальная и культурная среда, в которой они находятся, навязывает им определенный способ мышления
и чувствования. Поэтому человек, живущий в обществе, где распространено многомужество, не
испытывает таких чувств ревности, которые характерны для сурового приверженца моногамного
брака, хотя определенные элементы этих чувств он может испытывать. Человек, живущий в сфере
системы кула, не может постоянно связывать свои чувства с определенными предметами обладания,
несмотря на то, что они являются для него высшей ценностью. Эти примеры чересчур
приблизительные, но более точные примеры можно найти в тексте этой книги.
Итак, третья заповедь полевого исследования гласит: «Установи типичные способы мышления и
чувствования, соответствующие институтам и культуре данного общества и как можно убедительней
сформулируй результаты». Каким же методом здесь пользоваться? Лучшие исследователи-этнографы
(здесь я опять имею в виду кембриджскую школу, с Хэддоном, Риверсом и Зелигманом, занимающими
ведущее место в британской этнографии) всегда пытались дословно [verbatim] цитировать все
имеющие ключевое значение высказывания. Они также приводили и термины туземной
классификации -социологические, психологические и экономические termini technici, и передавали как
можно более точно словесное выражение мыслей туземцев. В этом шаг вперед может сделать тот
этнограф, который знает туземный язык и может использовать его в качестве инструмента полевого
исследования. Работая с киривинским языком, я сталкивался с определенными трудностями, когда,
делая записи, я вначале приводил высказывания туземцев в прямом переводе. Однако перевод
зачастую лишал текст его значимой характерности, уничтожая все его нюансы, так что постепенно
некоторые важные обороты я стал записывать именно так, как они произносятся на туземном языке. По
мере того, как мое знание языка прогрессировало, я стал писать по-киривински все больше и больше -
до тех пор, пока однажды я не обнаружил, что пишу исключительно на этом языке, быстро, слово за
словом, записывая каждое высказывание. Как только мне это удалось, я сразу же понял, что таким
образом я одновременно добывал обильный лингвистический материал и ряд этнографических
документов, которые должны быть воспроизведены в том виде, в каком я их зафиксировал, независимо
от использования их в моих этнографических работах10. Этот corpus inscriptionum Kiriwiniensium может
быть использован не только мною, но и всеми теми, кто в силу большей проницательности или
способности интерпретировать их, может найти здесь такие моменты, которые ускользнули от моего внимания, подобно тому, как другие corpora составляют основу для различных интерпретаций древних и доисторических культур. Разница только в том, что все эти этнографические записи ясны и поддаются расшифровке: почти все они были недвусмысленно переведены и снабжены туземными перекрестными комментариями или scholia, полученными из живых источников.
Здесь уже нет надобности говорить на эту тему что-то еще, поскольку целая глава (глава XVIII) будет
посвящена этой проблеме и проиллюстрирована несколькими туземными текстами. Сам Corpus будет,
конечно, позднее опубликован отдельно.


IX


Итак, наши соображения показывают, что к цели этнографических исследований необходимо идти
тремя путями:
1) Организация племени и анатомия его культуры должны быть представлены со всей
определенностью и ясностью. Метод конкретного статистического документирования является тем
средством, которым это должно быть достигнуто.
2) Эти рамки следует наполнить содержанием, которое складывается из случайных, не поддающихся
учету и определению факторов (imponderabilia) действительной жизни и типов поведения. Они долж-
ны собираться путем тщательных, детализированных наблюдений в форме своего рода
этнографического дневника, - что становится возможным благодаря тесному контакту с жизнью
туземцев.
3) Собрание этнографических высказываний, характерных повествований, типичных выражений,
фольклорных элементов и магических формул должно быть представлено как corpus inscriptionum, как
документ туземной ментальности.


Эти три пути ведут к той конечной цели, которую этнограф никогда не должен упускать из виду.
Суммируя, можно сказать, что этой целью является осмысление мировоззрения туземца, отношения
аборигена к жизни, понимание его взглядов на его мир. Нам предстоит изучать человека, и нам нужно
изучать то, что касается его самым непосредственным образом, все то влияние, которое оказывает на
него жизнь. Ценности каждой культуры чем-то отличаются друг от друга; люди стремятся к разным
целям, следуют разным влечениям, мечтают о разных формах счастья. В каждой культуре мы
обнаруживаем различные институты, в рамках которых люди добиваются своих жизненных интересов,
разные обычаи, посредством которых они осуществляют свои чаяния; разные правовые и моральные
кодексы, которые поощряют за добродетели и наказывают за грехи. Изучать институты, обычаи и
кодексы или изучать поведение и ментальнрсть, не испытывая при этом желания почувствовать то, чем
живут эти люди, постичь то, что составляет для них сущность счастья, — значит, по-моему, лишить
себя самой лучшей из тех наград, которую только можно получить в результате изучения человека.
Эти общие соображения будут проиллюстрированы в следующих главах. Мы увидим дикаря,
стремящегося к удовлетворению определенных желаний, к получению своих ценностей, следующего
своим путем социальных амбиций. Мы увидим его идущим на опасные и трудные дела, ведомого
традицией магических и героических поступков, мы увидим его под властью собственного
романтического воображения. Быть может, чтение описаний этих далеких нам обычаев пробудит в нас
чувство солидарности с усилиями и устремлениями аборигенов. Быть может, они откроют для нас само
устроение человеческого мышления и приблизят к нам те его сферы, к которым мы до сих пор не
приближались. Быть может, понимание человеческой природы в столь далекой и чуждой нам форме
прольет свет и на нашу собственную. В этом и только в этом случае будет оправдана наша
убежденность, что стоило приложить усилия, чтобы понять аборигенов, понять их институты и
обычаи, и что от знакомства с кула мы получим определенную пользу.


Примечания
1 Хири, как называются эти экспедиции на языке моту, очень детально и четко были описаны капитаном Ф.
Бартоном (F. Barton). См.: Seligman S.G. The Melanesians of British New Guinea. Cambridge, 1910. Ch. VIII.
2 См.: Malinowski B. The Mailu // Transactions of the R. Society of S. Australia. 1915. Ch. IV, n. 4. P. 612-625.
3 Op. cit. Vol. XI. Ch. XI.
4 В том, что касается метода, мы обязаны Кембриджской антропологической школе, которая разработала
подлинно научно подход к этому вопросу. В частности, в работах Хэддона, Риверса и Зелигмана различие между
теоретическими выводами и наблюдением проводится всегда четко, и мы можем с высокой точностью
представить конкретные условия, в которых проводилась та или иная работа.
5 Я должен сразу же заметить, что были и такие люди, которые являлись приятным исключением из этого
правила. Упомяну среди них лишь моих друзей Билли Хэнкока с Тробриан, а также М. Рафаэля Брудо, другого
торговца жемчугом, и миссионера М. К. Гилмура.
* В соответствии с установившейся научной терминологией, я использую слово «этнография» для обозначения эмпирических и описательных результатов науки о человеке, а слово «этнология» - для обозначения спекулятивных и сравнительных теорий.
7 Этот легендарный «авторитет», по мнению которого туземцы — это люди с животными нравами и без обычаев, был превзойден одним современным автором, который, описывая южных массим, с которыми жил и работал много лет «в тесном контакте», пишет: «Мы учим не знающих законов туземцев послушанию, нечеловеческие существа - любви, дикарей - цивилизации». И Далее: «Руководимый в своем поведении ничем иным как только инстинктами и естественными наклонностями, подверженный неуправляемым страстям... Лишенный законности, нечеловеческий, дикий». Более грубого искаже-
ния действительного положения вещей и не придумать, если хотеть спародировать точку зрения миссионеров!
Цит. по книге преподобного К. В. Абеля из Лондонского миссионерского общества («Savage Life in New Guinea», без даты).
8 См., например, таблицу обращения некоторых ценных острых камней для топоров. Цит. соч. С. 531—532. 9 В этой книге кроме приведенной ниже таблицы, которая, строго говоря, не относится к разряду тех документов, о которых здесь идет речь, читатель найдет всего лишь несколько образцов синоптических таблиц — таких, например, как список партнеров кула, о котором я упоминаю и которых я изучаю в главе XIII, разделе II, список даров и подношений (но не в виде таблицы, а только в виде описания) в главе VI, разделе VI, синоптические данные об экспедициях кула (приведены в главе XVI), таблица магии кула — в главе XVII. Я не хотел перегружать эту работу картами и пр., предпочитая сохранить их до публикации моих материалов в полном виде.
10 Вскоре после того, как я освоил этот стиль работы, я получил письмо от д-ра А. Г. Гардинера (А. Н. Gardiner),
известного египтолога, призывавшего меня поступать именно так. Как археолог, он не может не видеть тех огромных возможностей, которые открываются перед этнографом, обладающим такого рода корпусом рукописных источников в той форме, в какой они дошли до нас от древних культур, плюс возможность прокомментировать их в свете собственного знания всей жизни изучаемой культуры.


Глава I Страна и обитатели региона кула


I


Плена живущие в сфере системы обмена кула, относятся (зa исключением, может быть, туземцев с острова Россел, о которых почти ничего мы не знаем) к одной и той же расо-вой группе. Эти племена населяют самую восточную оконеч-ость Новой Гвинеи и те разбросанные по океану острова, которые в
форме вытянутого архипелага тянутся все в том же юго-восточном направлении, что и этот огромный
остров, создавая как бы мост между ним и Соломоновыми островами.


Новая Гвинея — это гористый остров-континент, с трудно доступными центральными областями, а
также некоторыми частями его побережья, где барьерные рифы, болота и скалы практически препят-
ствуют туземным судам причаливать или даже просто приближаться. Очевидно, что такая местность не
предоставляет одинаковых во всех ее частях условий для миграции, от которой, по всей вероятности,
зависит сегодняшний этнический состав обитателей Южных Морей. Легкодоступные части побережья
и соседние острова могли, наверняка, оказать гостеприимный прием мигрантам более высокого уровня;
но, с другой стороны, высокие горы, непреодолимые преграды в виде болотистых равнин и тех
участков побережья, причаливать к которым было трудно и опасно, создавали для местных жителей
естественный заслон и сдерживали наплыв мигрантов.
Нынешний расовый состав Новой Гвинеи вполне подтверждает эти гипотезы. На карте II показана
восточная часть главного острова и архипелагов Новой Гвинеи и расовый состав живущих здесь тузем-
цев. Внутренние области острова-континента, низменные, заросшие саговыми пальмами болота и
дельты залива Папуа (вероятно, большая часть южного и юго-западного побережья Новой Гвинеи)
населены «относительно высокими, темнокожими и кудрявыми» людьми, принадлежащими к расе,
названной д-ром Зелигманом «папуасской», тогда как в горных частях живут главным образом
пигмейские племена. Мы мало знаем об этих людях, как о племенах, живущих на болотах, так и в
горах, которые, вероятно, являются автохтонным элементом в этой части света1. Поскольку мы уже
больше не встретим их в данной работе, перейдем к племенам, которые населяют доступные части Но-
вой Гвинеи. «Восточные папуасы, то есть по большей части низкорослые и светлокожие люди с
вьющимися волосами, обитающие на восточном полуострове и архипелагах Новой Гвинеи, требуют
для своего названия особого термина, а поскольку подлинно меланезийский элемент у них преобладает
— то их можно назвать папуа-меланезий-цами. Д-р Хэддон (А. С. Haddon) первым признал, что
восточные папуасы появились в этой местности в результате «меланезийской миграции на Новую
Гвинею» и далее, что «единичное переселение не могло бы объяснить некоторых загадочных фактов»2.
Папуа-меланезийцев в свою очередь можно разделить на две группы — на западную и восточную,
которую, согласно терминологии д-ра Зелигмана, мы будем называть западными папуа-меланезийцами
и массим, соответственно. С последними мы как раз и познакомимся чуть позже.


Если бросить взгляд на карту и отметить орографические особенности восточной Новой Гвинеи и ее
береговой линии, то мы сразу заметим, что главная линия высоких гор внезапно обрывается между
149-м и 150-м меридианами и что окаймляющий риф исчезает там же, то есть на западной оконечности
Залива Оранжереи (Orangerie Bay). Это означает, что крайняя восточная оконечность Новой Гвинеи
вместе с ее архипелагами (или, иными словами, страна Массим), является самым доступным из
регионов, и можно было бы ожидать, что они населены гомогенной группой людей, состоящей из
иммигрантов, почти не смешавшихся с автохтонами (см. карта II). «И впрямь: в то время, как
теперешние условия в регионе Массим наводят на мысль, что не было там никакого медленного
смешивания пришельцев с жившими здесь людьми, географические же особенности территории за-
падных папуа-меланезийцев - холмы, горы и болота - таковы, что пришельцы никак не могли быстро
расселиться по стране, и не могли избежать влияния со стороны первоначальных обитателей...»3.
Я полагаю, что читателю известна цитируемая работа Зелигмана, в которой дан подробный отчет об
основных типах папуа-меланезий-ской социологии и культуры. Однако племена восточного папуа-
мела-незийского ареала (или ареала массим) следует описать тут более детально, поскольку в этом
относительно гомогенном районе имеет место обмен кула. И действительно: сфера влияния кула и
этнографический район племен района Массим почти полностью совпадают, так что можно говорить о
типе культуры кула и культуре массим как о понятиях почти синонимичных.









II
На карте III показан район действия кула, то есть самая восточная оконечность главного острова и
архипелаги, лежащие к востоку и северо-востоку от него. Как пишет проф. Зелигман, «эту территорию
можно разделить на две части: меньшую северную, охватывающую как острова Тробриан, архипелаг
Маршалла и остров Вудларк (Муруа), так и некоторое количество меньших островов, таких как Лафланские (Нала), и значительно большую южную часть, охватывающую остальные районы области Массим» (цит. соч., с.7). Это подразделение обозначено на карте III толстой линией, отделяющей к северу острова Амфлетт, Тробрианские острова, малую группу островов Маршалла Бенетта, остров Вудларк и группу Лафланских островов. Южную часть мне представляется удобным разделить еще на две подгруппы, что обозначено на карте вертикальной линией, в результате чего к востоку остаются остров Мисима (Misima), остров Сад-Ист (Sud Est) и остров Россел (Rossel Island). Поскольку мои сведения об этом районе весьма скудны, я предпочел исключить его из ареала южных массим. Из этого исключенного
ареала в систему обмена кула входят только туземцы острова Мисима, однако их участие будет играть
очень небольшую роль лишь в данной работе. Западный сегмент (а это именно та часть, о которой мы
будем говорить как о регионе южных массим) прежде всего включает в себя восточную оконечность
Новой Гвинеи с несколькими прилегающими островами: Сариба, Роге'а, Сиде'а и Басилаки: на юге -
остров Вари, на востоке — важный, хотя и небольшой архипелаг Тубетубе (Инженерные острова), а на
севере — большой архипелаг д'Антркасто (d'Entrecasteaux Islands). Из них нас особо интересует только
один район — район Добу. Однородные в культурном отношении племена южной части Массим на
нашей карте обозначены как район V, а племена добу -как район IV.
Однако вернемся к главному подразделению на южную и северную часть. Северную часть населяет
исключительно однородное и по языку, и по культуре население, четко осознающее свое собственное
этническое единство. Цитирую профессора Зелигмана: «Оно характеризуется отсутствием
каннибализма, который, пока он не был запрещен правительством, был распространен в оставшейся
части этой области; другой особенностью северной части Массим является признание (в некоторых
районах, хотя и не во всех) вождей, наделенных широкими правами» (op. cit., p.7). Туземцы этого
района вели (я пишу «вели», поскольку войны уже отошли в прошлое) особого типа войну — войну
открытую и рыцарскую, весьма отличную от набегов южных массим. Их деревни построены в форме
больших компактных блоков с амбарами на сваях для хранения пищи. Амбары эти явно отличаются от
их довольно убогих жилищ, которые возводятся не на сваях, а стоят прямо на земле. Как это видно на
карте, было необходимо подразделить этих северных массим на три меньшие группы: первую образу-
ют обитатели Тробрианских островов или туземцы с Бойова (западная ветвь), вторую — туземцы с
острова Вудларк и архипелага Маршалла Бенетта (восточная ветвь), а третью — небольшая группа
аборигенов с острова Амфлетт.


Вторую большую подгруппу племен кула образуют южные массим, среди которых, как уже было
отмечено, нас интересует главным образом западное ответвление. Эти туземцы ниже ростом и, вообще
говоря, имеют гораздо менее привлекательную внешность, чем северные массим4. Они живут в далеко друг от друга отстоящих поселках, где каждый дом или группа домов стоят отдельно, в собственном небольшом саду из пальм и плодовых деревьев. Некогда они были каннибалами и охотились за головами, совершая неожиданные набеги на враждебные племена. Института вождей у них нет, власть в каждом сообществе осуществляет старейшина. Они строят очень тщательно сконструированные и красиво декорированные дома на сваях.
В целях этого исследования мне было необходимо выделить в западном ответвлении южного района
Массим два ареала (обозначенных как IV и V на карте III), поскольку они особенно важны в кула. И всё-таки следует помнить о том, что состояние наших знаний пока не позволяет дать какую-либо окончательную классификацию южных массим.


Такова, в нескольких словах, общая характеристика северных и южных массим соответственно. Однако
прежде чем перейти к нашему предмету, было бы неплохо дать краткое, но детальное описание каждого из этих племен. Начнем с расположенной на крайнем юге группы, следуя в том порядке, в котором
путешественник, плывущий из Порт Морсби (Port Moresby) на почтовом корабле, мог бы знакомиться с
этими областями: ведь именно так я в самом деле получал мои первые впечатления о них. Однако же мое
личное знакомство с различными племенами весьма неравномерно: оно основано на длительном
проживании среди Троб-рианских островитян (район I), на одномесячном изучении на островах Амфлетт
(район III); на длившемся всего несколько недель пребывании на острове Вудларк или Муруа (район II), по соседству с Самараи (район V), и южном берегу Новой Гвинеи (также район V), а еще на трех кратких
визитах на Добу (район IV). Мое знакомство с иными из остальных местностей, входящими в систему кула, основано лишь на нескольких разговорах, которые я вел с туземцами этого района, и на информации из вторых рук, полученную от живущих здесь белых людей. Однако работа профессора Зелигмана служит дополнением к моему знанию этих областей (по крайней мере, таких районов, как Тубетубе, остров вудларк, архипелаг Маршалла Бенетта и еще нескольких других, которые нас здесь интересуют).
Таким образом, целостное описание кула будет дано с точки зрения, так сказать, Тробрианского района.
Этот район часто называется в этой книге его туземным именем — Бойова, а язык, на котором тут говорят,
— киривинским. Киривина - это главная провинция этого района, и ее диалект считается аборигенами
языком стандартным. Однако я должен сразу же добавить, что, исследуя здесь систему кула, я ipso facto
изучал и ее ближайшие ответвления, имеющие место между Тробрианами и островами Амфлетт, между
Тробрианами и Китава, а также между Тробрианами и Добу: наблюдал не только за приготовлениями к
экспедициям и за отправкой с острова Бойова, но также и за прибытием туземцев из других районов,
причем, в одной-двух таких экспедициях я участвовал лично5. Более того, поскольку кула — это
предприятие межплеменное, туземцы одного племени знают об обычаях кула за пределами своего рай-
она гораздо больше, чем о чем-либо другом. Кроме того, в основных своих чертах обычаи и племенные
правила обмена во всем регионе кула одни и те же.


III


Представим себе, что мы плывем по морю вдоль южного побережья Новой Гвинеи по направлению к ее
восточной оконечности. Примерно посреди залива Оранжереи мы подплываем к границе Массим, которая начинается от этого места, тянется в северо-западном направлении вплоть до северного побережья около мыса Нельсона (см. карту II). Как уже отмечалось выше, границы заселенного этим племенем района соответствуют определенным географическим условиям, то есть отсутствию естественных внутренних барьеров или каких-нибудь иных препятствий, затрудняющих причаливание. И впрямь: именно здесь Большой Барьерный Риф (Great Barrier Reef) в конце концов исчезает в море, а тянущийся до сих пор главный горный массив (Main Range), неизменно отделяемый от побережья маленькими цепями гор, заканчивается.
Залив Оранжереи (Orangerie Bay) замыкается со стороны мыса, с востока, рядом окаймляющих берег
холмов, поднимающихся прямо из моря. По мере того как мы приближаемся к материку, перед нами отчетливо вырисовываются крутые складчатые склоны, покрытые густыми, буйными джунглями, среди которых то здесь, то там сверкают рельефные участки травы лаланг. Береговая линия в начале пересекается рядом небольших заливов или лагун, а потом, за заливом Файф (Fife Bay) мы видим один или два больших залива с равнинным аллювиальным побережьем, а затем, от Южного Мыса (South Cape), побережье несколько миль тянется почти ровной линией до конца континента.


Восточная оконечность Новой Гвинеи - это тропики, где различие между засушливым и влажным временем года ощущается не очень отчетливо. Да и впрямь: резко выраженного засушливого сезона там нет, так что земля всегда покрыта сочной блестящей зеленью, создающей резкий контраст с синевой моря. Вершины гор зачастую окутаны стелющейся мглой, а белые облака нависают или плывут над морем, нарушая монотонность насыщенных и густых цветов - синего и зеленого. Тому, кто не видел пейзаж южных морей собственными глазами, трудно передать это постоянное впечатление улыбающейся праздничности, чарующей ясности побережья, окаймленного зарослями пальм и других деревьев, и обрамленных белой пеной и синим морем, и высящихся над ним холмов, поднимающихся роскошными, плотными складками темной и светлой зелени, пятнами пестреющей в тени вершин и окутанных парообразной тропической дымкой.


Впервые я плыл вдоль этого побережья тогда, когда завершилось мое длившееся несколько месяцев
пребывание и полевые исследования в соседнем районе маилу. С острова Тулон (Toulon Island) - главного
центра и самого значительного поселения маилу — я обычно смотрел в направлении восточной оконечности залива Оранжереи, а в погожие дни мне удавалось рассмотреть
пирамидальные холмы Бонабона на Гадога-до'а, высящиеся на горизонте синими силуэтами. Под влиянием своих исследований я стал смотреть на этот край с какой-то узкой точки зрения аборигена и считать его далекой страной, куда предпринимаются опасные сезонные экспедиции, откуда доставляются кое-какие вещи -корзины, декоративная резьба, оружие, украшения, - особенно хорошо изготовленные и лучшие по качеству, чем местные; я смотрел на этот край как на страну, на которую туземцы показывали с ужасом и недоверием, когда речь заходила об особенно злостных и опасных формах черной магии, - как на страну, населенную людьми, о которых с ужасом говорили как о каннибалах. Все, что в культуре маилу, в резных украшениях, было отмечено художественным вкусом, - все это непосредственно привозилось с востока или было подражанием тому, что есть на востоке, и я даже находил, что самые нежные и самые мелодичные песни, самые изысканные танцы были заимствованы от массим. Многие из их обычаев и установлений назывались мне в качестве примера чего-то диковинного и необычного, что возбудило мой интерес и мое любопытство как этнографа, работающего на границе двух культур. Создавалось такое впечатление, что люди с востока, когда я их сравнивал с довольно коренастыми грубоватыми туземцами маилу, должны быть гораздо сложнее, чем, с одной стороны, жестокие дикари-людоеды, и, с другой, чем наделенные тонкостью чувств поэтические владыки первозданных лесов и морей.
А потому неудивительно, что, приближаясь к их побережью (на этот раз я плыл в маленькой шлюпке), я вглядывался в этот пейзаж с живым интересом и, сгорая от нетерпения, дожидался того момента, когда я впервые увижу туземцев или их следы.
Первыми четко различимыми признаками присутствия людей в этих краях стали клочки земли,
обработанные под огороды. Эти большие, в форме треугольника, с устремленной вверх вершиной вырубки казались будто наклеенными на крутые склоны. С августа по ноябрь, в ту пору, когда туземцы рубят и сжигают кустарники, их можно увидеть ночью при свете медленно горящих сучьев, и днем, когда дым стелется над вырубками и медленно плывет вдоль холмов. Позднее, в течение года, когда начинают
прорастать растения, вырубки видятся ярким пятном.
Деревни в этом районе встречаются только на побережье, у подножия холмов. Они прячутся в рощах,
посреди которых то тут, то там из-под темной зелени листьев просвечивают золотистые или пурпурные
пальмовые крыши. В штиль несколько лодочек наверняка качаются на волнах где-то поблизости: из них
ловят рыбу. Если посетителю посчастливится попасть сюда во время праздников, торговых экспедиций или каких-либо больших племенных сходок, то ему, наверное, удастся увидеть множество изящных мореходных лодок, приближающихся к деревне под мелодичные звуки сигнальных раковин.


Чтобы посетить одно из типичных крупных поселений этих туземцев (ну, скажем, вблизи залива Фифе на
южном побережье или на острове Сариба и Роге'а), лучше всего будет высадиться на берег в каком-нибудь большем защищенном заливе или на одном из просторных пляжей у подножия гористого острова. Тогда мы окажемся в светлой высокой роще из пальм, хлебных, манговых и других плодовых деревьев, зачастую растущих на песчаной подпочве, хорошо прополотой и чистой, где группами растут декоративные кусты - такие, например, как усыпанный красными цветами гибискус, кротон или пахучий кустарник. Здесь же расположена деревня.
Приводят в восхищение стоящие на высоких сваях посреди лагуны жилые дома моту, и опрятные улицы поселка маилу на побережье Арома, и группы беспорядочно скученных небольших хижин на побережье Тробрианских островов: все это по своей живописности и очарованию не идет ни в какое сравнение с деревней южных массим. Когда в жаркий день входишь в густую тень плодовых деревьев и пальм и оказываешься посреди замечательно спланированных и украшенных домов, которые кучками прячутся в зелени в окружении маленьких декоративных садиков с ракушками и цветами, с окаймленными галькой дорожками и с выложенными камнями круглыми сидениями -возникает впечатление, будто представления об изначальной, счастливой и дикой жизни вдруг стали реальностью, пусть и ненадолго, в кратком, мимолетном впечатлении. Большие лодки вытащены далеко на берег и прикрыты пальмовыми листьями; тут и там сушатся растянутые на специальных подставках сети, а на помостах перед домами группами сидят мужчины и женщины: они заняты какими-то домашними делами, курят или беседуют.
Гуляя по тропинкам протяженностью в несколько миль, мы через каждые несколько сот ярдов встречаем
новый хутор из нескольких домов. Некоторые из них построены, как видно, совсем недавно, тогда как другие заброшены, а лежащие на земле груды поломанной домашней утвари свидетельствуют о том, что смерть одного из деревенских старейшин вынудила людей оставить дом. С наступлением вечера жизнь в деревне оживляется, разжигаются костры, туземцы занимаются приготовлением и принятием пищи. С наступлением времени плясок, ближе к закату, мужчины и женщины собираются вместе, чтобы петь, плясать и бить в барабаны.


Если подойти к туземцам поближе и присмотреться к их внешности, то она нас поразит (в сравнении с их
западными соседями) совершенно светлой кожей: они коренасты и даже приземисты и в целом производят впечатление людей слабых, почти изнуренных. Толстые, широкие лица, их приплюснутые носы и их зачастую раскосые глаза производят скорее забавное и нелепое, чем поистине дикарское впечатление.
Волосы у них не такие густые, как у чистокровных папуасов, но они и не растут в виде огромных нимбов,
как у туземцев моту: они носят их большими космами, которые они зачастую подстригают по бокам, что
придает голове продолговатую, почти цилиндрическую форму. Они робки и застенчивы, но не
недружелюбны - скорее улыбчивы и почти угодливы, что являет огромный контраст в сравнении с
угрюмыми папуасами или недружелюбными, скрытными маилу арома с южного побережья. В целом, при
первом приближении, они производят впечатление не столько неотесанных дикарей, сколько
самодовольных буржуа.
Их украшения исполнены не так тщательно и не так ярко разукрашены, как у западных соседей. Сплетенные из темно-коричневых побегов папоротника пояса и браслеты, маленькие красные диски из раковин и кольца из черепахового панциря в качестве украшений для ушей — это единственное, что они носят каждый день.
Как и все меланезийцы восточной Новой Гвинеи, они достаточно опрятны, так что общение с ними не
оскорбляет ни одного из наших чувств. Они очень любят вплетать в волосы красные цветы гибискуса,
носить на головах венки из пахучих цветов и вплетать ароматные листья в пояса и браслеты. Их огромные
праздничные головные уборы необычайно скромны по сравнению с теми высокими украшениями из
стоячих перьев, которые носят западные племена, и состоят главным образом из вплетенного в волосы
круглого венчика из белых перьев какаду (см. снимки V и VI).
В прежние времена, до появления здесь белых людей, эти приятные, внешне изнеженные люди были
завзятыми каннибалами и охотниками за головами; на своих больших военных суднах они совершали
коварные, жестокие набеги, нападали на спящие деревни, убивали мужчин, женщин и детей и лакомились их телами. Приятного вида каменные круги в их деревнях связаны именно с этими каннибальскими пиршествами6.
Путешественника, который имел бы возможность поселиться в одной из деревень и оставаться там
достаточно долго, чтобы изучать их обычаи и погружаться в их племенную жизнь, вскоре поразило бы
отсутствие явно признанной централизованной власти. Однако в этом здешние туземцы похожи не только
на других западных меланезийцев Новой Гвинеи, но и на аборигенов меланезийского архипелага. Власть в племени южных массим, как и во многих других племенах, осуществляют деревенские старейшины. В
каждой деревне старейший из мужчин занимает положение, которому присущи личное влияние и власть: во всех случаях коллектив старейшин представляет племя: они принимают и проводят в жизнь решения, делая это, однако, в строгом соответствии с племенными традициями.


Более глубокие социологические исследования выявили бы характерный для этих туземцев тотемизм, а
также матрилинейную структуру их общества. Происхождение, право наследования и общественное
положение передаются по женской линии: мужчина всегда принадлежит к материнской тотемической и
локальной группе и наследует брату матери. Женщины, кроме того, обладают исключительно независимым положением, и к ним необыкновенно хорошо относятся, а в племенных делах и на празднествах они играют выдающуюся роль (см. снимки V и VI). А некоторые из них обладают еще и важным влиянием благодаря присущей им магической силе7.
Сексуальная жизнь этих туземцев в высшей степени свободна. Даже если вспомнить чрезвычайную свободу правил сексуальной морали у меланезийских племен Новой Гвинеи (таких как моту или маилу), то все же надо признать этих туземцев исключительно раскованными в этом вопросе.
Некоторые ограничения и видимые условности, которые обычно соблюдаются в других племенах,
здесь игнорируются совершенно. Как это, вероятно, имеет место в тех многих сообществах, где правила
сексуальной морали весьма свободны, так и здесь полностью отсутствуют противоестественные виды
половой связи и сексуальные извращения. Брак заключается в качестве естественного завершения
длительной любовной связи8.


Эти туземцы — умелые и трудолюбивые ремесленники и замечательные торговцы. У них есть большие
мореходные суда, которые, однако, они не делают сами, но приводят их из района южных массим, или с Панаяти. Другой особенностью их культуры, с которой мы еще встретимся позже, являются большие
празднества под названием Со 'и (см. снимки V и VI), связанные с погребальными обрядами и с особым,
имеющим отношение к смерти табу под названием гвара. В большой межплеменной торговле кула эти
праздники играют значительную роль.
Это общее и по необходимости несколько поверхностное описание имеет целью дать читателю
определенное представление об этих племенах и скорее познакомить его, так сказать, с их физиономией,
чем представить полную картину их племенной структуры. Читателя, желающего получить об этом более
полные данные, отсылаем к работе проф. К. Г. Зелигмана - основному источнику наших знаний о
меланезийцах Новой Гвинеи. Выше приведенный очерк относится к тем туземцам, которых проф. Зелигман называет южными массим, или точнее, к жителям той области, которая обозначена на этнографической схематической карте номер III как «V, южные массим» — к людям, населяющим самую восточную часть острова-континента и прилегающего архипелага.


IV


А теперь продвинемся севернее, в направлении района, обозначенного на нашей карте как «IV Добу» и
являющегося одним из важнейших звеньев в цепи системы кула и очень влиятельным центром культурного воздействия. Когда мы плывем к северу мимо Восточного Мыса (East Cape), самой восточной оконечности главного острова — этого длинного, плоского мыса, поросшего пальмами и плодовыми деревьями и дающего приют довольно плотному населению, — перед нами открывается новый мир, новый как в географическом, так и в этнографическом отношениях. В начале это всего лишь неясный, синеватый, подобный тени далекой горной цепи силуэт, парящий над горизонтом на самом севере. По мере приближения холмы Норманби, ближайшего из трех больших островов архипелага д'Антркасто, видятся все отчетливей и обретают более определенную форму. Несколько высоких вершин вырисовываются определеннее, возникая из обычной здесь тропической дымки, а среди них выделяется характерная двойная вершина Бвебвесо — горы, на которой, согласно местной легенде, духи здешних умерших ведут свое посмертное существование. Южное побережье и внутренние области Норманби населены племенем или племенами, о которых с этнографической точки зрения мы не знаем ничего,
за исключением того, что в культурном отношении они отличны от своих соседей. Эти племена также не
принимают в обмене кула непосредственного участия.


Северная оконечность Норманби, обе стороны пролива Доусона (Dawson Straits), который разделяет два
острова Норманби и Ферпоссон и северо-восточный мыс острова Ферпоссон, населены очень важным для
нас племенем — добу. В центре этого района находится небольшой потухший вулкан, образующий остров
на востоке — там, где он вдается в пролив Доусона: это Добу, по имени которого названы и другие острова.
Чтобы попасть на Добу, мы должны переплыть через этот исключительно живописный канал. По обеим
сторонам узкой, извилистой протоки высятся зеленые склоны, окружающие ее так, что она скорее напо-
минает горное озеро. Тут и там они отступают, образуя лагуну, а потом опять поднимаются в виде
совершенно отвесных склонов, на которых можно отчетливо увидеть треугольные огороды, туземные дома на сваях, большие пространства девственных джунглей и зеленые лужайки. По мере нашего продвижения узкая протока расширяется, и по правой стороне мы видим широкие склоны горы Суломона'и на острове Норманби. С левой стороны у нас мелкая бухта, а за ней — широкая плоская равнина, протянувшаяся далеко в глубь острова Фергюссон, а над ней — широкие долины и далекие горные цепи. За следующим поворотом мы вплываем в большой залив, по обеим сторонам окаймленный плоским побережьем, посреди которого поднимается кольцо тропической растительности, складчатый конусообразный потухший вулкан остров Добу.
Теперь мы находимся в центре густо населенного и важного с точки зрения этнографии района. С этого
острова в давние времена время от времени отправлялись экспедиции жестоких и смелых людоедов и охотников за головами, наводившие ужас на соседние племена. Туземцы находящихся в непосредственной близости районов - равнинного побережья по обе стороны пролива и соседних больших островов - были их союзниками, но районы более отдаленные (зачастую расположенные более чем в 100 морских милях)
никогда не чувствовали себя в безопасности от туземцев Добу. Добу был и все еще остается одним из
главных звеньев в кула, центром торговли и ремесла, центром значительного культурного влияния.
Свидетельством интернациональной роли добу является то, что их языком пользуются как lingua franca на
всем архипелаге д'Антркасто, на островах Амфлетт, и даже на далеких северных Тробрианах. В южной
части Тробриан почти каждый туземец говорит по-добуански, хотя на Добу мало кто знает тробрианский
или киривинский язык. Это весьма примечательный факт, который нелегко объяснить нынешними условиями, поскольку тробрианцы сейчас достигли более высокого уровня культурного развития, нежели добу; они более многочисленны и повсеместно обладают тем же авторитетом9.
Другим заслуживающим внимания фактом относительно Добу и его района является то, что здесь имеется
много того, что представляет особый интерес с точки зрения мифологии. Его пленительная красота -
красота конусообразных вулканов, широких спокойных заливов, красота лагун с нависшими над ними
величественными зелеными горами и с усеянным рифами и островками океаном на севере - все это имеет
для туземца глубокий легендарный смысл. Именно в этой стране и в этих морях мореходы и герои далекого прошлого, вдохновленные магией, совершали отважные, свидетельствующие об их силе подвиги.
Выходя из пролива Доусона и проплывая на Бойова через Добу и острова Амфлетт, мы видим пейзаж, почти каждая часть которого была когда-то местом действия какого-то легендарного подвига. Здесь узкое ущелье было проломано летевшим волшебным судном. Вот эти две выступающие из моря скалы являются окаменевшими телами двух мифических героев, которые были выброшены сюда после битвы. А вот здесь вдающаяся в берег лагуна стала прибежищем мифического экипажа. Независимо от этих легенд, этот прекрасный пейзаж перед нами обретает еще большее очарование потому, что еще и сегодня он - далекое Эльдорадо, земля обетованная и страна надежды для многих поколений по-настоящему отважных мореходов с северных островов. А в прошлом эти берега и моря были, судя по всему, местом миграций и битв, племенных нашествий и постепенного проникновения народов и культур.
Что касается внешнего вида, то добу представляют собой особый антропологический тип, резко
отличающийся от южных массим и тробри-анцев; темнокожие, небольшого роста, большеголовые и
сутулые, сначала они производят странное впечатление своим сходством с гномами. Однако и в их
поведении, и в их племенном характере есть что-то определенно приятное, честное и открытое —
впечатление, которое еще подтверждается и укрепляется при длительном знакомстве с ними. Они -
повсеместные любимчики белых людей; они становятся лучшими и самыми надежными слугами, а те
купцы, которые долго среди них жили, считают их не в пример лучше других.


Их деревни, подобно описанным выше поселкам массим, разбросаны на обширных пространствах. Те
плодородные и равнинные побережья, на которых они обитают, усеяны маленькими, компактными поселками с дюжиной (или около того) домов каждый, скрывающихся в зарослях непрерывных плантаций плодовых деревьев, пальм, бананов и ямса. Дома построены на сваях, но по своему архитектурному облику они грубее, чем у южных массим, и почти совсем лишены каких бы то ни было украшений, хотя в прежние времена охоты за головами некоторые из них были украшены человеческими черепами.
Что касается социального строя, то этому народу свойствен тотемизм, он разделен на некоторое количество связанных общими тотемами экзогамных кланов. Здесь нет института постоянных вождей, нет никакой системы рангов или каст, наподобие той, которую мы встретим на Тробрианах. Власть принадлежит старейшинам племени. В каждом поселке есть человек, обладающий здесь самым большим влиянием и действующий как представитель своего общества на тех племенных советах, которые могут созываться в связи с церемониями и экспедициями.


Система родства у них строится по материнской линии, общественное положение женщин очень хорошее, и женщины весьма влиятельны. Они, судя по всему, играют здесь более постоянную и заметную роль в жизни племени, чем это имеет место у живущих по соседству. Примечательна одна из черт общества добу, которая, судя по всему, поражает тробрианцев как нечто особенное и на что они, сообщая те или иные сведения, непременно обратят внимание, хотя и на Тробрианах женщины тоже занимают достаточно хорошее социальное положение: на Добу женщины играют важную роль в земледелии и участвуют в обрядах земледельческой магии, что уже само по себе дает им высокий общественный статус. Да и главный инструмент осуществления власти и определения наказаний в этих местах, колдовство, находится — в значительной мере - в руках у женщин. Летающие ведьмы, столь характерные для культуры восточной Новой Гвинеи, имеют здесь один из своих оплотов. Этой проблемой мы еще займемся подробнее, когда будем говорить о кораблекрушении и опасности плаваний. Кроме того, женщины осуществляют здесь и ту обычную магию, которая в других племенах является исключительной прерогативой мужчин.


Как правило, высокое положение женщин в туземных обществах связано с сексуальной свободой. Однако в этом отношении добу являются исключением. Требуют верности не только от замужних женщин (причем прелюбодеяние считается большим преступлением), но, в отличие от всех окружающих племен, и незамужние добуанские девушки строго сохраняют целомудрие. Там нет церемониальных или
установленных обычаем форм распущенности, и всякая интрижка наверняка будет признана преступлением.
Еще несколько слов следует сказать о колдовстве, поскольку в межплеменных отношениях оно имеет
огромное значение. Страх перед злыми чарами огромен, а когда туземцы посещают далекие земли, он
усиливается еще больше, соединяясь со страхом перед неизвестным и чуждым. Кроме летающих ведьм на
Добу есть также мужчины и женщины, которые, благодаря своему знанию магических заклятий и обрядов, могут наводить болезни и вызывать смерть. Методы, применяемые этими колдунами, и вырастающие вокруг них поверья во многом такие же, как у тробрианцев (о чем будет идти речь ниже). Этим методам характерны большая рациональность и непосредственность и почти полное отсутствие всяких сверхъестественных элементов. Колдун должен произнести заклинание над некоторым веществом, которое потом должно быть съедено или сожжено в очаге в хижине жертвы. В некоторых обрядах принято
использовать специальную палку (инкульту), которой указывают на жертву.


Если сравнить эти методы с теми, какими пользуются летающие ведьмы, которые съедают сердца и легкие, пьют кровь и ломают кости своим врагам, но остаются при этом невидимыми и летающими, то в распоряжении у добуанского колдуна имеются простые и грубоватые средства. Ему очень далеко до своих тезок среди маилу и моту (я пишу «тезок», поскольку маги у всех массим называются бара 'у, и то же слово
употребляется среди маилу, тогда как моту используют удвоение бабара 'у). Маги в этих местах пользуются такими мощными методами, как убийство жертвы, вскрытие тела, извлечение, раздирание и околдовывание внутренностей, а потом возвращение жертвы снова к жизни — но только она вскоре может заболеть и окончательно умрет10.
В соответствии с добуанским повернем, духи умерших отправляются на вершину горы Бвебвесо на острове
Норманби. В этом особом месте находят пристанище тени практически всех туземцев архипелага д'Антр-
касто, за исключением обитателей острова Северный Гудинаф (Good-enough), которые, как говорили мне
некоторые местные жители, после смерти отправляются в тробрианскую страну духов1'. Добу верят также и в существование двух душ - одной в виде тени и безличностной, живущей после смерти тела всего
несколько дней и остающейся поблизости могилы, и другой души — настоящего духа, который
отправляется на Бвебвесо.
Интересно заметить, как туземцы, живущие на границе двух культур и двух типов верований, относятся к
возникающим на этой почве различиям. Туземец, скажем, южной части Бойова, если задать ему вопрос:
«Как это так, что страной духов для добу является Бвебвесо, тогда как тробрианцы помещают ее на Тума?
— не увидит в разрешении этой проблемы никакой трудности. Он не считает, что это различие влечет за собой какое-то догматическое противоречие в самом учении. Он просто ответит:
«Их мертвые отправляются на Бвебвесо, а наши - на Тума».


Метафизические законы существования еще не считаются подчиненными какой-то единой неизменной истине. Человеческие судьбы изменяются в жизни применительно к различным племенным обычаям, но то же самое происходит и с духами! Здесь мы наблюдаем возникновение интересной теории, призванной гармонизировать эти поверия в смешанных случаях.
Существует поверие, что если тробрианец умрет на Добу во время экспедиции кула, то на некоторое время
он попадет на Бвебвесо. В определенное время духи тробрианцев приплывут на Бвебвесо из страны теней
Тума, а недавно умерший присоединится к их экипажу и поплывет с ними назад, на Тума.
Оставив Добу, мы выплываем в открытое море; здесь оно усеяно коралловыми рифами и песчаными
отмелями, пересекаемыми длинными рифовыми барьерами, где предательские морские течения,
достигающие иногда скорости в пять морских узлов, делают плавание действительно опасным — а особенно для совершенно беззащитных туземных лодок. Это и есть море кула, арена тех межплеменных морских путешествий и приключений, которые станут предметом наших дальнейших описаний.
Восточный берег острова Ферпоссон вблизи Добу, вдоль которого мы плывем, состоит сначала из череды
конических вершин вулканов и мысов, придающих пейзажу вид чего-то незаконченного и произвольно соединенного. У подножий холмов на протяжении нескольких миль за Добу тянется широкая аллювиальная равнина, на которой расположены деревни — Деиде'и, Ту'утана, Бвайова: все они являются важными центрами торговли и местом обитания непосредственных партнеров тробрианцев в обмене кула. Над зарослями стелятся тяжелые испарения от горячих гейзеров Деиде'и, которые
каждые несколько минут изрыгают высокие струи воды.


Вскоре мы оказываемся на уровне двух стоящих рядом характерного вида темных скал: одна из них
наполовину скрыта среди растительности побережья, а вторая стоит в море на конце узкой косы,
разделяющей обе скалы. Это Ату'а'ине и Атурамо'а — двое мужчин, обращенных в камень, как гласит
мифологическая традиция. Здесь большие мореходные экспедиции (как те, что отправляются в северном
направлении с Добу, так и те, которые прибывают с севера), и по сей день, как это делалось веками,
задерживаются и, соблюдая многочисленные табу, приносят жертвенные дары камням, что сопровождается ритуальными просьбами об успехе в торговле.
С подветренной стороны этих двух скал находится бухточка с чистым песчаным пляжем под названием
Сарубвойна. Здесь посетитель, которому повезет попасть сюда в подходящий момент и в подходящее время года, станет свидетелем живописной и интересной сцены. Он увидит огромную флотилию, в состав которой входит от пятидесяти до ста судов, бросивших якоря на мелководье. На этих судах - множество туземцев, занятых каким-то странным, таинственным делом. Некоторые из них, склонившись над кучами травы, бормочут какие-то заклинания, а другие разрисовывают и украшают свои тела. Тот, кто наблюдал ту же сцену два поколения назад, решил бы, что он наблюдает за подготовкой к какому-то драматическому столкновению племен — к одной из тех больших атак, которые могут положить конец существованию целых деревень или даже племен. По поведению туземцев было бы трудно установить, что руководит ими больше — страх или агрессивность, поскольку и то, и другое одинаково чувствуется и в их поведении, и в их движениях. Однако эта сцена не содержит в себе ничего воинственного; этот флот прибыл сюда, преодолев около ста миль для того, чтобы нанести тщательно продуманный племенной визит; они собрались здесь для последних и важнейших приготовлений, но все это нелегко угадать. Сегодня (поскольку теперь это совершается все с той же пышностью) это было все таким же живописным, хотя и более спокойным зрелищем, поскольку из туземной жизни исчезла романтика риска и опасности. По мере того, как в ходе этого полевого исследования мы будем узнавать об этих туземцах все больше и больше - узнавать об их образе жизни и обычаях (а особенно о совокупности верований, идей и чувств, связанных с кула), мы будем обретать возможность все более глубокого понимания этой сцены, осознавая это сложное смешение страха с сильным, почти агрессивным азартом и рвением - смешение запуганности и воинственности.


Оставив позади Сарубвойна и обогнув мыс с двумя скалами, мы видим перед собой остров Санароа —
большую, протяженную коралловую равнину с чередой вулканических гор на западной стороне. Широкая лагуна у восточной стороны этого острова - это рыболовное угодье, где год за годом тробрианцы, возвращаясь с Добу, ищут ценные раковины спондилуса, из которых по возвращении домой они изготовляют красные диски, являющиеся одним из главных предметов туземного богатства. На севере Санароа в одной из образованных приливом бухт находится камень, называемый Синатемубадийе'и - по имени женщины, сестры Ату'а'ине и Атурамо'а, которая прибыла сюда вместе с братьями и перед последним этапом путешествия была превращена в камень. И здесь тоже задерживаются лодки, следующие в обоих направлениях экспедиций кула; и она тоже принимает подношения.
Если мы поплывем дальше, то слева перед нами откроется прекрасный вид там, где высокая горная цепь
подходит к морскому берегу ближе и где сменяют друг друга малые заливчики, глубокие долины и порос-
шие лесом склоны. Внимательно обозревая эти склоны, можно увидеть маленькие группки из трех-шести
жалких хижин. Здесь обитают местные жители, которые в культурном отношении значительно ниже добу: они не принимают участия в кула, а в старину они были запуганными и несчастными жертвами своих соседей.
С правой стороны за Санароа вырисовываются острова Увама и Те-вара, последний из которых населен
туземцами добу. Тевара интересен нам потому, что один из тех мифов, с которым мы познакомимся позже, называет его колыбелью кула. По мере того, как мы плывем дальше, огибая один за другим восточные мысы острова Фергюссон, далеко на горизонте за отступающими мысами появляется группа четко очерченных монументальных силуэтов. Это острова Амфлетт, которые как географически, так и культурно соединяют прибрежные племена вулканического района Добу с обитателями плоского кораллового архипелага Тробриан-ских островов. Эта часть моря необычайно живописна и обладает неповторимым очарованием даже и на фоне всего этого прекрасного и разнообразного пейзажа. На самом большом острове Фергюссон, возвышаясь над островами Амфлетт с южной стороны и возникая прямо из моря в виде стройной и грациозной пирамиды, высится гора Койатабу, самая высокая на острове.
Эта обширная, заросшая зеленью гора пересекается посередине белой каймой реки, начинающей свой бег где-то с половины высоты горы и ниспадающей в море. У подножья Койатабу рассеяны многочисленные малые и большие острова архипелага Амфлетт — крутые, скалистые холмы в форме пирамид, сфинксов и куполов - удивительный и живописный ансамбль с характерными очертаниями.
Погоняемые сильным юго-западным ветром, который дует здесь три четверти года, мы очень быстро
приближаемся к островам, причем два важнейших из них - Гумавана и Оме'а - как будто выныривают перед нами из тумана. Бросая якорь перед деревней Гумавана на юго-восточной оконечности острова, мы
чувствуем, что находимся под глубоким впечатлением.
Построенная на узкой ленте побережья, открытая прибою, прижатая к краю воды почти отвесно высящимися за ней зарослями, деревня отгородилась от моря каменными стенами, окружающими дома несколькими молами и каменными дамбами, создающими искусственную защиту вдоль линии берега. Убогие хижины без всяких украшений, построенные на сваях, смотрятся в этом окружении весьма живописно (см. фото VII и XLIII).


Жители этой деревни и четырех остальных поселков архипелага — странные люди. Это совсем
малочисленное племя, на которое легко можно напасть с моря. Живущие здесь люди вынуждены с
трудом добывать себе пропитание, которого не могут в достаточном количестве обеспечить их
скалистые острова; однако благодаря своему уникальному гончарному мастерству, необыкновенной
отваге и удачливости в мореплавании, а также благодаря своему центральному положению — на
полпути между Добу и Тробрианами — им удалось преуспеть и в некоторых сферах завоевать в этой
части света монопольное положение. Им присущи и основные качества монополистов: алчные и
скупые, негостеприимные и жадные, мечтающие сосредоточить всю торговлю и обмен в своих руках,
но в то же время не готовые чем-либо пожертвовать для их улучшения; трусливые, но в то же время
надменные по отношению ко всякому, с кем они имеют дело, они невыгодно отличаются от своих
южных и северных соседей. Такое впечатление о них сложилось не только у белых людей12. Тробриан-
цы, равно как и добу, имеют о туземцах Амфлетт плохое мнение, поскольку они скупы и нечестны во
всех сделках кула, и не знают, что такое щедрость и гостеприимство.
Когда наша лодка бросила там якорь, аборигены приблизились к ней на своих суденышках, предлагая
на продажу глиняные горшки. Но стоило нам выразить желание выйти на берег и осмотреть их
деревню, поднялось большое волнение, и все женщины исчезли из виду. Молодежь убегает и
скрывается в зарослях за деревней, и даже старухи запираются у себя в домах. Так что если мы хотим
увидеть, как изготовляют горшки, что является почти исключительно женским занятием, то сначала
надо выманить из укрытия какую-нибудь старуху, обещая щедро оделить ее табаком и уверяя в наших
честных намерениях.


Я упомянул здесь об этом потому, что это представляет этнографический интерес, поскольку не только
белый человек вызывает такое недоверие; если чужие туземцы, прибывающие издалека ради торговли,
ненадолго задерживаются на островах Амфлетт, то женщины точно так же исчезают. Однако эта в
высшей степени демонстративная стыдливость отнюдь не является показной, поскольку на островах
Амфлетт, даже еще в большей степени, чем на Добу, жизнь до супружества и в супружестве отличается
безусловным целомудрием и верностью. Здешние женщины тоже весьма влиятельны и принимают
большое участие в земледелии и земледельческой магии. В социальных институтах и обычаях туземцев
наблюдается смешение элементов, характерных для северных и южных массим. Здесь нет вождей,
однако влиятельные старейшины осуществляют власть, и в каждой деревне есть свой главарь,
предводительствующий во время церемоний и других больших событиях в племенной жизни. Их
тотемические кланы идентичны кланам Муруа (район II). Источниками их довольно скудного продовольствия являются отчасти убогие огороды, а отчасти ловля рыбы с помощью самоловок, но эта ловля устраивается редко и дает немного. Они не могут себя обеспечить, и большую часть как растительной пищи, так и свиней они получают в виде даров или путем обмена с Новой Гвинеи, Добу и Тробриан. Что касается внешнего вида, они очень похожи на тробри-анцев, то есть они выше добу, у них более светлая кожа и более правильные черты лица.
А теперь мы должны оставить острова Амфлетт и попасть на острова Тробриан - место действия
большинства описанных в этой книге событий - в страну, о которой я имею гораздо больше
этнографической информации.


Примечания
1 К лучшим работам об островных племенах относятся следующие: Williamson H. The Mafulu, 1912; Keysser С. Aus dem
Leben der Kaileute // R. Neuhauss. Deutsch Neu Ginea. Bd. Ill, 1911. Предварительные публикации Г. Ландтмана о Кивай
(Landtmann G. Papuan Magic in Building of Houses // Acta Arboenses, Humanora. Vol. 1. Abo 1920; The Folk-Tales of the
Kiwai Papuans, Helsingfors, 1917) позволяют ожидать, что более полное исследование рассеет ту тайну, которой окружен
залив Папуа. А пока что неплохое полупопулярное описание этих туземцев можно найти в работе: Beaver W.N.
Unexplored New Guinea, 1920. Лично я сильно сомневаюсь в том, что племена, живущие в горах, и племена, живущие на
болотах, относятся к одной и той же расе и обладают одной и той же культурой. Ср. также недавнюю работу по этой
проблеме: Haddon А.С. Migrations of Cultures in British New Guinea // R. Anthrop. Institute. Huxley Memorial Lecture, 1921.
2Cp. Seligman C.G. The Melanesians of British New Guinea, Cambridge, 1910.
3 Cp. Seligman C.G. Op. cit. P. 5.
4 Несколько хороших портретов южных массим можно найти в ценной книге преподобного Ньютона: In far New Guinea,
1914, а также в занятном, хотя поверхностном и зачастую неправдоподобном буклете преподобного Абеля из Лондон-
ского миссионерского общества — Savage Life in New Guinea (без даты).
5 См. таблицу во введении (стр. , а также главы XVI и XX).
6 См.: Seligman C.G. Op. cit. Ch. XL, XLII.
7 CM. Seligman C.G. Op. cit. Ch. XXXV, XXXVI, XXXVII.
8 См.: Seligman C.G. Op. cit. Ch. XXXVII, XXXVIII.
9 Мое знакомство с Добу фрагментарно; оно основано на трех кратких посещениях этого округа, на разговорах с теми
туземцами из Добу, которые мне прислуживали, а также на частых сравнениях и аллюзиях на тему добуанских обычаев,
о которых я слышал в ходе полевых исследований на южных Тробрианах. Существует краткое, схематическое описание
некоторых их обычаев и верований, принадлежащее преподобному W. E. Bromilko, первому миссионеру на Добу (с ним
я также консультировался) и в материалах Австралийской ассоциации содействия науке.
10 Seligman C.G. Op. cit. P. 170-171, 187-188; о Коита и Моту см. также: Mali-nowski В. The Mailu. P. 647-652.
65
11 Ср.: Jenness D., Ballantyne A. The Northern d'Entrecasteaux. Oxford, 1920. Ch. XII.
12 Я провел на этих островах около месяца и убедился, что туземцы поразительно необщительны и работать с ними
этнографу очень трудно. «Парни» с островов Амфлетт известны как хорошие гребцы, но, вообще-то, они не такие
способные и трудолюбивые работники, как добу.







Глава II
Туземцы Тробрианских островов


Покинув на какое-то время бронзовые скалы и темные заросли островов Амфлетт (поскольку мы еще сюда вернемся в ходе нашего исследования и тогда больше узнаем об их обитателях), мы плывем на север, в совершенно иной мир плос-ях коралловых островов — плывем в этнографический район, который
множеством своих специфических обычаев и традиций отличается от остальных папуо-меланезийцев. До сих пор мы плыли по светлым, густо-голубым водам, с коралловым дном на мелководье и со всем разнообразием цветов и форм, с удивительной растительностью и жизнью рыб, что было само по себе
завораживающим зрелищем — плыли по морю в обрамлении всей красоты тропических джунглей, вулканического и горного пейзажа, с быстрыми протоками и водопадами, с влажными туманами, стоящими по глубоким долинам.
Со всем этим мы прощаемся, когда берем курс на север. Очертания островов
Амфлетт вскоре исчезают за дымкой тропического тумана, и на горизонте, паря над туманом, остается видна лишь стройная пирамида Койятабу, грациозный вид которой будет сопровождать нас вплоть до лагуны Киривина.
Теперь мы плывем по мутному, зеленоватому морю, монотонность которого прерывается лишь несколькими песчаными наносами — или голыми и подтопленными, или с несколькими деревьями пандануса, держащимися высоко над песком на своих воздушных корнях. На эти косы приходят туземцы с островов
Амфлетт и проводят здесь целые недели, вылавливая черепах и дюгоней. Здесь же находится место действия нескольких мифических событий, связанных с изначальными временами кула. А впереди за туманом водной пыли тут и там начинает все яснее проступать линия горизонта, словно обозначенная легкими
карандашными штрихами.
Штрихи становятся все определеннее, один из них удлиняется и расширяется, другие же обретают четкие формы малых островков, и мы оказываемся в большой Лагуне Тробрианских островов, самый большой из которых, остров Бойова, расположен справа, а множество других, населенных и ненаселенных, тянутся в северном и северо-западном направлениях.
Когда после трудного перехода между мелями мы выплываем в Лагуну и приближаемся к главному острову, густые заросли низких джунглей кое-где отступают на побережье, и перед нами открывается
вид на пальмовую рощу, похожую на помещение с колоннами. Это указывает на близость деревни. Мы выходим на берег, который, как всегда, покрыт грязью и мусором. Здесь, подальше от кромки моря, сушатся лодки. Пройдя рощу, мы попадаем в деревню (см. снимок VIII).
Вскоре мы садимся на один из помостов, построенных перед хранилищем ямса, осененный его выступающей кровлей. Округлые, серые бревна, отполированные босыми ногами и телами, утоптанная земля деревенской улицы, коричневые тела туземцев, которые незамедлительно окружают пришельца целыми группами, — все это создает бронзово-серый колорит, который не забыть никому, кто, подобно мне, жил среди здешнего люда.
Трудно передать то чувство глубокого интереса и неизвестности, с которым этнограф впервые попадает в тот район, которому предстоит стать местом его полевой работы. Некоторые характерные
для этой местности, отчетливо выступающие черты сразу приковывают его внимание, наполняя его надеждами или опасениями. Внешний вид туземцев, образ их жизни, типы их поведения могут сулить как хорошее, так и плохое с точки зрения возможностей быстрых и легких исследований. Тот, кто
выискивает симптомы более глубоких социологических фактов, угадывает, что за обыденным видом вещей таятся многочисленные и загадочные этнографические феномены.
Может статься, этот странного вида умный туземец - известный колдун; может статься, между этими двумя группами мужчин существует какое-то важное соперничество или родовая месть, могущая пролить свет на обычаи и характер этих людей в том случае, если все это понять? По крайней мере, такими были мои мысли и чувства, когда в день моего прибытия на остров Бойова я сидел и смотрел на беседующих тробри-анских туземцев.
На Бойова прежде всего поражает большое разнообразие внешнего вида туземцев1. Здесь есть высокого роста мужчины и женщины, с красивыми фигурами, тонкими чертами, четко очерченными орлиными профилями, высокими лбами, хорошей формы носами и подбородками и открытым, умным выражением лица (см. снимки IX, XV, XVII). Но наряду с ними есть и другие - с прогнатическими, негроидными лицами, широкими лицами, толстыми губами, узкими лбами и грубоватым выражением
лиц (см. снимки X, XI, XII). У людей с более правильными чертами более светлая кожа. Даже и волосы у них различаются, варьируя от совершенно прямых до мелких кудрявых типичных меланезийцев. Они носят такие же украшения, как и другие массим: украшения эти, главным образом, состоят из сплетенных браслетов и поясов, колечек из панциря черепахи и дисков из раковин
спондилуса. Кроме того, они очень любят украшать себя цветами и ароматными ветками. По своим манерам они гораздо свободнее, общительнее и доверительней, чем те другие туземцы, с которыми мы до сих пор встречались. Как только появляется какой-нибудь интересный пришелец, половина деревни его окружает, громко говоря и высказывая о нем разные замечания, зачастую далеко не лестные, в форме шутливой фамильярности.


Новоприбывшего наблюдателя сразу же поразит одна из основных социальных черт этих туземцев - наличие рангов и социальной дифференциации. Некоторые туземцы (очень часто люди более изысканного типа) пользуются явным почтением, а вожди и люди высокого ранга ведут себя по отношению к чужакам совсем по-другому. Да и впрямь: они демонстрируют прекрасные манеры в полном смысле этого слова.
В присутствии вождя ни один из обычных людей не осмелится физически занять более высокое положение; ему полагается склониться или присесть. Подобно этому, никто не смеет стоять, когда вождь сидит. Институт явно выраженного вождества в сочетании со столь явными проявлениями почтительности, со своего рода рудиментарным придворным церемониалом, и отличиями ранга и власти настолько чужд всему духу меланезийской племенной жизни, что в первый момент этнограф оказывается в каком-то совершенно ином мире. В ходе наших исследований мы будем постоянно встречаться с проявлениями власти киривинского вождя и заметим ту разницу, которая в этом отношении существует между тробрианцами и другими племенами, с вытекающей отсюда необходимостью изменений племенного обычая.


II


Другой социологической чертой, которая сразу же бросается в глаза пришельцу, является социальное положение женщин. Их поведение, после холодной отчужденности добуанских женщин и того весьма настороженного приема, с которым встречают чужаков женщины с островов Амфлетт, почти шокирует своей дружественной фамильярностью. Естественно даже и в этом манеры женщин высокого ранга достаточно отличаются от манер обычных женщин низкого звания. Однако в целом женщины как высокого, так и низкого уровня отнюдь не скрытничают, им свойственно ласковое и приятное
обращение, а многие из них отличаются весьма приятной наружностью (см. снимки XI, XII). Их одежда тоже отличается от всего того, что мы видели раньше. Все меланезийские женщины Новой Гвинеи носят плетеные юбки из волокон. У женщин южных массим эта юбка длинная, до колен и ниже, тогда как на Тробрианах она гораздо короче и пышнее и состоит из нескольких окружающих тело наподобие брыжей слоев (ср. женщин южных массим с фотографий V и VI с тробрианками с фотографии IV). Замечательная декоративность этой одежды усилена изысканными трехцветными украшениями некоторых слоев верхней юбки. В целом это очень идет изящным молодым женщинам и придает миниатюрным стройным девушкам грациозный вид эльфов.


Целомудрие - добродетель, которую эти аборигены не знают. Они начинают половую жизнь невероятно рано, и многие невинного вида детские забавы не так уж невинны, как это кажется. Подрастая, они живут в промискуитете и предаются свободной любви, которая мало-помалу перерастает в более длительные связи, одна из которых заканчивается браком. Но прежде чем до этого дойдет, незамужним девушкам откровенно разрешается быть совершенно свободными в том, что им нравится.
Девушки одной деревни церемонно готовятся к тому, чтобы всем вместе отправиться в иную местность; они выставляют себя там на публичное обозрение, в результате которого каждую из них
выбирает тот или иной местный юноша, с которым она проводит ночь. Это называется катуйауси (см. снимок XII). Когда же приходят прибывшие из другой местности гости, то еду им приносят незамужние девушки, от которых также ждут удовлетворения сексуальных вожделений. Когда большие похоронные процессии приходят воздавать почести новопреставленному, из соседних
деревень приходят большие группы людей, чтобы принять участие в причитаниях и пении.
От девушек-посетительниц ожидают, что они, согласно принятому обычаю, ублажат юношей из оси- ротевшей деревни, — ублажат так, что это очень огорчит их официальных любовников. Есть еще одна примечательная форма церемониальной вольности, инициативу в которой берут на себя женщины. В период земледельческих работ, во время прополки, которой женщины занимаются совместно, каждый посторонний мужчина, осмелившийся в это время проходить тут, подвергает себя большому риску, так как женщины побегут за ним, схватят его, сорвут с него набедренную повязку и оргиастически изнасилуют его самым позорным способом.
Помимо этих обрядовых форм вольности существуют еще и свои чередом развивающиеся события, постоянные личные романы, наиболее интенсивные во время
праздников и менее явные тогда, когда земледелие, торговые экспедиции или уборка урожая поглощают все силы и энергию племени.
Супружество не связано с каким-либо общественным или индивидуальным обрядом или церемонией.
Женщина просто переходит жить в дом мужа, а затем происходит ряд обменов дарами, что, однако, ни в коем случае нельзя трактовать как плату за жену. По сути же, важнейшей особенностью тробрианского брака является то, что семья жены должна внести весьма существенный вклад в ее хозяйство, а также оказывать всякого рода услуги ее мужу. Предполагается, что жена в браке остается верной мужу, однако это правило никогда чересчур строго не соблюдается и не навязывается. Во всем остальном женщина в значительной степени сохраняет свою независимость, а муж должен относиться к ней хорошо и с уважением. Если он этого не делает, женщина его просто оставляет и возвращается в свою семью, а поскольку муж, как правило, несет на этом экономические убытки, он должен постараться вернуть ее домой, чего он добивается с помощью подарков и увещеваний. Если она так решит, она может оставить его навсегда, и она всегда может найти себе в мужья еще кого-нибудь.
В племенной жизни положение женщин тоже очень высокое. Хотя они, как правило, не принимают участия в советах мужчин, но во многих случаях они действуют по-своему и держат под контролем некоторые аспекты племенной жизни. Так, некоторые виды земледельческого труда являются исключительно их делом, и это считается как привилегией, так и обязанностью. Женщины
осуществляют надзор и над некоторыми стадиями большой, церемониальной дележки продуктов, связанной с очень сложным и разработанным погребальным ритуалом обитателей Бойова (см. снимок IV). Некоторые формы магии (магии, совершаемой над первенцем, совершаемой во время племенных церемоний магии красоты, некоторые виды черной магии) также являются монополией женщин.
Женщины высокого ранга имеют связанные с этим положением привилегии, и мужчины из низшей касты должны склоняться перед ними и соблюдать все те формальности и табу, которые следует воздавать вождю. Женщина в ранге вождя, если она замужем за обычным членом племени, сохраняет свой статус даже и по отношению к собственному мужу, и он должен относиться к ней соответственно.
Для тробрианцев характерна матрилинейность, то есть установление происхождения и права наследования идет по женской линии. Ребенок принадлежит к тому клану и к тому деревенскому сообществу, к которым принадлежит мать, а богатство, равно как и социальное положение, переходит не от отца к сыну, но от дяди по материнской линии к племяннику. Это правило допускает некоторые важные и интересные исключения, с которыми мы еще столкнемся в ходе этого исследования.


III


Возвращаясь к нашему воображаемому первому визиту на побережье, отметим, что, достаточно хорошо изучив внешность и манеры туземцев, потом мы пойдем прогуляться вокруг деревни. И на этот раз мы заметим много такого, что для опытного наблюдателя станет свидетельством глубоких социологических фактов.
Однако на Тробрианах будет лучше всего первые наши наблюдения сосредоточить на одной из больших островных деревень, расположенных на ровной и плоской местности, которая достаточно просторна для того, чтобы можно было бы построить ее по типичному образцу. В прибрежных деревнях, построенных на болотистых почвах коралловых рифов, неровность поверхности и ограниченность пространства так искажают традиционную схему расположения деревни, что там их размещение кажется Довольно хаотическим. Но, с другой стороны, большие деревни центральных областей все без исключения построены почти с геометрической правильностью.
Большое круглое пространство в середине деревни окружено кольцом амбаров для ямса. Построенные на сваях, они демонстрируют свои изысканно декорированные фасады со стенами из больших круглых бревен, положенных крест-накрест одно на другое так, чтобы оставались широкие щели, сквозь которые можно увидеть запасы ямса (снимки XV, XXXII, XXXIII). Нас сразу поразит то, что некоторые хранилища выстроены лучше, что они больше и выше других, причем и в них тоже имеются
большие украшенные доски, идущие вдоль и поперек фронтона. Это хранилища ямса вождя или особ высокого ранга. Перед каждым хранилищем имеется, как правило, еще и помост, на котором вечерами сидят и беседуют мужчины и могут отдохнуть гости.
Концентрически по отношению к этому круговому ряду хранилищ для ямса расположено кольцо жилых хижин, так что окружающая всю деревню улица идет между этими двумя рядами (снимки III, IV, VIII). Жилые дома ниже, чем хранилища для ямса, и построены не на сваях, но прямо на земле.
Внутри у них темно и очень душно; единственным отверстием в них являются двери, которые обычно закрыты. В каждой хижине живет одна семья (снимок XV), то есть муж, жена и малые дети, тогда как подростки, взрослые мальчики и девочки живут в отдельных маленьких домах для неженатых и незамужних, где обитают от двух до шести жильцов. Вожди и люди высокого ранга имеют особые,
свои собственные дома, помимо тех, где живут их жены. Дом вождя зачастую расположен в центральном круге хранилищ, выходящих фасадом на главную площадь.
Этот общий обзор деревни позволяет нам осознать роль декоративных элементов как признака ранга, убедиться в существовании домов для неженатых мужчин и незамужних девушек и в той важности, которая придается урожаю ямса - на все эти незначительные симптомы, которые, если пойти по их следу,
выведут нас к глубинным проблемам социологии туземцев. Более того, такой обзор должен побудить к исследованию той роли, которую в жизни племени играют разные части деревни. Потом мы узнаем, что баку, центральное округлое пространство, является местом проведения публичных церемоний и празднеств — таких как пляски (снимки XIII, XIV), распределение пищи, племенные праздники, траурные бдения, короче говоря, все те действия, которые представляют деревню как одно целое. На круговой улице между хранилищами продуктов и жилыми домами протекает повседневная жизнь, то есть готовится еда, поглощается пища и идет обычный обмен сплетнями и привычными знаками внимания. Внутренним помещением дома пользуются только ночью или в дождливые дни, и он является местом скорее для сна, чем для проживания. Задворки домов и прилегающие рощи - это места детских игр и женских занятий. Более отдаленные части рощ отведены для гигиенических целей, причем у каждого пола там есть свое отхожее место.


Баку (центральная площадь) - это самая живописная часть деревни, где в какой-то мере монотонная цветовая гамма бронзового и серого нарушается нависающей листвой рощи, виднеющейся над опрятными фасадами, и цветной орнаментацией хранилищ ямса, а также украшениями, которые туземцы носят во время плясок или других церемоний (см. снимки XIII, XXXIII). Танцы происходят только раз
в году в связи с праздниками урожая под названием Миламала: именно в это время и духи умерших возвращаются с Тума, подземного мира, в те деревни, откуда они родом. Иногда время танцев продолжается всего несколько недель или даже дней, а иногда оно растягивается на особый период,
называемый усигола. Во время празднеств жители деревни танцуют день за днем целый месяц или дольше, причем сам этот период открывается пиром, перемежаемым еще несколькими, и завершается большим кульминационным представлением. На нем в роли зрителей присутствуют люди из многих
деревень, и здесь происходит распределение продуктов. Во время усигола танцы совершаются в полном наряде, то есть люди разрисовывают лица, украшают себя цветами, ценными украшениями и убирают головы белыми перьями какаду (см. фото XIII, XIV). Главное представление всегда - это танец, происходящий в кругу под аккомпанемент песен и ударов в барабан, причем и пение, и музыка исполняются группой стоящих в центре людей. Некоторые танцы исполняются с резными танцевальными щитами.
С социологической точки зрения деревня является важным подразделением на Тробрианских островах.
Даже самый могущественный вождь на Тробрианах осуществляет власть прежде всего над своей собственной деревней и только во вторую очередь - над своим районом. Деревенское сообщество совместно обрабатывает земельные участки, совместно проводит церемонии, ведет военные действия, предпринимает торговые экспедиции и плавает по морю в одной лодке или в одной флотилии как одна группа.
После этого первого знакомства с деревней нам наверняка будет интересно больше узнать об окружающем ее пространстве, и поэтому мы пойдем гулять в ближайшие кустарниковые заросли.
Однако здесь, если мы надеялись увидеть живописный и разнообразный пейзаж, нас ждет большое разочарование. Просторный и ровный остров — это одна лишь плодородная равнина с низким коралловым гребнем, тянущимся вдоль некоторых участков побережья. Почти все пространство острова занято обрабатываемой землей, перемежаемой кустарником, который регулярно, каждые несколько лет, выкорчевывается и не успевает вырасти выше. Низкие густые заросли образуют переплетенные чащи, и куда бы мы ни шли по острову, мы практически везде идем между двумя зелеными стенами, не представляющими никакого разнообразия и не позволяющими увидеть более
широкой панорамы. Этот монотонный вид прерывается лишь случайными группами старых деревьев (обычно их оставляют расти в табуированных местах) -или одной из многочисленных деревушек, которую мы встречаем через каждые одну-две мили в этой густо населенной стране. Однако наибольший интерес (как по своей живописности, так и с этнографической точки зрения), конечно, представляют для нас туземные огороды. Каждый год одна четвертая или одна пятая часть всей территории используется под огороды.
Тщательно ухоженные, они вносят приятное разнообразие в монотонность кустарниковых зарослей.
Вначале занятое огородом место было просто голым, очищенным пространством, откуда открывался широкий вид на далекие коралловые хребты на востоке, на разбросанные вдали высокие рощи,
присутствие которых указывало на расположенные там деревни или на табуирован-ные группы деревьев. Позднее, когда побеги ямса, таро и сахарного тростника начинают расти и зеленеть, голая коричневая земля покрывается свежей зеленью нежной растительности. Через какое-то время около каждого растущего ямса вбивают высокие и толстые шесты; побеги их оплетают и разрастаются буйными, тенистыми гирляндами листьев, и все это в целом создает впечатление большой и пышной плантации хмеля.


IV


Половина всей работы туземцев — это работа в огородах, и вокруг нее, похоже, сосредоточено более половины всех интересов и амбиций. Здесь мы должны прерваться и попытаться понять отношение аборигена к этому, поскольку оно типично для его отношения ко всякой его работе. Если мы, заблуждаясь, полагаем, будто туземец — беспечное, ленивое дитя природы, которое насколько это возможно избегает всякого труда и всяких усилий, ожидая, когда спелые плоды, в таком изобилии порождаемые щедрой природой тропиков, сами упадут ему в рот, мы вообще не поймем ни целей, ни мотивов его деятельности в обмене кула или каком-либо ином предприятии. Истина, наоборот, такова, что туземец может и упорно трудиться, что он в определенных обстоятельствах и делает, работая систематически, стойко и целенаправленно, не ожидая, что настоятельные потребности вынудят его трудиться.
В земледелии, например, туземцы производят значительно больше, чем им нужно в действительности, и в любой среднеурожайный год они собирают, наверное, раза в два больше того, что они могут съесть.
В наше время эти излишки европейцы экспортируют, для того чтобы обеспечить питание рабочих на плантациях в других частях Новой Гвинеи; в старину же все это просто оставалось гнить. И опять же, производство этих излишков требует от туземцев значительно больших затрат труда, нежели это необходимо просто для получения урожая. Много времени и труда затрачивается в эстетических целях
- на то, чтобы вычистить огороды, придать им опрятный вид, убрать всякие отходы, построить красивые и прочные ограды, приготовить особенно крепкие и большие шесты для ямса.
Все это до известной степени необходимо для обеспечения роста насаждений, однако нет ни малейшего сомнения в том, что старательность аборигенов значительно превосходит границы необходимости. Этот неутилитарный элемент земледельческих работ еще более отчетливо проявляется в тех разнообразных действиях, которые предпринимаются исключительно ради украшательства, в связи с магическими церемониями
и во исполнение племенных обычаев. Так, после того, как земля уже тщательно очищена и готова к обработке, туземцы делят каждый участок огорода на маленькие квадраты со стороной в несколько ярдов каждый, что делается исключительно во исполнение обычая, чтобы придать огороду опрятный
вид. Ни одному уважающему себя мужчине даже и не пришло бы в голову обойтись без этого. Кроме того, в особенно хорошо ухоженных огородах длинные горизонтальные шесты связываются с поддерживающими ямс подпорками так, чтобы придать им красивый вид. Другим, возможно, самым
интересным примером не имеющей утилитарного смысла работы являются большие, расставленные в форме призм сооружения под названием камкокола, которые служат декоративным и магическим целям, но не имеют ничего общего с выращиванием растений (см. фото LIX).
Из всех сил и поверий, которые имеют отношение к земледельческому труду и его регулируют, самым, наверное, важным является магия. Она составляет особую сферу деятельности, а специалист по земледельческой магии, следующий по рангу за вождем и колдуном, является важнейшим лицом в деревне. Эта должность наследуется, и в каждой деревне специальная система магии передается по женской линии от поколения к поколению. Я назвал это «системой», поскольку чародей должен совершить целый ряд обрядов и заклинаний над огородом параллельно с самой работой, причем то или
иное магическое действие фактически начинает каждый этап работы и каждую стадию развития растений. Даже и перед началом самих земледельческих работ чародей должен освятить место будущей обработки, совершив большое обрядное торжество, в котором принимают участие все мужчины деревни. Этой церемонией официально открывается сезон земледельческих работ, и только
после ее завершения жители деревни могут начать раскорчевку кустов на своих участках. Затем серией обрядов чародей последовательно освящает все те разнообразные этапы работы, которые следуют один за другим, — сжигание кустов, очистку, посадку, прополку и уборку урожая. Другой серией обрядов и
заклинаний он магически помогает растениям пустить ростки, побеги, дать листву, создать пышные лиственные гирлянды и съедобные клубни.
Итак, огородный маг, согласно туземным верованиям, держит под контролем как труд человека, так и силы природы. А еще он действует непосредственно — в качестве надзирателя за земледельческими работами, следя за тем, чтобы люди не жалели усилий и не откладывали работу на потом. Таким образом, магия оказывает на земледелие систематизирующее, регулирующее и контролирующее воздействие.
Маг, совершая обряды, задает работе темп, побуждает людей выполнять определенные задания и совершать их должным образом и в срок. По ходу дела магия заставляет своих соплеменников выполнять большие дополнительные работы, принуждая их к исполнению на первый взгляд бесполезных, затруднительных табу и предписаний. И все-таки в конечном счете нет сомнения в том, что благодаря своему влиянию на упорядочение, систематизацию и регулирование работы магия имеет для аборигенов неоценимое экономическое значение2.
Другим понятием, с которым следует раз и навсегда покончить, является фигурирующая в некоторых популярных учебниках экономики концепция «первобытного экономического человека». Эта фикция, столь упорно цеплявшаяся за существование в популярной и полупопулярной экономической
литературе, - фикция, призрак которой владеет умами даже и компетентных антропологов, искажая их воззрения этой предвзятой идеей, - воображаемый первобытный человек или дикарь, который во всех своих начинаниях руководствуется рационалистическим представлением о собственном интересе, достигая своих целей непосредственно и с минимумом усилий. Достаточно привести только один, но хороший пример, чтобы показать, насколько нелепо утверждение о том, что человек (а особенно находящийся на низком уровне культуры) может руководствоваться чисто экономическими мотивами
осознанного личного интереса. Первобытный тробрианец являет нам как раз такой пример, который противоречит этой ложной теории. Он работает, побуждаемый мотивами слишком сложными - мотивами, имеющими социальную и традиционную природу, и стремится к тем целям, которые не
обязательно направлены на удовлетворение сиюминутных желаний или на непосредственное
получение утилитарной выгоды. Прежде всего, как мы уже отмечали, работа выполняется не по принципу наименьшего усилия. Напротив, много времени и энергии тратится на действия, в которых
нет никакой необходимости, то есть необходимости с утилитарной точки зрения. Далее: работа и затрачиваемые усилия не только не являются просто средствами достижения цели, но в определенном смысле сами по себе являются целью. Хороший тробрианский земледелец считает свой престиж
непосредственно производным от того количества работы, которую он может выполнить, и от размеров огорода, который он может возделать. Титул токвайбагула (что означает «хороший» или «производительный земледелец») дается далеко не каждому и носится с гордостью. Некоторые из моих
приятелей, награжденных титулом токвайбагула, похвалялись передо мной тем, как долго они работают и как много земли обрабатывают, сравнивая свои усилия с усилиями тех, кто не достигал таких результатов. Когда кипит работа (часть которой выполняется сообща), в ней присутствует немалый элемент состязательности. Мужчины соревнуются между собой в скорости и тщательности
выполнения работ, а также в переноске тяжестей, когда они или приносят в огороды большие жерди или уносят оттуда урожай собранного ямса.


Но самым важным во всем этом является все-таки то, что все или почти все плоды работы аборигена, и, уж наверное, все излишки, которые он может получить благодаря дополнительным усилиям, достаются не ему самому, но отдаются родственникам жены. Не входя в детали всей системы пропорционального раздела урожая, социология которого довольно сложна и потребовала бы предварительного описания тробрианской системы родства и ее идеологии, можно сказать, что около трех четвертей своего урожая
мужчина отчасти отдает в качестве дани — вождю, а отчасти — в качестве своего рода налога — отдает мужу сестры (или матери) и ее семье.
И хотя в результате этого он практически не получает от своего урожая никакой личной выгоды в утилитарном смысле этого слова, однако как земледелец он удостаивается шумной похвалы и получает славу благодаря размерам и качеству этого урожая - что происходит как непосредственно, так и
косвенным образом. Ведь весь собранный урожай какое-то время выставляется на всеобщее обозрение в огородах, уложенный конусообразными грудами под небольшими навесами, сплетенными из лоз ямса. Итак, урожай каждого мужчины выставляется на его собственной делянке, ради того, чтобы он
был подвергнут критике, и группы аборигенов, переходя с участка на участок, любуются собранными плодами, сравнивают их и расхваливают наилучшие результаты. Важность этой выставки продовольствия может быть оценена с точки зрения того факта, что в старину, когда власть вождя имела гораздо большее, чем теперь, значение, для мужчины, который и сам не имел высокого ранга и
не работал на такого человека, было опасно выставлять напоказ свой урожай, который в сравнении с урожаем вождя мог бы произвести слишком благоприятное впечатление.


В те годы, когда урожай обещает быть обильным, вождь провозглашает так называемую страду кайаса, то есть церемониальный, конкурсный показ продовольствия, и тогда старания получить наилучшие результаты и заинтересованность в этом становятся еще больше. Позже мы будем свидетелями
церемониальных действий типа кайаса и увидим, что они играют в кула значительную роль. Все это показывает, сколь радикально реальный туземец из плоти и крови отличается от того неосязаемого «экономического первобытного человека», фантастический образ которого служит основой множества
схоластических умозаключений абстрактной экономии3. Тробрианец добивается результата своей деятельности ради нее самой и кружным путем во многом необычайно заботится об эстетичности внешнего вида своего огорода. В первую очередь им руководит не желание удовлетворить свои
потребности, но сложное сочетание требований традиции, долга и обязательств, веры в силу магии, а также общественных притязаний и честолюбивых устремлений. Он, если он мужчина, хочет добиться общественного признания как хорошего земледельца и хорошего работника вообще.


Я так подробно описывал те мотивы и цели, которыми руководствуются тробрианцы в земледелии, именно потому, что в последующих главах мы будем исследовать экономическую деятельность, и читатель легче поймет позицию
аборигенов в том случае, если она будет проиллюстрирована разными примерами. Все, что на этот счет было сказано о тробрианцах, относится и к соседним племенам тоже.
Благодаря этим новообретенным знаниям о мировоззрении туземцев и об общественной системе распределения урожая нам будет легче описать природу власти вождя. Власть вождя на Тробрианских островах является сочетанием двух институтов - во-первых, института лидерства или деревенского
начальства и, во-вторых, института тотеми-ческого клана, то есть разделения общества на классы или касты, каждая из которых имеет определенный, более или менее четко выраженный ранг.


В каждом обществе (community) на Тробрианских островах есть человек, исполняющий высшую власть, хотя часто ее объем не слишком велик. Во многих случаях он выступает только как primus inter pares -первым среди равных деревенских старейшин, которые совместно рассматривают все важные
вопросы и принимают решения всеобщим согласием. Мы должны, однако, помнить о том, что не так много возможностей остается для сомнений или размышлений; аборигены ведь во всех, как в совместных, так и в индивидуальных предприятиях действуют всегда по традиционным и освященным обычаями схемам поведения. Поэтому также глава деревни, как правило, не является никем иным как организатором племенных церемоний, а когда надо, то и главным оратором племени, а также выразителем его интересов в более широких отношениях с внешним миром.


Но положение начальника деревни обретает большее значение, когда он является личностью высокого ранга, что, однако, бывает не всегда. На Тробрианских островах существуют четыре тотемических клана, и каждый из них разделен на ряд меньших субкланов, которые можно было бы также назвать
семьями или кастами, поскольку члены любого из них выводят свое происхождение от общей прародительницы, а также обладают некоторым определенным рангом. Субкланы имеют также
характер локальный, поскольку первобытная основательница рода вышла из отверстия в земле, которое, как правило, находится где-то вблизи их деревенского сообщества. Нет такого субклана на Тробрианах, члены которого не могли бы указать своего первичного места проживания, где именно эта
группа в лице своей прародительницы впервые появилась на свет. Аборигены указывают на коралловые гребни, ключи, малые пещеры или гроты как на первичные «дыры» или «дома» - так они их называют. Часто такие отверстия окружены кучкой деревьев, являясь местами, на которые наложено
табу, о чем мы уже упоминали выше. Многие из них расположены в рощах
вокруг деревни, а некоторые - вблизи морского берега. Ни одно из них не расположено на земле, доступной возделыванию.


Субклан высшего ранга называется Табалу и принадлежит к тотемному клану Маласи. К этому субклану относится главный вождь Ки-ривина — То'улува, который пребывает в деревне Омаракана (см. снимок VI). Он прежде всего глава (headman) своей деревни и в отличие от глав низшего ранга обладает значительной властью. Этот высокий ранг вселяет во все его окружение высочайшее и истинное почтение и трепет, а остатки этой власти и до сих пор поразительно велики, даже сейчас, когда администрация белых совершенно бессмысленным образом и с фатальными последствиями делает все, что можно, чтобы подорвать его престиж и значение.


Таким образом, вождь — а этим словом я определяю начальника высокого ранга — обладает не только широкими властными полномочиями и значением в границах своей деревни, но сфера его влияния еще
более широка. Обитатели ряда других деревень считают себя его подданными и в некоторых делах подчиняются его власти. В случае войны они выступают в роли союзников и должны собраться в его деревне. Когда ему нужны люди для выполнения какой-нибудь работы, он сообщает об этом в подчиненные деревни, которые поставляют работников. Деревни, относящиеся к его району,
принимают участие во всех торжествах, во время которых вождь выступает в роли организатора церемонии. За все оказанные ему услуги вождь, однако, должен платить. Даже за оказываемые почести он обязан чем-то воздавать, причем средства на это он берет из своих собственных запасов. Поэтому
богатство у тробрианцев является внешним выражением и сутью власти, а также средством ее осуществления. Но как он накапливает свои средства, что является источником богатства? Здесь мы приходим к основным обязанностям подчиненных деревень по отношению к вождю. С каждой
подчиненной ему деревни вождь выбирает себе жену, семья которой в соответствии с тробрианским
законом должна ему отдавать заметную часть своего урожая. Жена эта всегда является сестрой или
родственницей главы подчиненной деревни, и, таким образом, в итоге на него работает целое
общество. В старину вождь Омаракана имел около 40 жен и получал наверняка от тридцати до пяти-
десяти процентов всей продукции огородов Киривина. Даже сегодня, когда число его жен едва
составляет 16, его огромные хранилища наполняются ямсом до самой крыши в период каждого
урожая.
Имея такие запасы, вождь может платить за все требуемые услуги, обеспечивать продуктами
участников больших торжеств, племенных собраний и далеких экспедиций. Часть продуктов
предназначается для приобретения предметов, являющихся доказательством богатства, или Для платы
за их изготовление. Короче говоря, благодаря привилегии многоженства вождь имеет гарантированные
и обильные средства в виде продуктов и ценных предметов, которыми пользуется для поддержания
своего высокого положения в обществе; при организации племенных торжеств и экспедиций в
соответствии с обычаем - как
81
платой за многие оказанные ему особые услуги, на которые он имеет право.
Один момент, связанный с положением вождя, заслуживает особого внимания. Власть влечет за собой
не только возможность награждать, но и связана с применением карательных санкций. На
Тробрианских островах это происходит, как правило, с использованием колдовства. Вождь всегда
имеет под рукой лучших колдунов района, которые являются по одному его мановению. Очевидно, он
всегда должен их награждать всякий раз, когда они оказывают ему услуги. Но если кто-то его обидит
или посягнет на его компетенцию, вождь призывает чародея и приказывает ему, чтобы тот при помощи
колдовства вызвал смерть виновника. И тут в достижении желаемой цели исключительно помогает
вождю то обстоятельство, что все это он может совершать открыто, так, что каждый житель деревни,
то есть и сама жертва, знают, что колдун против него. Поскольку аборигены глубоко и искренне боятся
колдовства, убеждение в том, что они преследуемы, или сознание того, что им грозит гибель, уже
достаточны для того, чтобы эти угрозы воспринимались как действительность. Только в
исключительных случаях вождь сам назначает наказание виновнику. Для этого у него есть один или
два наследственных палача, задачей которых является лишение человека жизни, если обида,
нанесенная виновником, так велика, что только смерть становится достаточным наказанием. Однако
мне довелось слышать не так уж много рассказов о такого рода случаях, а в настоящее время этот
обычай полностью вышел из употребления.
Мы видим, что социальное положение вождя становится понятным только через анализ роли и
значения богатства, как и объяснение того, что вождь должен платить за все, даже за положенные ему
услуги, в которых ему никто не может отказать. Источником богатства вождя являются приношения
его свойственников, а благодаря своему праву на полигамию он добивается положения в обществе и
возможности исполнения власти.
Параллельно этому сложному механизму власти вождя престиж, вытекающий из ранга,
непосредственное признание его личного превосходства становятся источником огромного авторитета
вождя и значительного влияния даже за пределами своего района. За исключением нескольких равных
ему рангом мужчин, ни один туземец на Тробрианских островах не выпрямится, когда приближается
великий вождь Омаракана — такой обычай сохраняется даже в нынешние времена племенной
дезинтеграции. Где бы он ни был, его считают самым важным лицом, которого садят на высокую
платформу и оказывают ему самое высокое почтение. То, что по отношению к нему проявляют ве-
личайшее почтение как к великому деспоту, не мешает тому, чтобы в личных контактах с
компаньонами и подданными у него были хорошие дружеские и деловые отношения. Нет
принципиальных различий между вождем и его подданными, когда речь идет об интересах и взглядах.
Часто можно увидеть их вместе сидящими и беседующими, обменивающимися деревенскими
сплетнями, и единственная разни-
82
ца заключается в том, что вождь всегда начеку и гораздо более сдержан и осторожен, чем другие, хотя
не меньше их заинтересован делами дня. Вождь, если он не слишком стар, принимает участие в танцах
и даже развлечениях, в которых он, понятно, играет главную роль.
Пытаясь понять социальные условия, доминирующие среди троб-рианцев и их соседей, мы должны
отдать себе отчет в том, что их социальная организация в некоторых отношениях весьма сложна и ее
трудно определить. Кроме строго определенных законов, которые неукоснительно соблюдаются,
существует ряд диковинных практик, множество не вполне ясных положений и, наконец, таких правил,
исключений из которых столь много, что они скорее перечеркивают, нежели подтверждают правила.
Узкий социальный горизонт аборигена, не выходящий за границы района его проживания, множество
индивидуальных отклонений и исключительных случаев - одна из основных черт туземной
социологии, свойство, которое по многим причинам еще не было достаточно оценено наукой. Но даже
наш общий очерк функции вождя, который был дан выше, достаточен, чтобы выработать
определенный взгляд на роль этого института и более широкий фон иных социальных устройств - по
крайней мере, в таком диапазоне, в каком это необходимо для понимания роли вождя в системе кула.
Эти замечания нам теперь придется дополнить несколькими конкретными данными, относящимися к
политико-территориальному разделу, имеющему место у тробрианцев.
Важнейшим вождем является, как уже было сказано, То'улува, пребывающий в Омаракана и правящий
Киривина, наиболее важным и самым богатым сельскохозяйственным районом. Его большая семья,
или субклан Табалу, повсеместно признается высшим рангом на всем архипелаге. Слава о нем
разошлась по всему кольцу кула. Огромный престиж, которым пользуется личность вождя, распрост-
раняется на всю провинцию Киривина, и ее жители соблюдают все связанные с его личностью табу,
что является обязанностью, но вместе с тем и почетным отличием. Следующий в иерархии после выс-
шего вождя - начальник Кабваку и наместник провинции Тилатау-ла, чья резиденция находится в
деревне на расстоянии около двух миль, и хотя в некоторых отношениях он подвластен вождю, но вме-
сте с тем является его главным неприятелем и соперником. Теперь носителем этого титула является
старый Молиаси, не пользующийся доброй славой. В старину между этими провинциями время от
времени доходило до войны, причем каждая из них могла тогда мобилизовать около двенадцати
деревень. Никогда эти войны не были очень кровавыми и продолжительными и во многих случаях
разыгрывались в форме спортивного по своему характеру состязания, поскольку, в отличие от добу и
южных массим, тробрианцы не были охотниками за головами или людоедами. Тем не менее война
была важным событием. Она означала временное уничтожение покоренных деревень и изгнание их
жителей на год или два. После чего наступала церемония объединения, а друзья и враги взаимно
помога-
83
ли друг другу в восстановлении уничтоженных деревень4. Владыка Тилатаула является особой
среднего ранга и за пределами своего района не обладает большим престижем, но на этой территории
имеет значительную власть и богатство в виде накопленных продуктов и обрядовых предметов. Все
подчиненные ему деревни имеют, конечно, своих независимых вождей, власть которых, однако, как
лиц с низким рангом, имеет лишь ограниченный, локальный характер.
Передвигаясь далее на запад, в северной части Бойова (то есть главного острова Тробриан) мы имеем
два района, которые также в прошлом часто находились в состоянии войны. Первый — Кубома,
подчиняющийся вождю Гумилабаба, лицу высокого ранга, хотя более низкого, чем вождь Киривина,
состоит примерно из десяти деревень и играет очень важную роль как центр производства. Среди
здешних деревень следует назвать Йалака, Будувайлака, Кудуквайкела, где производят негашеную
известь, которую используют при жевании бетеля, и вырабатывают также горшочки для извести.
Жители этих деревень - специалисты по выжиганию на своих изделиях орнамента большой
художественной ценности. К сожалению, этот промысел быстро угасает. Жители Луйя, известные
своими корзинными изделиями, именно здесь делают самые красивые образцы. Но более всего
заслуживает внимания из всех этих деревень Бвойталу, жители которой одновременно являются
самыми презираемыми париями, возбуждающими всеобщий страх чародеями, и вместе с тем наиболее
умелыми и трудолюбивыми ремесленниками на острове. Они относятся к нескольким субкланам,
которые берут свое начало в местности, соседствующей с этой деревней; вблизи нее, как гласит
традиция, из земли в виде краба вышел первый чародей, практикующий черную магию. Они едят мясо
диких свиней, ловят и поедают рыбу стингари, то есть продукты, на которые наложены строгие табу,
вызывающие отвращение у других обитателей Северной Бойова. Именно по этим причинам они прези-
раются всеми и считаются нечистыми. В давние времена они должны были склоняться ниже и более
раболепно, чем кто-либо иной. Ни один мужчина и ни одна женщина не могли быть связаны с кем-
либо вне Бвойталу ни супружеством, ни любовными отношениями. С другой стороны, в резьбе по
дереву, особенно в изготовлении прекрасной круглой посуды, плетенок из волокон и гребней, они
превосходят всех остальных, что и признано повсеместно; они являются оптовыми производителями
этих предметов на экспорт, а их изделия не имеют себе равных ни в одной деревне.
Пять деревень, расположенных на западном берегу северной части островного побережья Лагуны,
образуют район Кулумата. Все это рыбацкие деревни, они отличаются методами ловли, и каждая имеет
свои рыболовецкие угодья и собственные способы их эксплуатации5. Это район гораздо менее
однородный, чем какой-либо из выше упомянутых. Здесь нет главного вождя, и даже в случае войны
жители не воевали на одной и той же стороне. Здесь я не могу, однако, входить во все оттенки и
особенности их политической организации.
84
В южной части Бойова на первом месте находится провинция Луба, занимающая срединную часть
острова в месте, где берег сужается, образуя узкий перешеек. Эта страна управляется вождем с высо-
ким рангом, который живет в Оливилеви. Он принадлежит к той же самой большой семье, что вождь
Омаракана, а южный доминион возник вследствие ответвления младшей линии, что произошло
примерно три поколения назад. Так случилось после неудачной войны, когда все население Киривина
убежало на юг, к Луба, и жило там два года во временных деревнях. Преобладающая часть жителей
затем вернулась в родную сторону, но некоторое число осталось на новом месте под властью брата
вождя, и таким образом возникла деревня Оливилеви. Вавела, которая была в старину очень большой
деревней, теперь состоит немногим менее чем из двадцати хижин. Она находится на восточном
побережье и расположена над самым морем в очень живописном месте, где открывается вид на
широкий залив с песчаным берегом. Она является важным, традиционным центром астрономического
знания. Здесь многие поколения туземцев вплоть до настоящего времени регулировали свой календарь.
Это значит, что здесь устанавливались важные даты и сроки, а в особенности — дата начала великих
ежегодных торжеств Миламала, приходящихся всегда на период полнолуния. Более того, Вавела
является одной из тех деревень на Тробрианских островах, где находится главное место обитания носи-
телей второй формы черной магии - летающих ведьм. По сути, согласно туземным повериям, эта
форма чародейства локализуется исключительно в южной части острова, в то же время неизвестна
женщинам северной части, хотя сфера действия ведьм с юга простирается на весь Бойова. Вавела,
которая обращена на восток и находится в близком соседстве с Китава и деревнями Архипелага
Маршалла, разделяет с этими островами репутацию места, где собираются женщины, которые умеют
летать, убивать с помощью магии и, кроме того, питаются трупами и особенно опасны для мореходов,
попадающих в опасное положение.
Плывя на юг, мы прибываем в большое селение на западном побережье Лагуны - Синакета, состоящее
примерно из шести деревень, расположенных на расстоянии нескольких сот метров друг от друга.
Каждая из них имеет своего главу, а также отличается местными свойствами. Однако в случае войны и
в обмене кула эти деревни образуют единое общество. Некоторые из местных вождей Синакета
претендуют на свою принадлежность к высшему рангу, другие являются обыкновенными членами
племени; однако в целом как принцип ранга, так и власть вождя становятся все слабее по мере того, как
мы продвигаемся на юг. Помимо Синакета мы встретим всего лишь несколько деревень, которые
участвуют в местном обмене кула, о чем еще пойдет речь в дальнейшем. Сама же Синакета в
последующих описаниях будет занимать огромное место. Южную часть острова иногда называют
Каубвагина, но она не образует такой четко определенной политической единицы, как северные
районы.
85
Наконец, южнее главного острова, отделяясь от него узким проливом, расположен имеющий форму
полумесяца остров Вакута, на котором расположены четыре маленькие деревни и одна большая. Срав-
нительно недавно, примерно четыре-шесть поколений назад, сюда прибыла и здесь поселилась одна из
упоминавшихся недавно групп подлинного клана Табалу - семья вождя самого высокого ранга. Однако
их власть никогда не достигала даже и уровня власти незначительных вождей Синакета. На острове
Вакута мы встречаем типичную папуо-меланезийскую систему правления, осуществляемого племен-
ными старейшинами, один из которых значительнее других, хоть это превосходство и не столь велико.
Два больших поселения Синакета и Вакута играют в кула очень большую роль, являясь к тому же
единственными на всех Тробрианах сообществами, где изготовляются диски из красных раковин. Этот
промысел, как мы еще увидим, тесно связан с обменом кула. Политически Синакета и Вакута между
собой соперничают, а в старину они периодически шли друг на друга войной.
Другим районом, составляющим четкое политическое и культурное единство, является большой остров
Каулеула на западе. Его обитатели - рыбаки, строители лодок и торговцы. Они предпринимают боль-
шие экспедиции на западные острова д'Антркасто, чтобы заполучить орехи бетеля, саго, гончарные
изделия и черепаховые панцири в обмен на произведенные ими самими изделия.
Необходимо дать достаточно детальное описание института вождей и политических подразделений
потому, что четкое представление о главных политических институтах является существенным для
понимания системы кула. Все сферы племенной жизни - религия, магия, экономика - между собой
переплетены, но социальная организация племени — это основа всего. Следовательно, необходимо
помнить о том, что тробрианцы образуют некое культурное единство - они говорят на одном и том же
языке, имеют одни и те же институты, подчиняются одним и тем же законам и правилам, находятся
под влиянием одних и тех же поверий и обычаев. Те уже перечисленные районы, на которые
подразделяются Тробрианские острова, различаются политически, но не в культурном отношении; то
есть на каждом из этих островов живут аборигены определенной группы, повинующиеся собственному
вождю (или, по крайней мере, его признающие), преследующие собственные интересы и цели, а в
случае войны ведущие борьбу собственными силами.
Кроме того, в границах каждого района отдельные деревенские сообщества обладают большой
степенью независимости. Деревенское сообщество представлено своим главой; каждому из его членов
принадлежит огород, совокупность которых расположена вместе и находится под наблюдением
собственного мага; они устраивают свои собственные пиры и обрядовые церемонии, они все вместе
оплакивают умерших и для праздников в память о них совершают бесчисленные распределения
продуктов. Во всех важных событиях, будь то на уров-
86
не района или отдельного племени, члены деревенского сообщества держатся вместе и действуют
заодно.
VI
Прямо на это территориально-политическое деление налагается деление на тотемические кланы,
каждый из которых обладает рядом связанных между собой тотемов, причем главным из них является
птица6. Члены этих четырех кланов рассеяны по всему племени Бойова, причем в каждой деревне
можно обнаружить членов всех этих четырех кланов, и даже в каждом доме представлены по меньшей
мере две тотемные группы, поскольку муж должен принадлежать к другому клану, отличному от клана
жены и детей. В рамках клана существует определенная солидарность, основанная на весьма смутном
ощущении общей родственности с тотемными птицами и животными, хотя в гораздо большей степени
это ощущение опирается на многочисленные социальные обязанности — на такие, например, как
совершение определенных церемоний (а особенно - траурных), которые и сплачивают членов данного
клана. Однако подлинная солидарность достижима лишь между членами субклана. Субклан — это
местное подразделение клана, члены которого заявляют об общности предков (отсюда возникает и
ощущение подлинной кровной общности) и, кроме того, принадлежат к той местности, откуда родом
их предки. Именно с этими субкланами и связано понятие определенного ранга. Так, один из тотемных
кланов, Маласи, включает в себя как наиболее аристократический субклан, то есть Табалу, так и
субклан самого низшего ранга -то есть местное подразделение Маласи из Бвойталу. Вождь Табалу по-
чувствовал бы себя весьма оскорбленным, если бы ему хотя бы намекнули на то, что он в родстве с
поедателями стингари из нечистой деревни, хотя эти люди - такие же Маласи, как и он. Принцип ранга,
связанный с тотемическими подразделениями, встречается только в тробрианском обществе; он
совершенно чужд всем другим папуо-ме-ланезийским племенам.
Если говорить о родстве, то прежде всего следует помнить о том, что оно у туземцев матрилинейно и
что наследование ранга, членство во всех общественных группах и наследование имущества
происходит по линии матери. Брат матери считается подлинным опекуном мальчика, и существует
целый ряд взаимных обязанностей и обязательств, которые устанавливают между ними очень тесные и
значимые отношения. Считается, что подлинное родство, подлинная общность крови существует лишь
между мужчиной и родственниками его матери. В первую очередь это относится к его братьям и
сестрам как особенно близким ему людям. В пользу сестры или сестер он обязан начать работать, как
только они вырастут и выйдут замуж. Однако несмотря на это между ними существует ряд очень
строгих табу, которые начина-
87
ют действовать довольно рано. Мужчине не позволено шутить или свободно разговаривать в
присутствии своей сестры, или даже поглядывать на нее. Даже и самый легкий намек на сексуальные
дела (как недозволенные, так и супружеские) брата или сестры, сделанный кем-то из них в присутствии
другого, считается смертельным оскорблением и унижением. Если мужчина приближается к группе
людей, в которой разговаривает его сестра, то либо она уходит, либо он разворачивается обратно.
Отношение отца к детям весьма примечательно. Физиологическое отцовство здесь неизвестно7, и
предполагается, что никаких родственных связей и отношений между отцом и ребенком не существует
- за исключением отношений между мужем матери и ребенком жены. И все-таки отец является
ближайшим и самым искренним другом своих детей. Много раз я наблюдал, когда ребенок —
маленький мальчик или девочка — оказывался в опасности или заболевал, и если в связи с этим
возникал вопрос о том, что кому-то придется взять на себя трудности или подвергнуть себя опасности
ради ребенка, то в этом случае все волнения выпадали на долю отца, которому предстояло перенести
все необходимые лишения, — на долю отца, но не дяди по материнской линии. Такое положение
вещей признается вполне отчетливо, о чем недвусмысленно говорят и сами туземцы. В вопросах на-
следования и передачи собственности мужчина стремится для своих детей сделать все, что только в его
силах, при этом, конечно, считаясь и с обязанностями по отношению к семье сестры.
Трудно в нескольких словах выразить разницу между этими двумя отношениями, то есть между
отношением мальчика к дяде по матери и отношением сына и отца. Лучшим из кратких выражений
этой мысли будут слова о том, что положение дяди по матери как близкого родственника считается
справедливым и с точки зрения закона, и с точки зрения обычая, тогда как интерес и любовь отца к его
детям порождены чувством и существующими между отцом и детьми доверительными отношениями.
Отец видел, как дети росли; он вместе с матерью нежно заботился о малышах, ухаживал за ними, носил
их на руках и давал им то воспитание, которое происходит в процессе наблюдения за работой старших
и постепенного присоединения к ней. Когда речь идет о наследовании, отец дает ребенку все, что
только может, — отдает свободно и с удовольствием, тогда как брат матери под давлением обычая дает
племянникам то, что он не может удержать и сохранить для собственных детей.
VII
Стоит сказать еще несколько слов о некоторых религиозно-магических представлениях тробрианцев.
Больше всего в связи с их верой в духов умерших меня поразило то, что они почти совсем не боятся ду-
хов, то есть не испытывают ни одного из тех жутких чувств, которые
охватывают нас при мысли о возможном возвращении умерших. Всевозможные страхи и ужасы
туземцев связаны лишь с черной магией, летающими ведьмами, злобными существами, насылающими
болезни, и, самое главное, с колдунами и ведьмами. Духи же сразу после смерти попадают на остров
Тума, лежащий к северо-западу от Бойова, и там какое-то время пребывают под землей, как говорят
некоторые, или же, как утверждают другие, на поверхности земли, хотя там они и невидимы. Раз в году
они навещают свои деревни и принимают участие в больших ежегодных празднествах миламала, во
время которых они принимают подношения. Иногда в это время они являются живым, которых,
однако, это не тревожит. Да и вообще духи не оказывают на людей большого влияния — ни хорошего,
ни плохого8. В некоторых магических формулах присутствуют обращения к духам предков, которые во
время некоторых обрядов принимают приношения. Однако это не имеет никакого отношения к тому
взаимодействию или тесному сотрудничеству между людьми и духами, которое составляет сущность
всякого религиозного культа.
Но с другой стороны, магия как попытка человека управлять силами природы непосредственно при
помощи особого знания пронизывает собою на Тробрианах буквально все и имеет всеобъемлющее зна-
чение9. Мы уже упоминали о колдовстве и о земледельческой магии. Здесь достаточно добавить лишь
то, что все жизненно важное для туземца сопровождается магией. Все хозяйственные дела имеют свою
магию; любовь, благополучие детей, таланты и умения, красота и проворство — все это или
стимулируется, или нарушается магией. В связи с обменом кула (а он имеет для туземцев огромное
значение и затрагивает почти все их общественные страсти и амбиции) мы встретимся с другой
системой магии, и тогда у нас будет возможность поговорить о проблеме в целом более детально.
Болезнь, здоровье и смерть также являются результатами действия магии или контр-магии.
Теоретические воззрения тробрианцев на этот вопрос чрезвычайно сложны, но и в высшей степени
определенны. Так, хорошее здоровье прежде всего, конечно, является состоянием естественным и
нормальным. Более легкие болезни можно получить от перегрева, переедания, переутомления, плохого
питания или из-за других обычных причин. Такие недомогания непродолжительны, не приводят к по-
настоящему плохим последствиям и не представляют непосредственной опасности. Но если человек
болеет сколько-нибудь долго и его силы по-настоящему подорваны, то, значит, тут Действуют злые
силы. Одной из самых распространенных форм черной магии является магия бвага 'у, то есть злых
колдунов, некоторое количество которых есть в каждом районе. Обычно даже и в каждой Деревне
имеются один-два человека, вызывающих больше или меньше страха как бвага 'у. Чтобы стать им,
никакого особого посвящения не требуется, достаточно знать заклятия. Научиться им (то есть на-
УЧИТЬСЯ так, чтобы стать признанным бвага'у), можно лишь за высокую плату или в исключительных
обстоятельствах. Так, отец часто
89
«передает» свое колдовство сыну, — однако всегда бесплатно; обычный член племени может научить
колдовству человека высокого ранга. Или человек научит этому сына своей сестры. В этих двух
последних случаях требуется заплатить очень высокую плату. Это имеет значение как характеристика
отношений родства, - то, что человек учится колдовству у отца, хотя отец, согласно традиционной
системе родства, не является кровным родственником, тогда как за это же самое надо заплатить дяде
по матери, естественным наследником которого он является.
Как только человек овладевает искусством черной магии, он применяет ее к своей первой жертве,
которой всегда должен стать кто-то из его собственной семьи. Среди туземцев существует твердое и
четкое убеждение в том, что если в колдовстве мужчины и должно быть что-то хорошее, то в первую
очередь оно должно быть испробовано на его матери, сестре или каком-нибудь из его родственников
по линии матери. Такой матереубийственный акт и делает его настоящим бва-га 'у. Потом его
искусство можно будет практиковать и на других людях, став твердым источником доходов.
Связанные с магией поверья сложны; они различаются в зависимости от того, исходят ли они от
колдуна или от непосвященного; со всей очевидностью существуют также и напластования верований,
что объясняется или местными вариациями, или наложением разных версий. Здесь нам достаточно
подвести краткие итоги.
Когда колдун хочет напасть на кого-то, первым делом он наложит легкое заклятье на обычно
посещаемые этим человеком места. Это заклятье вызовет легкую болезнь и вынудит человека
оставаться в постели у себя дома, где он будет пытаться вылечиться, ложась на несильно горячие угли,
чтобы согреть тело. Это первое недомогание, называемое кайнагола, предполагает такие боли в теле,
которые (если говорить с нашей точки зрения) могут быть вызваны ревматизмом, общим
переохлаждением, гриппом или другой болезнью в начальной стадии. Когда жертва лежит на нарах, с
горящим под ними огнем и, как правило, посреди хижины, бвага 'у украдкой подходит к дому. Вместе
с ним - несколько ночных птиц, сов и козодоев, составляющих его свиту. Весь он окружен ореолом
того легендарного ужаса, который заставляет туземцев трепетать при мысли о встрече с колдуном во
время такого вот ночного обхода. Потом он пытается просунуть сквозь соломенную стену
привязанный к длинной палке пучок трав, заколдованных каким-то смертоносным заклятьем, стараясь
просунуть это в огонь, над которым лежит больной. Если ему это удастся, то дым от сгоревших
листьев будет вдыхать этот обреченный человек, имя которого произносится в заклятии, и тогда его
одолеет та или иная из тех жутких болезней, целый список которых имеется у аборигенов, причем
каждая из них имеет как четко выраженные симптомы, так и магическую этиологию. Это
предварительное колдовство необходимо было для того, чтобы удержать жертву в доме, поскольку
только там может осуществляться смертоносная магия.
90
Конечно, и больной тоже будет защищаться. Прежде всего, его друзья и родственники (а такова одна
из главных обязанностей братьев жены) будут его сторожить, сидя с копьями и у хижины, и у всех
подходов к ней. Я часто натыкался на такие «дозоры», когда поздней ночью гулял по какой-нибудь
деревне. Кроме того, прибегают и к услугам конкурирующего бвага 'у (поскольку искусством убийства
и лечения владеют всегда одни и те же люди), который произносит контрзаклинания так, что иногда
усилия первого колдуна (даже если ему и удалось сжечь травы в соответствии с наводящим ужас
обрядом тоги-нивайу) бывают напрасными.
Если это удалось, то колдун прибегает к последнему и самому роковому обряду — указыванию с
помощью кости. Удалившись подальше в дебри джунглей, бвага 'у вместе с одним или двумя
сообщниками произносит сильные заклятия и кипятит в горшочке кокосовое масло. Потом этим
маслом смачиваются листья травы, которые оборачиваются вокруг острого скелета рыбы стингари или
подобного остроконечного предмета. Над этим скелетом поется последнее, самое убийственное
заклинание. Затем бвага 'у крадучись возвращается в деревню, видит свою жертву и, скрываясь за
кустом или хижиной, указывает на нее своим магическим кинжалом, то есть, на деле, с силой и
злостью вертит им в воздухе, как если бы ему хотелось пронзить жертву, повернуть острие в ране. Это
действие, если оно исполнено соответствующим образом и не вызвало противодействия другого, еще
более сильного колдуна, обязательно убьет человека.
Я здесь в общей форме обозначил последовательность действий черной магии, которые, как в это верит
и сам маг, и сторонний человек, должны принести болезнь и смерть. Нет сомнения в том, что теми, кто
сами верят в то, что владеют черными силами, акты черной магии и впрямь совершаются. В равной
степени очевидно, что нервное напряжение, вызванное самим сознанием того, что бвага 'у покушается
на чью-то жизнь, чрезвычайно велико и, вероятно, оно еще усиливается от того, что человек знает, что
за магом стоит мощь вождя, и этот страх наверняка очень способствует успеху черной магии. С другой
стороны, вождь, если на него нападают, всегда может положиться на хорошего охранника, который его
защищает, и на самых сильных магов, оказывающих ему поддержку, а также на свою власть,
позволяющую ему впрямую иметь дело с каждым, кого подозревает в заговоре против него. Таким
образом черная магия, являясь одним из средств поддержания установленного порядка, в свою очередь
им же и укрепляется.
Если мы вспомним, что и здесь, как и во всех других верованиях в чудесное и сверхъестественное,
существует лазейка для противодействующих сил, а черная магия, будучи неправильно или
неэффективно выполненной, разрушается из-за нарушения табу, неправильно произнесенных заклятий
или по еще каким-либо причинам, и что, с Другой стороны, внушение сильно влияет на жертву и
ослабляет ее естественное сопротивление, что, кроме того, все болезни неизменно
91
приписываются тому или иному магу, который, правда это или нет, зачастую открыто признает свою
ответственность ради укрепления своей репутации, — то, приняв все это во внимание, мы без труда
поймем, почему вера в черную магию процветает, почему никакая эмпирическая очевидность не может
ее подорвать, и почему колдун верит в собственные силы не меньше, чем его жертва. По крайней мере
трудность понимания этого такова, как и при объяснении многих современных примеров результатов
от, например, чудес исцелений верой (при помощи сайентологии или в Лурде), или при любом излече-
нии с помощью молитв и благочестия.
Хотя бвага 'у и важнее прочих, но он всего лишь один из тех, кто насылает болезни и смерть. Часто
упоминаемые летающие ведьмы, всегда приходящие или с южной части острова или с востока, с остро-
вов Китава, Ива, Гава или Муруа, даже еще ужаснее. Все очень быстро наступающие и жестокие
болезни (а особенно такие, которые не сопровождаются непосредственными, явными симптомами)
приписываются именно мулукуауси, как их называют. Невидимые, они летают по воздуху и садятся на
деревья, крыши домов и другие высокие места. Оттуда они бросаются на мужчину или женщину,
вырывают и прячут их внутренности, то есть легкие, сердце, кишки, мозг или язык. Жертва умрет через
один-два дня, если только другая ведьма, которую позовут на помощь и хорошо ей заплатят, не
разыщет и не отдаст жертве недостающие внутренности. Конечно, иногда сделать это уже поздно,
поскольку тем временем похищенные органы уже бывают сожраны. И тогда жертва должна умереть.
Другим мощным носителем смерти являются таува 'у - антропоморфные, но не человеческие
существа, вызывающие эпидемии. Когда в конце сезона дождей появляется свежий, но еще незрелый
ямс, начинает свирепствовать дизентерия, уничтожающая целые деревни. Или же когда в жаркие и
сырые годы над районом, собирая обильную дань, проносится какая-нибудь инфекционная болезнь, это
означает, что с юга прибыли таува 'у и что, незримые, они проходят по деревням, побрякивая своими
тыквенными посудинами с известью и тыкая деревянными дубинками или палками в жертвы, которые
немедленно заболевают и умирают. Таува 'у, если он захочет, может принять вид человека или
рептилии. Тогда он предстает в обличий змеи, краба или ящерицы, причем ты узнаешь его сразу,
поскольку он от тебя не убежит, а на шкуре у него имеется, как правило, пятно какого-нибудь яркого
цвета. Убить эту рептилию - значит совершить что-то роковое. Наоборот, ее следует бережно поднять и
относиться к ней, как к вождю - то есть ее следует поместить на высокий помост и в качестве
подношения разложить перед ней некоторые являющиеся признаками богатства ценные предметы, как-
то: полированное нефритовое лезвие, пару браслетов или ожерелье, бусины которого сделаны из ра-
ковин спондилуса.
Интересно заметить, что считается, будто таува 'у прибывают с северного побережья острова
Норманби из района Ду 'а'укъ особенно-
92
сти из местности, называемой Севатупа. Именно в этом месте, согласно повериям и мифам Добу , и
берет начало черная магия. Таким образом, то, что для местных племен этой местности считается
обычным, становится, если посмотреть на него издали, с точки зрения чужого племени, чем-то
нечеловеческим, обладающим такими сверхъестественными способностями, как умение менять облик,
становиться невидимым, а также причинять смерть - непосредственно и безошибочно.
Иногда таува 'у вступают в сексуальные отношения с женщинами, тому есть несколько случаев, о
которых говорят, причем те женщины, которые были близки с таува 'у, становятся опасными
колдуньями, хотя для туземцев остается и не совсем ясным, как именно они этим колдовским ремеслом
занимаются.
Значительно меньшую опасность представляет токвай - дух дерева, живущий на деревьях и скалах,
крадущий урожаи с полей и из хранилищ ямса, а также вызывающий легкие недомогания. В давние
времена некоторые люди научились делать это у токвай и передали это знание своим потомкам.
Итак мы видим, что кроме очень легких недомоганий, которые быстро и легко проходят, все остальные
болезни приписываются колдовству. Даже и случайности, как в это верят аборигены, не происходят без
причины. Это относится и к утопленникам, о чем мы еще будем говорить подробнее, когда последуем
за тробрианцами в их опасных морских путешествиях.
Естественная смерть от старости принимается как возможная, но когда в некоторых конкретных
случаях, когда причиной смерти был, несомненно, возраст, я спрашивал у аборигенов, почему такой-то
и такой-то человек умер, то мне говорили, что это сделал бвага 'у. Лишь самоубийство и смерть на поле
боя занимает в сознании аборигенов иное место, что также подтверждено поверьем, что и убитые на
войне люди, самоубийцы, и те, смерть которых была вызвана злыми чарами, - все они отправляются на
тот свет своими путями, особыми для каждой из этих разновидностей.
Нам пока достаточно этого очерка тробрианской племенной жизни, поверий и обычаев, хотя нам еще
представится возможность обсудить подробнее те вопросы, которые наиболее существенны для нашего
исследования.


VIII


Нам осталось упомянуть о еще двух районах, которые включены в обмен кула, прежде чем вернуться к
месту, откуда мы начали свое путешествие. Первый из них - западная область северных массим, охва-
тывающая острова Маршалла Бенетта (Китава, Ива, Гава, Квайавата) и остров Вудларк (Муруа) с
малой группой островов Нада. Второй район - это остров Святого Айнана (St. Aignan), называемый
аборигенами Масима или Мисима вместе с более мелкими островами Па-найати.
Если смотреть с самого высокого мыса скалистого берега острова Бойова, то взгляд наш будет
скользить над окаймляющими риф белыми бурунами и над морем, в этом месте всегда голубым и
чистым: здесь-то и выделяется силуэт низкой горы с плоской вершиной, которая расположена почти
точно на востоке. Это Китава. Для тробриан-цев из восточных районов и этот остров, и те, что
находятся за ним, являются обетованной землей кула — то есть тем, чем Добу является для туземцев
южной части Бойова. Однако здесь в отличие от юга и приходится общаться с аборигенами,
говорящими на их собственном языке лишь с небольшими диалектическими различиями, и обладаю-
щими почти такими же установлениями и обычаями. Действительно, ближайший остров Китава лишь
очень незначительно отличается от Тробрианских островов, хотя более отдаленным островам, в
особенности Муруа, присуща несколько иная форма тотемизма, согласно которой почти никакое
понятие о ранге не относится к субкланам, и потому, следовательно, там нет института вождей в
тробрианском смысле, хотя их социальная организация во многом такая же, как и в западной
провинции10. Этих аборигенов я знаю постольку, поскольку часто видел их на Тробрианах, куда они
большими группами прибывали с экспедициями кула. На острове Муруа я провел немного времени, в
течение которого я занимался полевыми исследованиями в деревне Дикойас. По внешнему виду,
одежде, украшениям и манере поведения эти туземцы ничем не отличаются от тробрианцев. Их
представления и обычаи касательно половых отношений, брака и родства, различаясь лишь в деталях,
точно такие же, как на Бойова. По своим верованиям и мифологии они также относятся к той же
культуре.
Для тробрианцев эти восточные острова являются еще и местом обитания вождя и оплотом
внушающих ужас мулукуауси (летающих ведьм) - страной, откуда исходит возникшая на острове Ива
любовная магия: это именно те дальние берега, к которым плавал мифический герой Тудава,
совершавший множество подвигов и наконец неизвестно где исчезнувший. Согласно самой свежей
версии, он скорее всего окончил свой путь в стране белого человека. На восточные острова, согласно
туземным верованиям, отправляются в круговое путешествие духи умерших от черной магии. Однако
там они долго не задерживаются, а только пролетают над ними по воздуху как облака, прежде чем,
повернув вспять, направиться к северо-западу к Тума.
С этих островов на Бойова (острова Тробриана) привозят много важных предметов, однако ни один из
них не имеет даже и половины значения того прочного и однородного зеленого камня, из которого в
прошлом изготавливались все орудия и из которого и по сей день делают обрядовые топорики.
Некоторые из этих мест (в особенности Китава) славятся своими плантациями ямса, известно, что
именно отсюда вывозятся лучшие резные изделия по черному дереву. Наиболее существенной чертой,
отличающей туземцев этого района от тробрианцев, является
94
способ поминального распределения продуктов, к чему мы еще вернемся в последующих частях книги,
поскольку оно тесно связано с кула.
От Муруа (остров Вудларк) путь обмена кула поворачивает на юг и разветвляется по двум
направлениям: один ведет на Тубетубе, а второй -на Мисима, а оттуда на Тубетубе и Вари. Район
Мисима мне почти совсем неизвестен: я только раз-другой разговаривал с туземцами этого острова, и,
насколько мне известно, об этом районе нет никаких достоверных опубликованных данных, так что
нам придется обмолвиться об этом всего несколькими словами. Однако этот недостаток информации
особой роли не играет, поскольку даже то немногое, что я об этом знаю, со всей определенностью
свидетельствует, что туземцы ничем существенным от остальных массим не отличаются. У них
распространены тотемизм и матрилинейность; у них нет института вождей, а форма власти у них такая
же, как и у южных массим. В ремеслах они специализируются на строительстве лодок, и на маленьком
острове Панайати изготавливают такие же лодки, как на островах Гава и Вудларк, причем от
тробрианских лодок они отличаются только слегка. На острове Мисима имеются большие запасы ореха
арека (бетель), поскольку там существует обычай сажать эти деревья после смерти всякого человека.
Малые островки Тубетубе и Вари, образующие последнее звено в цепи кула, расположены уже в
районе южных массим. Остров Тубетубе был одним из тех мест, которые были детально исследованы
профессором Зелигманом, а его этнографическое описание является одним из тех трех параллельных
монографических исследований, которые посвящены южным массим в его уже не раз цитировавшейся
нами работе.
В заключение я хотел бы еще раз указать на то, что описания районов кула, представленные в этой и
предыдущих главах, хоть они и точны в каждой своей детали, все-таки не претендуют на то, чтобы
служить исчерпывающими этнографическими обзорами отдельных племен. Здесь обрисованы лишь
самые общие контуры, чтобы передать читателю живые и, так сказать, личные впечатления от разных
типов туземцев, районов и культур. Если мне удалось представить, так сказать, физиономии каждого из
этих разнородных племен (тробрианцев, обитателей островов Амфлетт, Добу и южных массим), а
также пробудить к ним определенный интерес, то главная цель уже достигнута и создана необходимая
этнографическая ос"нова для адекватного описания системы обмена кула.


Примечания
1 Еще д-р Зелигман подметил наличие людей с замечательно изысканной внешностью среди южных массим, западной ветвью которых являются тробрианцы. Эти люди, писал он, «как правило, выше (иногда значительно выше) людей с маленькими лицами и широкими носами с очень низкой переносицей» (op. cit., 8).
2 О земледелии на Тробрианах и о его хозяйственном значении более подробно я писал в статье: The Primitive Economics of the Trobriand Islanders // The Economic Journal (март 1921).
3 Это, конечно, не означает того, что общие экономические выводы ошибочны. Экономическая природа человека иллюстрируется, как правило, примерами воображаемых «дикарей» исключительно в дидактических целях, а все
выводы экономистов реально основаны на изучении ими фактов экономики развитых стран. И все-таки, оставляя
в стороне даже и то, что с точки зрения педагогики является ошибкой прибегать ко лжи ради того, чтобы
упростить понимание вещей, скажем, что этнограф вправе протестовать против внедрения ложных данных в его
собственную область исследований.
4 См.: Seligman C.G. Op. cit. P. 663—668; см. также статью автора: War and Weapons among the Trobriand Islanders
// Man. 1918. Январь.
5 См. мою статью: Fishing and Fishing Magic in the Trobriands // Man. 1918. July.
6 Открытием т. н. «связанных» тотемов и введением этого термина и этого понятия в науку мы обязаны
профессору Зелигману. Цит. соч., с. 9, 11; см. также «Указатель».
7 См. мою статью «Балома, духи мертвых» («Baloma, Spirits of the Dead»), часть VII, JRAI, 1917, где это
положение было подтверждено со всей очевидностью. Дополнительные сведения, полученные во время
следующей экспедиции на Тробрианы, изобиловали новыми деталями, подтвердившими то, что о физи-
ологическом отцовстве тут не имеют ни малейшего понятия.
8 См. статью «Балома, духи мертвых» (Б. Малиновский. Т. 2. — Прим, ред.)
9 Я использую термины религия и магия в соответствии с тем разграничением, которое было произведено сэром
Джеймсом Фрэзером (см. «Золотую ветвь», т. 1). Определение Фрэзера соответствует киривинским данным
гораздо лучше, чем какое-либо другое. И хотя начиная мои полевые исследования, я был убежден, что
изложенные в «Золотой ветви» теории религии и магии неадекватны, все мои наблюдения в Новой Гвинее
вынудили меня принять позицию Фрэзера.
10 См.: Seligman C.G. Op. cit., где можно найти параллельное описание социальных институтов на островах
Тробриана, Маршалла, Вудларк и Лафлэнд (гл. XLIX—LX).


Глава III Сущность кула


I


Описав таким образом место действия и актеров, перейдем теперь к самому представлению, кула — это
форма обмена, которой присуще широкое межплеменное распространение; она осуществляется теми
сообществами, которые населяют обширное кольцо образующих замкнутый круг островов. Этот круг можно видеть на карте V, где он обозначен линиями, соединяющими острова к северу и к востоку от восточной оконечности Новой Гвинеи. По этому маршруту постоянно и в противоположных направлениях перевозятся два и только два вида товаров: но часовой стрелке постоянно переправляется одна из этих разновидностей товаров - называемые соулава длинные ожерелья из красных раковин (снимки XVIII и XIX). В противоположном направлении переправляются товары другого рода — называемые мвали браслеты из белых раковин (снимки XVI и XVII). Каждый из этих товаров, переправляемый по замкнутому кругу в собственном направлении, встречает на пути товары второго вида и постоянно на них обменивается. Каждое движение товаров кула, каждая деталь сделок фиксированы и регулируются совокупностью традиционных правил и соглашений, а некоторые акты кула сопровождаются разработанными магическими обрядами и публичными церемониями.
На каждом острове и в каждой деревне в обмене кула принимают участие более или менее ограниченное
число людей, то есть они получают эти предметы, держат их в течение короткого времени при себе, а затем передают дальше. Поэтому каждый участвующий в кула мужчина получает один или несколько мвали (наручные браслеты) или же соулава (ожерелья из дисков красной раковины), которые затем он должен передать одному из своих партнеров, получая от него взамен противоположный предмет обмена.
Таким образом, ни один из видов товара никогда не находится в чьей-либо собственности сколько-нибудь долго.
Одна сделка не завершает отношения кула: здесь действует принцип «один раз в кула - всегда в кула», а
партнерство между Двумя людьми постоянно и длится всю жизнь. Аналогично каждый мвали или соулава
всегда находятся в движении и постоянно меняет владельцев; тут даже и не встает вопроса о том, чтобы
товар





задерживался в одном месте, поскольку принцип «один раз в кула — всегда в кула» относится также и к самим
ценностям.
Церемониальный обмен двух товаров является главным, фундаментальным аспектом кула. Однако в
связи с ним и под его прикрытием совершается множество вторичных действий. Так, например, наряду
с ритуальным обменом браслетами и ожерельями туземцы ведут и обычную торговлю, и между
отдельными островами происходит обмен множества предметов потребления, которых зачастую не
достать в том районе, в который они импортируются, но там необходимых. Кроме того, совершаются
другие действия, которые или предваряют кула или связаны с ней — такие как строительство
мореходных лодок для дальних путешествий, некоторые формы крупных траурных церемоний и
подготовительных табу.
Таким образом, кула является очень большим и сложным институтом - как по своему географическому
охвату, так и по многообразию составляющих ее мероприятий. Она объединяет между собой значи-
тельное число племен, охватывает широкий спектр действий, которые друг с другом связаны и влияют
друг на друга так, что составляют единое органическое целое.
Следует помнить: то, что представляется нам в виде всеохватывающего, сложного и вместе с тем
упорядоченного института, является результатом многих действий и намерений, осуществленных
дикаря-
100
ми, не имеющими ни писаных законов, ни явно выраженных целей, ни определенно изложенных
пунктов законодательства. Им неведома целостная картина какой-либо из их социальных структур.
Они знают свои собственные мотивы, знают цели индивидуальных действий и те правила, которые к
ним применяются, но то, каким образом на их основе образуется весь коллективный институт — этого
им уже не постичь. Даже и самый умный абориген не имеет ясного представления ни об обмене кула
как о большой и организованной социальной конструкции, ни, тем более, о ее социологических
функциях и компонентах. Если его спросить, что такое кула, то он сообщил бы некоторые детали,
скорее всего поделясь своим личным опытом и изложив субъективное мнение о кула, но не дал бы то
определение, которое хоть отдаленно напоминало бы наше. Он не дал бы даже и частично логичного
представления о ней. Ведь общей картины в его сознании не существует: он включен в кула и не может
видеть ее в целом со стороны.
Соединение всех наблюдаемых деталей, создание социологического синтеза всех разнородных, но
существенных проявлений и является задачей этнографа. Прежде всего он должен обратить внимание
на то, что некоторые действия, которые на первый взгляд могут показаться обособленными и между
собой не связанными, имеют определенный смысл. Затем он должен установить, что в этих действиях
является постоянным и существенным, а что в них случайно и несущественно, то есть открыть законы
и правила всех этих сделок. Далее, этнограф должен построить картину большого института подобно
тому, как физик строит теорию на основании тех экспериментальных данных, которые всегда были
доступны всякому, но требовали соответствующей интерпретации. Этого методического момента я
уже касался во Введении (разделы V и VI), но повторю это здесь еще раз, поскольку необходимо
осмыслить его со всей четкостью для того, чтобы не утратить правильной перспективы условий в том
виде, в каком они существуют среди туземцев.
II
Приведя выше абстрактное и сжатое определение, я вынужден был повести исследования в обратном
порядке, что в полевой этнографической работе делается всегда, когда наиболее общие выводы получа-
ют в результате долгих исследований и кропотливых обобщений. Общее определение кула послужит
нам своего рода планом или эскизом для наших дальнейших конкретных и детальных описаний. Это
тем более необходимо, что кула связана с обменом ценностями и предметами потребления и,
следовательно, является экономическим институтом. Нет другого такого аспекта первобытной жизни,
наше знание о котором было бы таким же скудным, а наше понимание таким же поверхностным, как в
сфере экономики. Поэтому неверных представ-
101
лений здесь как нигде много, и оттого нам следует вначале расчистить почву, предваряя наше
рассмотрение какой-либо экономической темы.
Во введении мы назвали кула «формой торговли» и отнесли ее к числу других систем обмена. Это
совершенно справедливо в том случае, если мы достаточно широко интерпретируем слово «торговля»
и подразумеваем под ним всякий обмен благами. Однако слово «торговля» в современной этнографии
и экономической литературе включает в себя так много различных значений, что для правильного
понимания фактов следовало бы отмести целый ряд неверно истолкованных, предвзятых
представлений. Так, расхожее априорное понятие о «первобытной торговле» подразумевает передачу
необходимых или полезных товаров, совершаемую без особых церемоний или правил в силу
необходимости, под страхом смерти, время от времени, нерегулярно. Такая передача совершается либо
путем прямого натурального обмена, при котором каждый зорко следит за тем, чтобы его не лишили
положенного, или же, если дикари слишком запуганы и недоверчивы, чтобы входить в прямой контакт,
происходит посредством определенных традиционных установлений, причем соблюдение принятых
или навязанных обязательств обеспечивается страхом наложения суровых наказаний1.
Оставляя пока в стороне вопрос, правильна ли вообще вся эта концепция — если нет (по моему
мнению, она совершенно ошибочна), мы должны четко себе представить, что кула почти в каждом
пункте противоречит данному выше определению «торговли дикарей». Она показывает нам
первобытный обмен в совершенно ином свете.
кула не является подпольной или искаженной формой обмена. Совсем наоборот, она укоренена в мифе,
основана на традиционном законе и окружена магическими ритуалами. Все основные ее операции
носят публичный и обрядовый характер и проводятся в соответствии с определенными правилами. Она
совершается не под влиянием минуты, но периодически, в установленные заранее сроки и проходит по
определенным торговым маршрутам, которые должны вести в строго установленные места. С
социологической точки зрения, хотя обмен и совершается между племенами, различающимися по
языку, культуре, и, возможно, расами — он основан на установленном и постоянном порядке, на
партнерстве, связывающем попарно несколько тысяч людей. Это партнерство пожизненно и
предполагает определенные взаимные обязательства и привилегии, составляя определенный тип меж-
племенных отношений огромного масштаба. Экономический же механизм сделок основан на
специфической форме кредита, предполагающей высокую степень взаимного доверия и торговой
честности. Это касается также и вспомогательной, не такой важной торговли, которая сопровождает
сам по себе обмен кула. И наконец, обмен кула не совершается под давлением какой-либо потребности,
поскольку его главной целью является обмен теми товарами, которые не имеют никакого
практического применения.
102
Из приведенного в начале этой главы краткого определения мы видим, что по сути, если снять с него
все украшения и аксессуары, кула является очень простым делом, которое на первый взгляд может
показаться неинтересным и неромантичным. В конце концов это всего лишь бесконечно повторяемый
обмен двумя предназначенными для украшения предметами, хотя даже для этих целей они использу-
ются не в полной мере. И все-таки этому простому действию - передаче из рук в руки двух
бессмысленных и совершенно бесполезных предметов - каким-то образом удалось стать основанием
большого межплеменного института, соединенным со многими другими действиями. Миф, магия и
традиция создали вокруг него определенные обрядовые и церемониальные формы, окружили его в
сознании аборигенов ореолом романтики и особенной ценности, пробудили в сердцах настоящую
страсть, объектом которой стал этот простой обмен.
Теперь мы должны расширить краткое определение кула и описать одну за одной ее фундаментальные
характеристики и главные правила так, чтобы стало совершенно понятно, каким образом простой об-
мен двумя товарами разрастается в столь большой, сложный и глубоко укорененный в жизни туземцев
институт.
III
Прежде всего следует сказать несколько слов о двух основных предметах обмена — браслетах (мвали)
и ожерельях (соулава). Браслеты изготавливают, отламывая верхушку и узкий конец большой кону-
сообразной раковины (Conus millepunctatus), а затем полируя остающееся кольцо. Этими браслетами
мечтают владеть все папуо-меланезий-цы Новой Гвинеи2; они распространены даже и в чисто
папуасском районе Ново-Гвинейского залива. Способ ношения браслетов проиллюстрирован на
снимке XVII: мужчины надели их специально, чтобы их сфотографировали.
Использование маленьких дисков из красных раковин спондилуса, из которых делаются соулава, также
очень широко распространено. Центром их изготовления является одна из деревень в Порт Морсби, а
также некоторые местности на востоке Новой Гвинеи — в особенности на острове Россел и на
Тробрианских островах. Я намеренно употребил здесь слово «использование», поскольку эти
маленькие бусины, каждая из которых представляет собой плоский круглый диск с дырочкой в центре,
бусины, окрашенные в разные цвета от грязно-коричневого до карминово-красного, по-разному
используются для украшений. В основном они используются как один из элементов сережек,
выполненных из колечек из черепахового панциря и пристегнутых к мочке уха. А к ним
прикрепляются грозди из дисков, сделанных из раковин. Ношение этих сережек очень распространено
(особенно среди массим); их можно увидеть в ушах каждого второго мужчины или женщины, тогда как
другие довольствуются одним только колечком из
103
черепахового панциря, не украшенным дисками из раковин. Другим повседневным украшением,
которое часто встречается (особенно его носят молодые девушки и юноши) является плотно
прилегающее к шее короткое ожерелье, сделанное из красных дисков спондилуса, с одним или двумя
подвесками из раковины каури. Эти диски из раковин могут использоваться и используются для
изготовления разного рода более сложных украшений, надеваемых исключительно во время
празднеств. Однако в данном случае нас особенно интересуют очень длинные (от двух до пяти метров)
ожерелья из дисков спондилуса, известные в двух главных вариантах: во-первых, более изысканные, с
большой подвеской из раковины, и, во-вторых, изготавливаемые из больших по размеру дисков, в
центре которых расположены несколько раковин каури или черные семена банана (см. снимок XVIII).
И браслеты, и длинные бусы из раковин спондилуса - два главных товара кула — являются прежде
всего украшениями. В этом качестве их надевают лишь в сочетании с самым изысканным
танцевальным нарядом в очень торжественных случаях, как-то: большие обрядовые танцы, большие
пиры, большие собрания, которые представлены несколькими деревнями, что можно видеть на снимке
VI. Их никогда нельзя использовать в качестве повседневных украшений или во время менее важных
случаев — таких как малые деревенские танцы, праздники урожая, любовные путешествия. В этих
случаях раскрашивают лица, украшают себя цветами и надевают не такие пышные, хотя и не совсем
будничные украшения (снимки XII и XIII). Хотя эти украшения и можно носить (и их действительно
иногда носят), однако их главная функция состоит не в этом. Например, вождь может иметь в своей
собственности несколько таких бус из раковин и несколько таких браслетов. Допустим, что в его
собственной или в соседней деревне происходят большие танцевальные торжества. Вождь, если он со-
бирается на них присутствовать, эти украшения на себя не наденет, но сделает это только в том случае,
если намеревается танцевать и украшать себя. Однако любой из его родственников, детей, друзей и
даже подчиненных может, если попросит, ими воспользоваться. Если вы собираетесь пировать или
танцевать там, где имеется некоторое количество носящих подобные украшения людей, и если вы
наугад спросите кого-нибудь из них, кому они принадлежат, то есть шанс, что больше половины из них
ответят, что не являются их владельцами сами, но что эти украшения были им одолжены. Этими
вещами владеют не для того, чтобы ими пользоваться: привилегия украшать себя ими не является
подлинной целью обладания.
В сущности — и это весьма знаменательно - значительное большинство браслетов (по крайней мере,
процентов девяносто) слишком невелики по размеру для того, чтобы их могли носить даже молодые
юноши и девушки. Некоторые же столь велики и ценны, что их не носят вообще, за исключением
одного раза в десять лет, когда их надевает особо важное лицо в очень торжественный день. Хотя все
ожерелья из раковин и можно носить, но некоторые из них также счита-
104
ются настолько ценными и вместе с тем настолько неудобными для частого использования, что их
надевают лишь в очень исключительных случаях.
Это негативное описание ставит перед нами такие вопросы: «Почему же этим предметам
приписывается такая ценность и каким целям они служат?» Полный ответ на этот вопрос мы получим
только из всего содержащегося в дальнейших главах рассказа, однако приблизительное представление
необходимо дать сразу же. Поскольку всегда лучше познавать неизвестное через известное, задумаемся
же на мгновение, нет ли и у нас той разновидности предметов, которые бы играли подобную роль и
которыми пользуются и обладают подобным образом. Когда после шестилетнего пребывания на
островах Южных Морей и в Австралии я вернулся в Европу, первым делом я осмотрел Эдинбургский
замок, там мне показывали королевские сокровища. Хранитель рассказывал мне много историй о том,
как их носили тот или иной король или королева в таких-то и таких-то случаях, как некоторые из них
были перевезены в Лондон к великому и справедливому возмущению всего шотландского народа, как
они потом были возвращены и как теперь каждый может этому радоваться, потому что они заперты в
надежном месте и теперь никто не может к ним притронуться. Когда я разглядывал их и думал о том,
какими уродливыми, бесполезными, неизящными и даже безвкусными они являются, у меня появилось
ощущение, что о чем-то подобном мне рассказывали недавно и что я видел много других предметов
этого типа, которые произвели на меня подобное впечатление.
Тут же мне привиделась туземная деревня на коралловой почве и маленький шаткий временный
помост под навесом из листьев пандануса в окружении нескольких голых людей с коричневой кожей.
Один из них показывает мне длинные тонкие красные бусы и большие белые побывавшие в
употреблении предметы, грубо сработанные на вид и засаленные наощупь. Этот человек с почтением
называл их и рассказывал их истории: кто и когда их носил, как они переходили из рук в руки и как
временное обладание ими было великим признаком престижа и славы деревни. Аналогия между
европейскими и тробрианс-кими ваигу 'а (драгоценностями) должна быть установлена как можно
точнее. Ведь и королевские сокровища, и всякие фамильные ценности — слишком дорогие и слишком
неудобные для того, чтобы их носить — представляют собой тот же тип, что и ваигу 'а, потому, что
ими только обладают ради самого обладания, и собственность на них с вытекающей отсюда славой
является главным источником их ценности. Как фамильные драгоценности, так и ваигу'а, так бережно
хранятся ради той исторической памяти, которая их окружает. Каким бы уродливым, бесполезным, и,
согласно принятым стандартам, малоценным ни был бы предмет, если он фигурировал в исторических
событиях и бывал в руках исторических личностей, то уже благодаря этому он неизменно будет
пробуждать важные ассоциации чувств, и не может не казаться нам драгоценным. Этот исторический
сентиментализм, кото-
105
рый и впрямь играет очень существенную роль в нашем интересе при исследовании событий
прошлого, существует также на островах Южных Морей. Каждый по-настоящему хороший товар кула
имеет свое индивидуальное название, овеянное своего рода историей и романтичностью в традициях
туземцев. Королевские сокровища и фамильные ценности являются знаками ранга и символами
богатства соответственно, а у нас в старину (на Новой Гвинее же еще несколько лет назад) ранг и
богатство шли бок о бок. Главное различие состоит только в том, что предметы кула находятся в
собственности только некоторое время, тогда как европейские сокровища должны, чтобы быть по-
настоящему ценными, находиться в чьей-то собственности постоянно.
Рассматривая этот вопрос в более широком этнографическом ракурсе, мы можем отнести
драгоценности кула к многочисленным «церемониальным» объектам богатства. Сюда относятся:
огромных размеров оружие, украшенное резьбой и декорированное, каменные орудия, предметы
домашнего обихода и ремесленные инструменты, также слишком богато украшенные и неудобные для
употребления. Такие вещи часто называют «церемониальными», но, судя по всему, это определение
содержит в себе столь много смыслов, что лишается всякого смысла вообще. Действительно, очень
часто, а особенно на музейных ярлыках, вещь именуется «церемониальной» просто потому, что о ее
использовании и общей природе ничего не известно. Говоря лишь о музейных экспонатах из Новой
Гвинеи, я могу сказать, что многие так называемые «церемониальные» предметы - это просто
предметы пользования, как бы переросшие свое предназначение, предметы, которые были изготовлены
из дорогих материалов и над которыми так долго трудились, что это превратило их в резервы
концентрированной экономической ценности. Другие же предметы используются в торжественных
случаях, но не играют никакой роли в обрядах и церемониях, а служат только для украшения, так что
их можно было назвать «парадными» предметами (ср. главу VI, часть I). И, наконец, некоторое
количество этих объектов актуально выполняет функцию инструментов магического или религиозного
обрядов и принадлежат к числу непременного инструментария церемонии. Такие и только такие пред-
меты могут быть по праву названы «церемониальными». Во время больших пиршеств Со'и у южных
массим женщины, носящие полированные топорики с изысканно-резными рукоятями, ритмически
притопывая в такт барабанам, сопровождают внесение в деревню свиней и саженцев манго (см. снимки
V и VI). Поскольку это является частью церемонии, а топорики служат непременными аксессуарами,
их использование в этом случае может быть по праву названо «церемониальным». Подобным образом
это представлено и в некоторых магических церемониях тробрианцев, когда товоси (огородный маг)
должен нести на плече топорик, которым он наносит ритуальный удар по огородному ограждению,
называемому камкокола (см. снимок LIX; ср. главу II, раздел IV).
106
Ваигу 'а - драгоценности кула - в одном из своих аспектов являются предметами потребления,
переросшими свою утилитарную функцию. Однако вместе с тем они являются и церемониальными
предметами в узком и правильном значении этого слова. Это станет еще более ясным после того, как
мы прочтем следующие страницы; к этому вопросу мы еще обратимся в последней главе.
Стоит помнить, что здесь мы пытаемся получить четкое и живое представление о том, чем являются
для туземцев драгоценности кула, а не дать их детальное и обстоятельное описание и дать им точное
определение. Сравнение с европейскими фамильными драгоценностями или королевскими
сокровищами было сделано для того, чтобы показать, что этот вид собственности не является лишь
фантастическим обычаем островитян Южных Морей, который-де несовместим с нашими
представлениями. Приведенное мною сравнение - и это я бы хотел подчеркнуть - сделано не на основе
чисто внешнего, поверхностного сходства. Действующие здесь психологические и социологические
факторы остаются такими же: тут и впрямь действуют те же мотивы _ и тогда, когда мы оцениваем
наши семейные реликвии, и тогда, когда туземцы Новой Гвинеи оценивают свои ваигу 'а.
IV
Обмен этими двумя видами ваигу'а, браслетами и ожерельями, составляет главное действо кула. Обмен
совершается не произвольно, не в каком угодно направлении, в зависимости от представившейся воз-
можности или по чьей-либо прихоти. Он подчинен строгим правилам и ограничениям. Одно из этих
правил относится к социологическому аспекту обмена и предполагает, что сделки кула могут
совершаться только между партнерами. Человек, который включен в кула (поскольку не каждый
житель данного района удостоен этого), может иметь дело лишь с ограниченным числом партнеров.
Партнерские отношения завязываются определенным образом, при условии выполнения ряда
формальностей, и продолжаются всю жизнь. Число партнеров зависит от ранга и значимости
участника. Простой член племени на Тробрианах будет иметь только несколько партнеров, тогда как у
вождя их могут быть сотни. Нет никакого специального социального механизма, который ограничивал
бы участие одних и расширял бы его для других, хотя каждому должно быть и так ясно, какое именно
число партнеров позволено ему иметь в соответствии с его рангом и положением. Кроме того,
ориентиром ему всегда будет служить пример его непосредственных предков. В других племенах, где
различие в ранге не столь очевидно, старый человек с положением или староста деревни также будут
иметь по несколько сот партнеров, тогда как человек низкого социального положения - всего
несколько.
Два партнера кула должны совершать между собой обмены кула, а кроме того, время от времени
обмениваться другими подарками; они ве-Дут себя как друзья и имеют друг перед другом ряд
взаимных обязанно-
107
стей и обязательств, различающихся в зависимости от расстояния между их деревнями и социальным
положением их обоих. Рядовой человек имеет в ближайшем районе нескольких партнеров (как
правило, это его родственники и свойственники по линии жены и друзья); с ними он, как правило,
находится в весьма дружеских отношениях. Партнерство в кула - это одна из тех особых связей,
которые соединяют двух людей в постоянные отношения взаимного обмена дарами и услугами, столь
характерные для этих аборигенов. Кроме того, у простого человека есть один или два вождя в своем
или соседнем районе, с которыми он совершает обмены кула. В таком случае он будет обязан помогать
им и оказывать им разного рода услуги и даже подносить им самые ценные ваигу 'а в тот момент, когда
они до него дойдут. С другой стороны, он может рассчитывать на то, что вождь будет к нему особенно
великодушен.
В то же время партнер с далеких заморских островов является для него хозяином, опекуном и
союзником в чужом краю, где грозит опасность и не чувствуешь себя защищенным. Теперь, хотя это
чувство опасности все еще сохраняется и аборигены в чужой стране никогда не чувствуют себя
комфортно и безопасно, эта опасность воспринимается скорее как магическая и является скорее
страхом перед действием чужого колдовства. В давние времена опасности были более осязаемыми, и
потому партнер выступал главным гарантом безопасности. Он также снабжал провизией, подносил
подарки, а его дом, хоть в нем никогда и не спят, является местом встречи гостя с людьми во время
пребывания в чужой деревне. Таким образом, партнерство в кула обеспечивает каждого из его
участников несколькими друзьями из ближайшего района и несколькими дружественными
союзниками в далеких, опасных и чужих районах. Они всего лишь относятся к числу тех людей, с
которыми можно совершать обмен кула, хотя, конечно, среди всех своих партнеров человек волен
свободно выбирать того, кого он одарит тем или иным предметом.
Попробуем теперь дать общий анализ того совокупного воздействия, которое оказывают правила
партнерства. Мы видим, что вся совокупность кула окружена сетью отношений, которые образуют
некоторое переплетение. Люди, живущие друг от друга на расстоянии сотен морских миль, соединены
прямым или промежуточным партнерством, они друг с другом обмениваются, знают друг друга и в
определенных случаях встречаются на больших межплеменных сходках (см. снимок XX). Предметы,
подаренные одним участником, через некоторое время достаются тому или другому далекому партнеру
через многих посредников, причем это не только те предметы, которые связаны с кула, но и разного
рода домашний инвентарь и более мелкие подарки. Легко увидеть, что со временем не только
предметы материальной культуры, но также и обычаи, песни, художественные мотивы и общие
культурные влияния следуют маршрутами кула. Это - широкая межплеменная сеть отношений, это
большой институт, охватывающий тысячи людей, причем все они связаны общей великой страстью к
обмену кула и, во вторую очередь, многими узами и интересами.
108
Вновь возвращаясь к личностному аспекту кула, возьмем конкретный пример — пример среднего
человека, живущего, предположим, в деревне на Синакета, представляющей собой важный центр кула в
южной части Тробрианских островов. У него есть несколько партнеров — близких и дальних, которые
в свою очередь делятся на две категории - на тех, которые дают ему браслеты, и на тех, которые дают
ему ожерелья. Ведь естественно существует то неизменное правило кула, согласно которому браслеты
и ожерелья никогда не передаются одним и тем же человеком, поскольку они должны передвигаться в
разных направлениях. Если один из партнеров дает браслет, а я даю ему взамен ожерелье, то все
последующие операции должны быть того же типа. Более того, сама природа операций, совершаемых
между мной, человеком с Синакета, и моим партнером, детерминирована положением каждого из нас
по отношению к сторонам света. Таким образом, я у себя в Синакета должен получать с севера и
востока только браслеты, тогда как с юга и запада поступают передаваемые мне ожерелья. Если мой
ближайший партнер живет к северу или к востоку от меня, то он всегда обязан передавать мне
браслеты, а от меня получать ожерелья. Если позже он изменит свое место жительства в пределах
деревни, то прежние отношения останутся в силе, но если он станет членом сообщества другой
деревни, расположенной в другой стороне от меня, то отношение станет обратным. Партнеры из
деревень, расположенных к северу от Синакета, в районах Луба, Кулумата или Ки-ривина, — все они
будут поставлять мне браслеты. Их я передам моим партнерам на юге и получу от них ожерелья. Юг в
этом случае означает как южные районы острова Бойова, так и острова Амфлетт и Добу.
Таким образом, каждый участник должен подчиняться определенным правилам относительно
географического направления его сделок. В каждой точке кольца кула, если мы вообразим себе
обращенного к центру окружности туземца, с левой стороны он принимает браслеты, а с правой -
ожерелья и затем передает и браслеты, и ожерелья дальше. Другими словами, он постоянно передает
браслеты слева направо, а ожерелья - справа налево.
Применяя это правило индивидуального поведения ко всей системе кула, мы сразу обнаружим, каков
его совокупный результат. Результатом общей суммы всех обменов будет не бесцельное передвижение
этих двух видов предметов в случайном обмене ожерелий и браслетов. Тут постоянно струятся два
потока - поток ожерелий по часовой стрелке и поток браслетов — в противоположном направлении.
Итак, мы видим, что можно по праву говорить о круговом обмене кула, о кольце или окружности
движения товаров (ср. карту V). Все деревни этого кольца занимают друг относительно друга строго
определенное положение, так что каждая из них всегда находится по отношению к другой или на
стороне браслетов, или на стороне ожерелий.
Теперь мы перейдем к имеющему огромное значение другому правилу кула. Как уже говорилось,
«браслеты и бусы из раковин всегда передвигаются по кругу в собственных соответствующих на-
109
правлениях, они никогда, ни при каких обстоятельствах, не возвращаются назад в неправильном
направлении. Также они никогда не задерживаются. На первый взгляд это может показаться почти
невероятным, но, тем не менее, это факт, что никто и никогда в течение длительного времени не
удерживает при себе ценности кула. В действительности на всей территории Тробрианских островов
едва ли найдется один или два особенно изысканных браслета и ожерелья из раковин, которыми
постоянно владеют как фамильными драгоценностями и которые составляют особый отдельный класс
предметов, раз и навсегда исключенных из сделок кула. Следовательно, «собственность» в кула
является совершенно специфической экономической категорией. Человек, участвующий в кула,
никогда не удерживает при себе никакого предмета дольше, чем, скажем, на год или два. Но даже и в
этом случае он рискует прослыть скрягой, и некоторые районы обладали плохой репутацией
«медлительных» или «трудных» в обмене кула. С другой стороны, через руки каждого человека на
протяжении всей его жизни проходит огромное количество товаров, что давало ему испытывать
радость временного обладания от того, что ему на какое-то время доверили эту вещь. Это обладание
почти никогда не вынуждает его пользоваться этими вещами, и на временном владельце лежит
обязанность вскоре передать их дальше тому или иному из партнеров. Однако и временное обладание
наделяет его немалой известностью: это позволяет ему показывать эту вещь, рассказывать о том, как он
ее получил, и думать о том, кому бы ее передать. И все это составляет одну из самых любимых тем
разговоров и сплетен, в которых постоянно обсуждаются подвиги и доблести вождей и простых членов
племени в кула»3. Таким образом, каждый предмет движется только в одном направлении, никогда не
возвращается назад, никогда не прекращает своего движения навечно, а период его обращения
составляет, как правило, от двух до десяти лет.
Эта особенность кула — самая, может быть, замечательная, поскольку она создает новый тип
собственности, делая два предмета кула неким особым классом. Теперь мы можем вернуться к тому
сравнению, которое было проведено между ваигу'а (киривинскими драгоценностями) и европейскими
фамильными ценностями. Это сравнение в одном пункте хромает: для европейских предметов этого
рода постоянная собственность, длительная связь с наследственным достоинством, рангом или
семейством является одной из их главных черт. В этом предметы кула от фамильных ценностей
отличаются, но зато напоминают другой вид ценных вещей - то есть трофеев, знаков превосходства и
спортивных кубков, которые победившая сторона (будь то группа или отдельный человек) удерживает
у себя лишь некоторое время. Хотя эти вещи только доверяются их временным владельцам, хотя ими
никогда не пользуются сколько-нибудь утилитарно, однако их недолгие обладатели испытывают
особое удовольствие от самого факта обладания ими, от того, что имели право обладать ими. И здесь
НО
мы тоже имеем дело не только с поверхностным и внешним сходством, но во многом и с подобным же
отношением, которому благоприятствовали схожие социальные условия. Сходство простирается так
далеко, что и в случае кула также имеется элемент гордости своими заслугами - элемент, являющийся
главной составной частью того удовольствия, которое испытывает человек или группа людей, обладая
трофеем. Успех в кула приписывается особой индивидуальной силе, вызываемой прежде всего магией,
и этим люди очень гордятся. И опять-таки все сообщество гордится особенно красивым трофеем кула,
доставшимся одному из его членов.
Все названные до сих пор правила (если смотреть на них с индивидуальной точки зрения)
ограничивают как социальный диапазон и направление сделок, так и время обладания предметами. Но
если смотреть на них с точки зрения их совокупного эффекта, то они формируют общий контур кула,
придавая ей характер двояким образом замкнутого круга. Теперь же следует сказать несколько слов и
природе каждой индивидуальной сделки — в той мере, в какой речь идет о ее коммерческой
технологии. Здесь также действуют строго определенные правила.
Главным принципом, лежащим в основе правил реального обмена, является то, что кула состоит в
принесении церемониального дара, который по истечении некоторого времени должен быть возмещен
равноценным ответным даром, что обычно происходит через несколько часов или даже минут, хотя
иногда интервал длится до года или дольше4. Однако обмен этот никогда не совершается из рук в руки
так, чтобы эквивалентность двух предметов обсуждалась, была предметом торга и расчета. При
совершении кула строго соблюдается и высоко ценится этикет. Туземцы четко разграничивают кула и
обычный обменный торг, который у них широко распространен, о котором они имеют четкое
представление, пользуясь для его обозначения особым термином (гимвали по-киривински). Зачастую,
критикуя неправильный, слишком поспешный или недостойный способ проведения обмена кула, они
говорят: «Он проводит свой обмен кула, как если бы это был гимвали».
Второй очень важный принцип состоит в том, что установление эквивалентной ценности отдаваемого
взамен подарка предоставлено дарителю, и по принуждению она не определяется. От партнера, по-
лучившего дар кула, ожидают, что он оплатит его честно и в полной мере, то есть за полученное им
хорошее ожерелье он отдаст такой же хороший браслет или наоборот. Очень красивая вещь должна
быть заменена одной равноценной вещью, а не несколькими менее ценными, хотя можно давать и
промежуточные дары для того, чтобы отметить время, предшествующее реальной расплате.
111
Если предмет, которым отдаривают взамен, не эквивалентен, то его получатель будет разочарован и
даже рассердится, но он не может требовать непосредственного возмещения ущерба, не может за-
ставлять партнера или завершать всю сделку. Каковы же тогда те силы, которые заставляют партнеров
подчиняться правилам обмена? Здесь мы подошли к очень важной особенности отношения туземцев к
богатству и ценности. Великая ошибка, состоящая в приписывании дикарю чисто экономической
природы, могла бы нас привести к совершенно ложному выводу о том, что «страсть приобретения,
нежелание нести убытки или отдавать является фундаментальным и первичным элементом отношения
человека к богатству. У первобытного человека эта первичная черта выступает в ее простейшей и
наиболее чистой форме. «Захвати и никогда не выпускай из рук» — вот руководящий принцип его
жизни»5. Принципиальная ошибка такого рассуждения заключается в том, что предполагается, будто
«первобытный человек» (в том виде, в каком он представлен современным дикарем) не затронут (по
крайней мере, в экономической сфере) никакими соглашениями и социальными ограничениями. В
действительности же все обстоит совсем наоборот. Хотя, как и всякое человеческое существо,
участвующий в кула абориген тоже любит чем-то обладать (и, следовательно, мечтает приобретать и
боится терять), однако социальный кодекс правил, регулирующий получение и отда-вание, сдерживает
естественную склонность к приобретательству.
Этот социальный кодекс (в том виде, в каком мы его наблюдаем у туземцев кула) в то же время отнюдь
не ослабляет естественного стремления к обладанию; напротив, он гласит, что обладание является
источником величия и что богатство является необходимым атрибутом социального ранга и признаком
личного достоинства. Однако важным является то, что обладать для туземца значит отдавать — и в
этом туземцы существенно отличаются от нас. От человека, обладающего какой-то вещью, естественно
ожидают, что он ею поделится, что он ее передаст дальше, а самого себя он будет считать лишь
доверенным лицом и дарителем. А чем выше ранг, тем существенней и обязанности. От вождя
естественно будут ожидать того, что он поделится пищей с каждым чужаком, с гостем, даже если это и
лентяй с другого конца деревни. От него ждут, что он поделится всяким орехом бетеля или табаком, —
всем, что у него есть. Так что человеку высокого ранга придется прятать все излишки тех вещей,
которыми ему хотелось бы в дальнейшем воспользоваться самому. На востоке Новой Гвинеи большим
успехом среди важных особ пользовались изготовляемые на Тробрианских островах специальные
трехслойные большие корзины, поскольку в ее нижних отсеках можно было прятать свои маленькие
сокровища. Следовательно, главным признаком могущества является богатство, а главным признаком
богатства является щедрость. Скупость же и впрямь является наиболее презираемым пороком и тем
единственным качеством, нравственная оценка которого не подлежит сомнению, тогда как щедрость -
это для них сама суть добра.
112
Это моральное предписание и вытекающий из него обычай щедрости, если их соблюдают чисто
внешне и понимают ошибочно, несут ответственность за другую широко распространенную ложную
концепцию «первобытного коммунизма дикарей». Эта концепция, равно как и диаметрально
противоположная выдумка об алчном и безжалостно грубом туземце, ошибочна, что станет достаточно
ясным в последующих главах.
Итак, основной принцип морального кодекса туземцев в этом пункте вынуждает их участвовать в
сделках кула честно, причем чем значительнее тот или иной человек, тем больше ему хочется блеснуть
своей щедростью. «Noblesse oblige» — такова в действительности та социальная норма, которая
регулирует поведение туземцев. Это не значит, что люди всегда довольны и что там у них не случается
споров по поводу сделок, что они не возмущаются и даже не враждуют. Понятно, что, как бы ни хотел
человек подарить что-то равнозначное полученному подарку, он может и не иметь возможности
сделать это. Кроме того, поскольку там всегда существует жестокая конкуренция за право считаться
самым щедрым, то человек, который получил меньше, чем отдал, не будет скрывать своего
неудовольствия, но будет хвалиться своей щедростью, сравнивая ее со скупостью партнера; другой же
этому возмутится и... вот уже готова вспыхнуть ссора. Однако очень важно понять, что реально здесь
никто не торгуется и не стремится лишить партнера положенной ему доли. Отдающий так же, как и
принимающий (хотя и по другим причинам), стремится к тому, чтобы дар был щедрым. Здесь
существенно еще и то, что человек, который честен и щедр в сделках кула, соберет больше богатств,
чем скупец.
В основаниях всех сделок кула лежат два основных принципа. Во-первых, кула — это дар,
возмещаемый по прошествии некоторого времени встречным даром, а не есть обмен товарами; и во-
вторых, определение эквивалентности предоставлено дарящему: его нельзя заставить принять то или
иное решение; здесь нельзя ни торговаться, ни отказываться от сделки. Конкретное описание того, как
эти сделки происходят, даст нам достаточное, хотя и предварительное представление об этом.
«Допустим, что я, человек из Синакета, владею парой больших браслетов. В мою деревню прибывает
заморская экспедиция с Добу, острова архипелага д'Антркасто. Дунув в раковину, я беру пару моих
браслетов и вручаю их моему заморскому партнеру, произнося при этом примерно следующее: «Это
вага (дар, открывающий обмен), и в свое время ты мне подаришь за него большое соулава (ожерелье)!»
На следующий год, во время моего посещения деревни партнера, он либо будет обладать равноценным
ожерельем и подарит мне его в качестве йотиле (ответного дара), либо у него не будет такого
ожерелья, которое было бы достаточно хорошим для того, чтобы отплатить за мой прежний дар. В
этом случае он даст мне маленькое ожерелье, очевидно неравноценное моему дару, — даст мне его в
качестве баси (проме-
113
жуточного дара). Это означает, что главный дар должен быть возмещен при случае в будущем, а баси
был дан мне в залог доверия, хотя и он, в свою очередь, должен быть своевременно возмещен мною по-
дарком в виде маленького браслета. Окончательный дар, который я получу по завершении всей сделки,
будет называться куду (завершающий дар) — в противоположность баси» (op. cit, р.99).
Хотя при заключении сделок кула совершенно запрещено торговаться, однако существуют
установленные обычаем и отрегулированные способы добиваться части ваигу'а, которым, как известно,
обладает партнер того или иного человека. Это делается путем дарения так называемых
побудительных даров, имеющих несколько разновидностей. «Если мне, жителю Синакета, случилось
обладать парой браслетов, качество которых выше обычного, то молва об этом быстро расходится,
поскольку надо помнить, что у каждого из первоклассных браслетов и ожерелий имеется свое
собственное имя и история, и, поскольку они обращаются вокруг большого кольца кула, все они очень
хорошо известны, и их появление в данном районе всегда порождает сенсацию. Теперь все мои парт-
неры - как из заморских районов, так и из ближайших окрестностей — состязаются за честь принять
именно эту мою вещь, а те, которым уж очень хочется ее заполучить, будут задабривать меня покала
(приношениями) и карибуту (побудительными дарами). Покала состоят, как правило, из свиней,
особенно красивых бананов, ямса и таро, карибуту же обладают большей ценностью: это
драгоценности, лезвия больших каменных топоров (они называются беку) или ковши для извести из
китовой кости» (op. cit., p. 100). Дальнейшие сложности, связанные с оплатой этих побудительных
даров, а также сопряженные с этим технические выражения, мы рассмотрим позднее в главе IV.
VI
Я перечислил главные правила кула так, чтобы этого было достаточно для ее предварительного
определения. Теперь же нам необходимо сказать о связанных с кула действиях и о ее вторичных
аспектах. Если мы понимаем, что иногда этот обмен должен проводиться между теми районами,
которые отделены друг от друга опасными морями, причем множество людей должны переплывать их
на парусных лодках, придерживаясь при этом установленных сроков, то нам сразу же станет ясно, что
такого рода экспедиции требуют значительных приготовлений. Многие такие предварительные
действия тесно связаны с кула. Таковы, в частности, строительство лодок, подготовка снаряжения,
обеспечение провиантом, установление дат и социальная организация экспедиции. Все это является
для кула вспомогательным и выполняется ради нее, образуя нечто взаимосвязанное, и потому при
описании кула мы должны учитывать все эти предварительные действия. Детальный рассказ о
строительстве лодки, о сопутствующих этому церемониях, о сопровождающих его магических
обрядах, о спуске на воду и
114
пробном рейсе, о связанных с этим обычаях, сопровождающих подготовку снаряжения, — все это
будет детально описано в нескольких последующих главах.
Другой важной задачей, неразрывно связанной с кула, является аспект вторичного обмена товарами.
Из путешествия в далекие края, природные ресурсы которых были неизвестны на родине, мореходы
кула всякий раз возвращаются на лодках, доверху нагруженных этими вещами - трофеями экспедиции.
И опять же для того, чтобы иметь возможность преподнести подарки партнеру, каждая отплывающая
за море лодка везет груз таких вещей, о которых известно, что о них больше всего мечтают в заморских
районах. Часть из них передается партнерам в форме подарков, но значительная их часть берется для
того, чтобы заплатить ими за вещи, которые нужны дома. Иногда путешествующие туземцы исследуют
природные запасы заморских стран сами. Так, например, жители Синакета ныряют за раковинами
спондилуса в лагуне Санароа, а добу ловят рыбу на южных оконечностях Тробрианских островов. Этот
вторичный обмен еще больше усложняется тем обстоятельством, что такие большие центры кула, как,
например, Синакета, не отличаются успехами в тех ремеслах, которые особенно ценны для добу.
Поэтому жители Синакета вначале должны запастись всем необходимым сами, добыв это в деревнях
Кубома в центральной части острова, что они и делают во время менее значительных предварительных
торговых экспедиций, предшествующих кула. Как и строительство лодок, этот вторичный обмен будет
детально описываться ниже: здесь же мы только упомянем о нем.
И все-таки здесь вспомогательные и сопутствующие действия должны быть представлены как в их
взаимных отношениях, так и в отношении к основной сделке. Как о строительстве лодки, так и об
обычной торговле мы говорили как о вторичных или вспомогательных действиях по отношению к
собственно кула. Это требует комментария. Считая, что и то, и другое по своему значению подчинено
обмену кула, я вовсе не собирался высказывать широкие философские соображения или собственные
взгляды на относительную ценность этих предприятий с точки зрения некоей социальной телеологии.
Ведь и в самом деле ясно, что если посмотреть на эти действия извне, как это делают социологи-
компаративисты, и оценить их реальную пользу, то торговля и строительство лодок покажутся нам
действительно важными, тогда как обмен кула покажется нам всего лишь косвенным стимулом,
побуждающим туземцев к мореплаванию и торговле. Однако здесь меня интересует не социологичес-
кое, а чисто этнографическое описание, и если я и даю тот или иной социологический анализ, то он
абсолютно необходим для того, чтобы избежать недоразумений и определить понятия6.
Определяя кула в качестве первичного и первостепенного действия, а все остальные — в качестве
вторичных, я имею в виду, что эта иерархия вытекает из самих институтов. Изучая поведение тузем-
115
цев и все обсуждаемые обычаи, мы видим, что главной - во всех отношениях - целью является обмен
кула: сроки устанавливаются и социальная организация определяется не относительно обычной тор-
говли, но относительно обмена кула. Большой церемониальный пир перед началом экспедиции
посвящен кула; заключительная церемония оценки и подсчета трофеев относится к кула, а не к тем
предметам, которые были получены путем торгового обмена. И, наконец, магия, являющаяся одним из
главных факторов всей процедуры, относится исключительно к кула, что касается даже и части тех
магических обрядов, которые совершаются над лодкой. Некоторые обряды всего этого цикла
совершаются ради самой по себе лодки, другие же — ради кула. Лодки всегда строятся в
непосредственной связи с экспедициями кула. Все это, конечно, станет действительно очевидным и
убедительным после того, как я дам детальное описание. Однако в данном случае было необходимо
определить правильную перспективу отношения между главным обменом кула и обычной торговлей.
Понятно, что не только те многие из соседних племен, которые ничего не знают о кула, тоже строят
лодки и совершают далекие и смелые торговые путешествия, но даже и в пределах кольца кула (на-
пример, на Тробрианах) есть несколько таких деревень, которые не участвуют в кула, но, однако,
обладают лодками и ведут оживленную заморскую торговлю. Однако там, где осуществляется кула, ей
подчинены все остальные вспомогательные виды деятельности, а строительство лодок и обычная
торговля являются по отношению к ней вспомогательными. Это выражается как самой природой
института и всеми подготовительными действиями, с одной стороны, так и поведением и
непосредственными высказываниями туземцев - с другой.
кула (а я надеюсь, что читатель получает о ней все более и более полное представление) - это большой
и сложный институт, каким бы малозначительным ни казалось его ядро. Для туземцев он представляет
один из самых важных жизненных интересов, и в этом своем качестве он обладает церемониальным
характером и окружен магией. Можно легко представить, что драгоценности могли бы переходить из
рук в руки без каких-либо церемоний или ритуалов, но в обмене кула этого не бывает никогда. Даже и
тогда, когда иногда в заморскую экспедицию отправляются маленькие экипажи из одной или двух
лодок, привозя домой ваигу 'а, — даже и тогда соблюдаются определенные табу и сохраняются
предписываемые обычаем традиции отправления, плавания и возвращения; даже и самая маленькая,
состоящая из одной лодки, экспедиция является имеющим некое значение племенным событием, о
котором знают и говорят во всем районе. Однако характерной является такая экспедиция, в которой
принимает участие значительное количество лодок, по-особому организованных и представляющих
собой нечто единое. Здесь происходят пиршества, распределение продуктов и другие общественные
церемонии; здесь имеется один лидер или капитан экспедиции, и здесь соблюдаются разнооб-
116
разные правила в добавление к обычным табу и предписаниям, связанным с кула.
Церемониальный характер обмена кула тесно связан с другим его аспектом - с магией. «Вера в
эффективность магии преобладает в кула, как и во многих других племенных действиях аборигенов.
Магические обряды должны совершаться над мореходным судном во время его постройки для того,
чтобы сделать его быстрым, устойчивым и надежным; магия совершается также над судном и для того,
чтобы обеспечить ему удачу в кула. Другая система магических обрядов совершается ради
предотвращения опасностей плавания. Третьей магической системой, связанной с морскими
путешествиями, является собственно магия кула, которую называют мвасила. Она состоит из
многочисленных обрядов и заклинаний, причем все они непосредственно воздействуют на сознание
(нанола) партнера и делают его податливым, легко управляемым и готовым дарить подарки кула» (ор.
cit., p. 100).
Ясно, что столь тесно связанный с магическими и церемониальными элементами институт, как кула, не
только покоится на мощном фундаменте традиции, но и окружен многими легендами. «Существует
богатая мифология кула, в которой присутствуют сказания о тех давних временах, когда мифические
предки совершали далекие и рискованные морские путешествия. Благодаря своему знанию магии они
умели избегать опасностей, побеждать врагов, преодолевать препятствия и своими деяниями создали
много таких прецедентов, которым теперь, согласно племенным обычаям, надлежит строго следовать.
Однако их значение для потомков главным образом заключается в том, что посредством их была
передана магия, что сделало кула возможной для последующих поколений» (op. cit., p. 100).
В некоторых районах, к которым, однако, тробрианцы не принадлежат, кула связана еще и с траурными
торжествами, называемыми со'и. Эта связь интересна и важна, о чем будет рассказано в главе XX.
В больших экспедициях кула участвует много аборигенов - все жители целого района. Однако те
географические пределы, которыми ограничен набор членов экспедиции, четко определены. На карте
V «мы видим ряд кругов, каждый из которых представляет одну социологическую единицу, которую
мы назовем сообществом кула. Сообщество кула состоит из одной или нескольких деревень, жители
которых совместно отправляются в большие заморские экспедиции и участвуют в сделках кула как
единое целое, сообща совершают магические обряды, имеют общих лидеров и обмениваются
драгоценностями в границах одной и той же внешней и внутренней социальной сферы. Таким образом,
кула состоит, во-первых, из маленьких внутренних сделок, совершаемых в границах сообщества кула
или смежных сообществ и, во-вторых, из больших заморских экспедиций, во время которых
происходит обмен вещами между двумя разделенными морем сообществами. В первом случае мы
имеем дело с хроническим, постоянным перетеканием предметов из одной дерев-
117
ни в другую или даже в пределах одной и той же деревни. Во втором случае вся совокупность
драгоценностей, число которых иногда достигает более тысячи предметов одновременно,
обменивается в ходе одной огромной сделки, или, точнее говоря, в ходе многочисленных сделок,
совершающихся одновременно» (op. cit., p. 101). «Торговля кула состоит из серии таких периодических
заморских экспедиций, которыми соединяют воедино разные группы островов, и благодаря которым
ежегодно из одного района в другой перевозятся большие количества ваигу 'а и совершается
вспомогательная торговля. Эта торговля продолжается, товарами пользуются, однако ваигу'а — брасле-
ты и ожерелья — ходят и ходят по кругу кула» (op. cit., p. 105).
В этой главе было дано краткое, суммарное определение кула. Я перечислил одну за одной все ее
самые заметные черты и правила в том виде, в каком они запечатлены в туземных обычаях, повериях и
поведении. Это было необходимо для того, чтобы дать общее представление об институте прежде, чем
перейти к детальному описанию его действия. Однако никакое краткое определение не может дать чи-
тателю полное представление о человеческом социальном институте. Для этого необходимо конкретно
объяснить его действие, познакомить читателя с людьми, показать, как они поступают на каждом пос-
ледующем этапе, и описать все актуальные проявления тех общих правил, которые были представлены
абстрактно.
Как уже было сказано выше, обмен кула происходит двояким образом: во-первых, это большие
заморские экспедиции, во время которых одновременно перевозятся более или менее значительные ко-
личества ценностей. Помимо этого существует и обмен в границах одного острова, когда предметы
кула переходят из рук в руки, часто меняя своих обладателей прежде, чем передвинуться на несколько
миль вперед.
Большие заморские экспедиции являются наиболее зрелищной частью кула. А еще они содержат
гораздо больше публичных церемоний, магических обрядов и установленных обычаев. Они, понятное
дело, требуют гораздо более существенной подготовки и предварительных действий. Поэтому мне
придется говорить о заморских экспедициях кула гораздо больше, чем о внутреннем обмене.
Поскольку связанные с кула обычаи и поверия изучались в основном на Бойова, то есть на
Тробрианских островах, и с точки зрения жителей Бойова, то первым делом я опишу типичный ход
заморской экспедиции в то виде, в котором она готовится, организуется и отправляется с Тробрианских
островов. Мы начнем с описания постройки лодки, потом перейдем к церемониальному спуску лодки
на воду и визитам, связанным с формальным показом лодки, затем мы изберем сообщество Синакета и
последуем за туземцами во время одной из их заморских экспедиций, которую мы опишем в подроб-
ностях. Она послужит нам примером типичной экспедиции кула в дальние страны. Затем будет указано
на те особенности, которыми подобные экспедиции могут отличаться от других ответвлений кула,
118
для чего я опишу экспедицию, отправляющуюся с Добу, а также экспедицию из Киривина на Китава.
Рассказ о внугриостровном обмене кула на Тробрианских островах, о некоторых связанных с ним формах торговли и других ответвлениях дополнит этот отчет.
В следующей главе я перейду к описанию предварительных стадий кула на Тробрианских островах начиная с описания лодок.


Примечания
1 Говоря о «расхожих взглядах», я имею в виду те, которые можно найти и в учебниках, и в тех замечаниях, которые рассыпаны в экономической и этнографической литературе. Строго говоря, экономики редко когда касаются как в теоретических работах по этнологии, так и в отчетах о полевой работе. Этот пробел был восполнен мною в статье «Первобытная экономика», опубликованной в «Economic Journal» (март 1921).
Лучший анализ проблемы первобытной экономики содержится, несмотря на многочисленные недостатки, в работе К. Бюхера «Индустриальная эволюция» (переведена на английский в 1901 г.). Однако его взгляды на
первобытную торговлю неадекватны. В соответствии со своим общим представлением о том, что у дикарей нет национальной экономики, автор утверждает, что всякое распространение товаров среди туземцев происходит внеэкономическими средствами, то есть грабежом, посредством дани и даров. Представленные в этой книге
факты со взглядами Бюхера несовместимы. Да он и не мог бы их отстаивать, если ему было бы известно принадлежащее Бартону описание хири (содержится в книге Зелигмана «Меланезийцы»).
Обзор исследований первобытной экономики (по ходу дела показывающий, как мало у нас хороших, серьезных работ в этой сфере) можно найти в книге: Kopper W. Die Ethnologische Wirtschaftsforschung // Anthropos. 1915-1916, X—XI, S. 611—651 и 971—1079. Эта статья очень полезна в той ее части, где автор суммирует взгляды других исследователей.
2 Профессор Зелигман (op. cit., p. 93) утверждает, что браслеты тоеа, как их называет племя Моту, обмениваются в районе начиная от округа Порт Мор-сби вплоть до залива Папуа на западе. Среди племен моту и коита около Порт Морсби они ценятся очень высоко. Их цена достигает тридцати фунтов, то есть значительно больше, чем за эти же вещи платят массим.
3 Эта и последующие цитаты взяты из моей предварительной статьи о кула, опубликованной в журнале «Man» (июль 1920 г., статья № 51, с. 100).
4 Чтобы избежать упрека в непоследовательности (в том, что словом «церемониальный» я пользуюсь неточно), я попытаюсь дать краткое определение этому понятию. Будем называть действие церемониальным, если оно является: 1) публичным; 2) исполняемым при соблюдении определенных формальностей; 3) если оно имеет
социальный, религиозный или магический смысл и влечет за собой обязательства.
5 Это не какое-то вымышленное представление о том, каким могло бы быть ошибочное мнение, поскольку я мог бы привести несколько реальных примеров, доказывающих то, что подобные мнения уже высказывались, но здесь я не подвергаю критике существующие теории первобытной экономики; я не хочу перегружать эту главу цитатами.
6 Было бы, пожалуй, излишне подчеркивать, что все вопросы, связанные с происхождением, развитием или историей институтов, были решительно исключены из этой работы. Смешивание умозрительных или гипотетических взглядов с описанием фактов является, по моему убеждению, непростительным нарушением правил этнографического метода.
Ċ
Dmitro Sternin,
12 сент. 2011 г., 10:08
Comments