(2010) Кассета

ТАК НАГЛО: КАССЕТА



- Где она? – спросил таможенник.

- Кто ОНА? – ответил я вопросом в недоумении. Я и так был на нервах, а тут ещё этот афро-американец с его непонятным акцентом заставил меня усомниться в моём знании английского языка.

- Вот ЭТА ОНА! – раздражённо объяснил офицер, тыкая своим жирным пальцем в мой загранпаспорт. – Где Кир Ветер?

- Я и есть Кир Ветер

- Но тут женщина на фотографии... – задумался таможенник, но уже начал представлять себе меня без бороды, и немного расслабился. – Не поймёшь вас, русских, имена странные. Кир ведь может быть и мужским и женским именем, да?

- Ну вообще то, женский вариант будет Кира.

- Нормально... хорошо... – он уже спокойно досмотрел мой паспорт. – Цель визита, Мистер Ветер? Дела или отдых?

- Отдых.

- Добро пожаловать в США. Ваш виза заканчивается 21 Ноября. Ваш обратный билет – 20 Августа. Не забывайте об этом.

- Спасибо.

Поневоле я улыбнулся, уже повернувшись к нему спиной. Год назад, до моей бороды, меня ещё путали с девушкой, как спереди так и сзади. Не подумайте, я никогда не пользовался косметикой, и не делал ничего особенного со своей одеждой и волосами... Но та пара джинсов Райфл, которую я купил на стыренные у отца доллары, оказалась как раз в обтяжку к моей попе, и оная, облачённая в сии джинсы почему то напоминала мужикам женскую задницу. К тому же мне говорили, что у меня ангельский Рафаэльский облик и улыбка, чем всегда меня вгоняли в краску. Я краснел по любому поводу, и девушек постарше это умиляло, и они меня считали пережитком старого Есенинского романтизма, а факт, что я к тому же и писал стихи о любви только добавлял моему образу определённую утончённость.

Это, впрочем, отнюдь не гарантировало успех у женщин, ибо в 18 лет бабо-образные пареньки не так желанны как брутальные 18-летние мачо мужчинки, у которых в голове были далеко не стихи.

* * *
«С этой бородкой ты так похож на Христа» - говорила Лина, подставляя моё лицо под лучи полуденного солнца, заглянувшего в комнату в очередной полдень, который мы провели не на лекциях а в помятой и далеко не свежей постели. – «Когда солнце светит тебе в глаза, они светятся неземным светом. В эти моменты я понимаю как сильно я тебя люблю, Кирюш...»

* * *
Я видел Элину только вчера, хотя технически – сегодня, но, казалось, я не видел её уже целую вечность.

* * *
Она стояла перед зеркалом, наводила марафет на лице, в небрежно полу-расстёгнутой белой рубашке (не моей ли?) и джинсах, с незастёгнутой ширинкой. Сквозь её простенькие трикотажные трусики торчали её нежные лобковые волоски. Её курносые груди игриво манили меня, как и её курносый носик. Мы улыбнулись, мы занялись любовью тот последний раз, но я буду помнить точно будет ли этот раз хорошим, плохим, или сравним с чем-то ещё. Теперь же мы одевались. Она собиралась с нами в аэропорт...

* * *
После получасового ожидания объявили номер ленты для получения багажа, и я нашёл свою кладь – лёгкий чемодан с летними вещами, электро-самовар в подарок Семаковым, и саксофон, который я осмелился сдать в багаж, как буд-то это не 4-тысячный французский Сельмер, а ленинградский металлолом. Я заметил ребят с рейса, и обменялся с ними широкими американскими улыбками...

* * *
... Она провожала меня в Шереметьево, с братом и отцом. На лицах у всех троих не было никаких эмоций. А ведь это были люди, воистину любящие меня. «Неужели я для них так мало значу, неужели они не понимают, что я могу уехать навсегда и НИКОГДА не вернуться?. Если они меня любят, почему я этого не чувствую?...» Я чувствовал горечь слёз на щеках, и я был рад, что мои слёзы не увидит...

* * *
Семаковы договорились с их дальними родичами Розенбергами, что те меня встретят в JFK и возьмут к себе переночевать. Мой рейс в Даллас отправлялся только на следующее утро. Сразу после выхода из терминала я увидел Розенбергов с тетрадным листом с надписью «КИР». Они мне устало улыбнулись, не по-американски, а по-старому по-советски. Розенберги были в США сравнительно недавно, но совершенно естественно для себя косили под американцев, с трудом фильтровали речь чтобы не употреблять английские слова, и мои попытки разговаривать с их пятилетней дочерью по-английски их искренне умиляли. Они везли меня на своём авто, всем семейством, ибо было воскресенье, которое в Америке принято проводить всей семьёй, и половину которого, как я теперь понимаю, я у них бесстыдно отобрал. Я сидел на заднем сиденье, озирался по сторонам. Мне всё было ново, увлекательно и интересно.

«А это Subway? А в каком районе Нью-Йорка мы находимся сейчас? А почему на вашей улице так много негров? А сколько стоит такая большая бутылка холодного чая? А такая упаковка мороженного? А это ничего ,что вы заплатили за пиццу? Я ведь могу за себя заплатить...»
Розенберги улыбались в ответ, теперь не по-русски, а уже с умилением и по-американски.

* * *
... Элина спросила меня что в моей новой красной книжке. Я ответил, что это будет моим дневником путешествий. На самом деле и дневник, и наброски стихов, были в красной книжке уже с января... Записи были не для её глаз, но она, узнав, что книжка поедет в Америку со мной, записала на последней страничке список вещей, которые я привезу ей из путешествия. Бедная девочка, ведь я тогда уже знал, что не вернусь, а она – тешила себя надеждой, что я вернусь к ней, и всё у нас станет, как было когда-то давно, до её измены... Я слишком её любил, чтобы сказать ей тогда правду.

- Я напишу по-английски, что бы ты запомнил как это всё называется... «Много трусиков, Много духов, Много косметики...» – Она смеялась, искренне и весело, но в её глазах я прочёл «Я знаю. Знаю, что ты не вернёшься»....

* * *
Следующим утром Розенберги посадили меня к частнику и тот за двадцатку отвёз меня назад в Аэропорт JFK, откуда я улетел в Техас.

* * *
– Я тебе записала плёнку на твоей Легенде

- Плёнку? Кассету?

- Это письмо. Звуковое. Сейчас это модно.

- Я послушаю тогда его прямо сейчас.

- Нет, не надо. Послушай его только тогда, когда тебе будет по настоящему плохо, и ты вспомнишь обо мне. Ведь ты будешь по мне скучать?... Ты мне будешь писать?

- Куда?

- Не знаю... Сюда в общагу? Может к родителям в Мурманск? Они перешлют.

- По идее, всего два месяца меня не будет.

- По идее дольше мы не были друг без друга... А если ты вдруг решишь задержатся на 6 месяцев то истечения визы... Напишешь мне?

- Да, напишу...

* * *
Семаковы были рады меня видеть после трёх лет разлуки, они взяли меня с собой в трёхдневный отпуск к Дню Независимости, и даже устроили на временную работу за наличные через пару недель. В сентябре начались занятия в Университете, меня прослушали несколько педагогов, даже выслушал декан на моём ломанном английском, и мне дали программу, с которой я должен был ознакомиться, дабы квалифицироваться для официального «перевода» в их ВУЗ. Я узнал когда будет следующий тест TOЕFL, и даже успел за него заплатить. Потом выяснилось, что времени между тестом и оформления документов в ВУЗ не хватит до истечения визы, и мне придётся вернуться в Москву. Из консы меня к тому времени уже отчислили за неявку, и, возвращаться мне уже было некуда... Разве что в военкомат.

Я сидел на заднем дворе ресторанчика, в который меня устроили Семаковы. Я уже сказал хозяевам, что я ухожу, и теперь я просто лениво отрабатывал остаток смены, ожидая следующего автобуса, который с двумя пересадками и за полтора часа отвезёт меня назад к Семаковым. Курил уже вторую сигарету. Достал блокнот, записал несколько новых идей, и засунул блокнот назад в рюкзак. Заметил там кассету. Посмотрел на неё, и решил, что слушать её мне ещё не время. Я часто вертел в руках эту кассету с письмом Элины. Я уже написал ей несколько писем, на которые не получал ответов. Я посвятил ей десятки стихов, в которых моя любовь к ней становилась только больше и сильней, но моя любовь начинала к тому времени блекнуть, как впрочем и мои воспоминания о её знойном теле, бархатных губах, и жёстких негнущихся волосах со случайной ранней сединой....

Кассету я так и и не послушал, как и не уехал я назад в Москву, как рекомендовали мне Семаковы, а подался в Нью-Йорк, где мой бывший однокурсник и собутыльник Воробьёв снимал квартиру со своим старшим братом.

* * *
... Знаешь, мне никогда не было ни с кем так хорошо, как с тобой... И никогда не будет. – Я зажёг сигарету и протянул ей, зажигая свою. Она курила всегда нервно, зажимая фильтр в зубах. У меня всегда было ощущение, что секс как и сигарета, никогда не удовлетворял её полностью, но моя интуиция не давала мне никаких намёков на то ЧТО я могу с ней делать лучше. А ведь постель для неё была очень важна...

«Когда-нибудь я стану для неё идеальным любовником... когда-нибудь ей не будет стыдно за меня, за мою провинциальность, робость и женственность... тогда она больше никогда не уйдёт...»

Мне не с кем было её сравнить. Она была у меня первой. Авантюра на одну ночь с ней, попытка потерять девственность до отъезда из страны, превратилась в год любви и интимных отношений, граничащих с круглосуточной исповедью. Я не могу её винить в измене (или в изменах), ведь я для неё был так неопытен, как и был слишком многим с другой стороны.

Я был уверен, что когда-нибудь с кем-то мне наверняка будет лучше, чей сейчас с ней. Я заблуждался. Она – нет...

* * *
Благодаря Воробьёву я познакомился с Ходаковскими, которые стали моей приёмной семьёй в США. Такой близости как с ними у меня не было с Семаковыми никогда. Ходаковские и их взрослые женатые дети были творческими людьми, у них были прекрасные праздники, капустники, и благодаря им я перезнакомился с огромной кучей творческого народу. Я не чувствовал себя больше чужим... вернее чувствовал, но не так сильно.

Я чувствовал что могу быть с ними самим собой, ибо они понимали мою сущность, часто называя по-девичьи Кирой, и обращаясь со мной ласково как с девушкой, что меня вовсе не злило, ибо они это делали искренне и любя. Я понимаю, что на самом деле, это были лучшие друзья, какие были у меня когда-либо, но наверное тогда я этого как раз этого не понимал. Может поэтому я с ними через несколько лет потерял связь и ограничивался только новогодними открытками? Что нас разлучает с лучшими друзьями? Расстояния, социум, уровень жизни или сама жизнь?

От Воробьёвых в Бруклине я сьехал через пол-года. Переехал в Квинс, где тоже на долго не задержался. И вернулся назад в Бруклин, где впервые оказался в квартире сам, без соседа, хоть и в полуподвале.
К тому времени уже прошло два года. Мне было одиноко. Мне было плохо. В один из пустых незаполненных никем и ничем воскресений я взял свой новый карманный кассетник, вставил в него решительно запыленную кассету, и пошёл пешком в сторону залива, рядом с которым была моя квартира.

* * *
«- Здравствуй, Кир. Я знаю, что тебе не нравится, когда я называю тебя так официально. Я хочу сказать тебе, что я знаю, что ты не приедешь. Не приедешь не потому что ты не хочешь вернуться, а потому что ты не хочешь больше меня в своей жизни.
(пауза, слёзы, и всхлипы)

Я уже третий раз переписываю эту плёнку, но решила больше не терзать себя, и оставить как есть, без пауз и купюр....

Ты знаешь, ведь ты не сможешь без меня... если ты будешь в Москве... а ты ведь непременно будешь в Москве... А я не смогу без тебя. Океан между нами – это единственное, что сможет нас удержать друг от друга.

Прости меня, если сможешь.

Я знаю, что совершила глупость. Я была пьяна, но это мне не будет оправданием. Я помню всё. Ты прав, что не хочешь меня больше, хотя после года с тобой, после года вместе... Ты прекрасно знаешь что мы созданы друг для друга. Иначе это было бы нелепостью и издевательством со стороны судьбы.

Я знаю, что ты не вернёшься, но не верю, и прошу тебя - вернись! Я люблю тебя, и если я тебе раньше это так мало говорила, то в этом - моя вина. Я хочу что бы ты знал, как сильно я тебя люблю, мой Кир!...
(звуки рыданий)

Я ведь знаю, что ты любишь меня, знаю. Ты мне никогда не должен был этого говорить, хотя говорил ты это мне так часто... В твоём взгляде, в твоём каждом стихотворении и в твоём каждом касании – была твоя любовь, и я ею пренебрегла. Прости меня.... Вернись... Если ещё не поздно, или если ты ещё можешь...

Не забывай своего Лисёнка, мой Принц... Вернись...»

Я шёл по пустынной улице к заливу, по моему лицу ручьями текли слёзы... Я выл. Не на луну, как это делала она в редкие ночи полнолуний и полуночных игр, а на блеклое весеннее небо, в котором не было не надежды, не любви, ни человеческого тепла.

В тот день я перестал писать стихи. А если не в тот, то где-то рядом. Я вообще всё это очень плохо помню – с тех пор прошло очень много лет, женщин и аватаров.

Наверное, где-то в моих ящиках памяти со старыми вещами, стихами и нотной бумагой, где-то по-прежнему пылиться эта кассета. Я надеюсь, что если я захочу её послушать... дослушать... ибо я не смог в прошлый раз себя заставить дослушать её до конца... она просто не будет играть... Плёнка рассыпется от старости, запутается на ролике кассетника, и станет негодной, как и мои далёкие воспоминания о далёкой юности, в которой я ещё умел любить, писать и жить.

КОНЕЦ.
Май 1-15, 2010г

Comments