Главная‎ > ‎2013‎ > ‎

Январь

С. Макарова, Из литературы – в жизнь…

Отправлено 25 янв. 2013 г., 1:31 пользователем Iharo Ahanero

(Слово редактора) 
Мне уже не раз приходилось выступать по проблеме молодежного чтения. По этой, на мой взгляд, серьезнейшей проблеме. И я готова обращаться к ней вновь и вновь, но беда в том, что выступления и всяческие обсуждения молодежного чтения неизменно заканчиваются одним выводом – сегодня хуже, чем вчера: читают еще меньше, адресуют юношеству свои книги еще меньшее число авторов. И еще меньше тиражи книг нужных и полезных нашим детям. Зато литературы разрушающей, содержание которой – пагуба для нашего общего будущего, меньше не становится.
Как-то на одной из творческих встреч московская критикесса Ксения Молдавская призналась, что обратилась с вопросом к издателям: «Зачем и для кого они выпускают подобную «литературу»?» На что получила откровенный ответ: «Для тупого провинциального быдла». Как говорится, без комментариев. Хочу только процитировать Герцена, утверждавшего, что «цинизм выражений всегда выражает циничную душу». А разве можно допускать людей с циничной душой работать для юношества?..
Молодость – это не просто возраст, это сильнейшая жизненная энергия, от того, в каком направлении движется эта энергия, зависят судьбы страны и мира. Недавно, возвращаясь из командировки, я услышала: «А вы не обратили внимание на парня, что помогал разгружать книги? Он уже четыре раза пытался покончить с собой…» Честно говоря, мальчишку я запомнила по сутулой фигуре, черным внимательным глазам, но, конечно, я и не предполагала, что в двадцать с небольшим лет он – потенциальный самоубийца. Я попыталась представить, почему такое происходит с ним? Он здоров, у него есть родители, друзья. Он живет на берегу самого синего Черного моря, что для многих – олицетворение праздника жизни. И у него все впереди!
…А что впереди? Какие цели у наших детей? Об этом не надо долго думать. Посмотрите на рекламу. Уж ее-то дети читают, потому что невозможно ходить по городу с закрытыми глазами. И главное слово в ней – КУПИ! Каким способом ты достанешь деньги – неважно. Но если у тебя нет средств – ты лох.
Сердобольная мамаша, пережив ужас сыновних суицидов, чтоб хоть как-то спасти дитя, предлагает ему вино. Пусть пьяный – но живой. Тема пьянства, кстати, очень и очень позиционируется в литературе, СМИ и телевидении. (Вот цитата из недавнего КВНа: «В полнолуние пьяные выпускницы раздеваются донага». Мило, не правда ли? А вы, дорогие родители двадцатилетних чад, могли бы представить такую фразу, взятую из центрального эфира, в своей юности?)
И вот у меня вопрос: «За что молодому парню можно зацепиться в жизни? Что ныне главенствует в наших реалиях и в нашем искусстве?» Гедонизм. Ради наслаждений не стыдно предать и продать, ради удовольствия и развлечения можно все – полная свобода.
И главная цель современных авторов – напугать или рассмешить читателя. Карикатурой на пафосное искусство трагедии является ныне бульварный детектив. С хеппиэндом или нет, для школьников или домохозяек, но имитируемые им эпизодические акты, бездумно вырванные из окружающих нас реалий, – шарлатанство в чистом виде. Это только более-менее умненькие, вроде акуниных и донцовых, подрумянивают обездушенных героев авторской иронией. А остальные – страшно надувают щеки и пугающе закатывают глаза.
Детективами сегодня кормят, кажется, и младенцев… Весь ужас в том, что младенцы все чаще фигурируют в криминальных сводках как объекты насилия. Вы думаете, нет связи между тотальным засильем детективщины и ужасающими преступлениями среди молодежи?
А как расцвели у нас пародии, комедии. Ирония.... Кстати, знают ли идеологи сегодняшней власти, что ироничность (злорадство), разрастающаяся в массовой культуре вследствие перехода с метонимической (причинной) стратегии построения произведений искусства на метафорическую (формалистскую), губительна не столько для отдельных потребителей, сколько для общества в целом? Для государства. Чем? Да атомизацией личности – отрешенностью каждого от всех. Не зря же мудрые правители взашей гнали из своих владений скоморохов и, более того, лично писали «Действа о трех юношах в пещи огненной». Ведь ось трагедии – герой, идущий на жертву «за други своя», а центр комедии – пройдоха, приватизирующий соседское.
И, как по-вашему, есть связь между атомизацией личности и эпидемией самоубийств? Издревле героем легенды становился тот, кто оказывался впереди других: был сильнее всех, как Геракл; проникал в суть вещей, как Сократ, исследовал тайны природы, как Ньютон и Ломоносов, служил Родине, как Евпатий Коловрат. Героями становились те, кто умел преданно и беззаветно любить, дружить. Судьбы героев являлись частью духовного мира нации, влияли на чувства и судьбы людей. Лишение же народа идеалов и героев, достойных подражания, превращает нацию в скопище себялюбов, увязанных лишь равным глотательным рефлексом.
Несомненно, книги, адресованные нашим детям и молодежи, не должны являть собой лишь очередной изощренный концепт, призванный ошеломлять, поражать, удивлять, пугать или смешить. Литература не может и не должна отрешиться от роли учительства, учебника жизни, из которого вырастали бы, вступали в жизнь достойные граждане, люди чести и совести, ответственные перед своей страной и своими близкими.
Вспомните Бунина, справедливо утверждавшего, что все общественные процессы начинаются у нас сначала в литературе, а потом уже перекочевывают в жизненные реалии. Поэтому, пока в нашу литературу, в наше искусство не вернутся истинные Герои, мы не сможем наладить жизнь в стране.

Светлана Макарова

Г. Соловьев, Лейтмотив судьбы, проверенный жизнью

Отправлено 25 янв. 2013 г., 1:28 пользователем Iharo Ahanero

Начну издалека. В конце 80-х уже ушедшего века редакция литературно-художественного альманаха «Кубань», с которым я тогда сотрудничал, находилась под одной крышей с краснодарской краевой писательской организацией. О, этот Дом творческих союзов на Коммунаров, 59!..О, эти милые времена!.. Впрочем, воспоминания не о них, а о людях того времени. Точнее, о тогдашнем литконсультанте Союза писателей Александре Дмитриевиче Мартыновском. Среди блеска славы неизменно куда-то спешащих вершить великие дела Лихоносова, Знаменского или Стрыгина не сразу заметишь этого домовито-неторопливого человека. Что мы тогда о нем знали? Ну, работал главным инженером совхоза. В конце 50-х начал торить свою писательскую судьбу с публикации стихов в «Адыгейской правде», потом печатал свои рассказы в краснодарских газетах, в альманахе «Кубань»... Как характеризовал мне его для служебных контактов тогдашний заместитель главреда «Кубани» Петр Придиус: «Александр Дмитриевич – хороший человек и хозяйственник». 
Тут вот какое лирическое отступление. Писатели-поэты приходят в мир со своими песнями и сказаниями о жизни и зачастую уходят, так и не открыв своего настоящего лица. То, что мы обычно знаем о писателях, говорит нам больше об их литературном родстве, но очень мало, или почти ничего – об их так называемой «писательской сущности». Эта последняя от нас скрыта и, главным образом, потому, что скрытым от нас является творческий процесс писателя. Недаром Александр Блок писал: «Писатель – растение многолетнее... путь развития может представляться прямым только в перспективе, следуя же за писателем по всем этапам пути, не ощущаешь этой прямизны и неуклонности, вследствие постоянных остановок и искривлений». Вот и попробуем не только увидеть, но и всмотреться в ретроспективу творческого пути Александра Дмитриевича Мартыновского, встречающего ныне свое 75-летие.
Не все сразу складывалось в его писательской судьбе. Была критика первых произведений, но обойденным вниманием он не был. Те, кто знаком с его творчеством долго, кто знал его произведения хорошо, отмечали уже в ранней повести «Трудное поле» чувство сопричастности ко всему, что происходило рядом. Колорит родных мест стал главным героем его повести, он высвечивала и характер автора, и характеры персонажей, столь дорогих ему. Рассказчик не поучает, помня, что читатель не терпит поучений, но мягко и неназойливо, почти незаметно для него подводит к основам человеческого бытия – к отзывчивости, самоотверженности, любви к ближнему и выражению себя в открытых поступках, к постепенному осознанию конечной истины, что для подлинной свободы и счастья, для утешительного существования человеку необходимо больше отдавать, чем брать. Кто-то еще осуждал «некую шероховатость языка повествования», но никто не осмеливался уже обвинять автора в неискренности или прилизанности жизненных коллизий.
Потом, через годы, но именно об этом коллега Мартыновского по писательскому цеху Евгений Нестеренко скажет: «Для меня Александр Мартыновский – человек из нашей крестьянской семьи, из гущи народной. И пишет о том, чем живет народ, о чем душа болит народная, и о чем прекрасном ей мечтается, несмотря ни на что...»
В конце 80-х, когда по стране с победными фанфарами шла перестройка (позже народом метко переименованная в катастройку), Александр Дмитриевич Мартыновский издает свой сатирический роман «Спираль». Нет, конечно, это произведение не стало карбонарским призывом изжить политическое рукоблудие чиновничества, но это были честные слова человека и писателя, пытающегося осмыслить происходящее. Именно в это время устами литературной критики Мартыновский получает звание «мастера гротеска», которое подтверждает в 1992-м криминально-фантастическим романом «Оборотни». Стороны жизни, о которых повествует роман, действительно, на грани фантастичного.
А поступки многих героев книги и криминальны, и фантастичны одновременно. Автор чуть-чуть заглядывает вперед, он как бы предупреждает, что в ближайшем будущем события в обществе могут развиваться так, а могут даже превзойти показанное. Увы, многое из этих фантасмагорических химер действительно стало реальностью сегодняшних дней России. Но скажу прямо, мне милее бытоописания Мартыновского другого плана. Потому как вторым Зощенко стать архитрудно, а потерять свой голос и свою тему просто.
Главное в Александре Дмитриевиче Мартыновском, как сказал кто-то из коллег, – он писатель русский. С этим не поспоришь – и дело, понятно, не в графе «национальность». Дело в мироощущении жизненных связей. Из каждой судьбы, из каждой ситуации писатель Мартыновский пытается вынести свой урок, который затем добрым словом звучит в его книгах.
Вот, к примеру, одна из любимых мной книжек прозы Александра Дмитриевича – сборник рассказов «Последняя осень». Я читатель лирической прозы достаточно искушенный, но эти повествования смогли многое открыть мне по-новому. Вот уж действительно готов – обеими руками! – присоединиться к мнению Виктора Логинова, отзывавшегося о Мартыновском так: «Я хорошо завидую этому писателю, обладателю богатейшего запаса жизненных наблюдений. Мне кажется, он неисчерпаем...»
Действительно, однажды человека посещает чувство, что он – лишь небольшое звено в цепи сменяющих друг друга поколений; он с особой остротой начинает ощущать длину пройденного пути и его краткость, сжатость перед лицом вечности, ибо впереди – еще больший, бесконечный путь. Путь, где стирается граница между вчера, сегодня и завтра. Вот такие мысли зародились в моем сознании после знакомства со сборником «Последняя осень», а читатель произведений подобной направленности я, повторюсь, достаточно искушенный.
В русской литературе нередок и поиск какой-то счастливой страны, местечка «где душе и сердцу вольно и хорошо». Это, быть может, что-то оставленное в далеком детстве, в прошлом, либо вообще недостижимое. Мне кажется, образ такой страны у нас где-то на уровне национального менталитета. Но эта страна всегда не здесь, не рядом. Недавно изданный сборник прозы «Вечерняя рапсодия», за который Александру Мартыновскому в 2012 году была присуждена премия имени А. Д. Знаменского, на мой взгляд, весьма удачная попытка воссоздать образ такой страны в текущей действительности, в режиме реального времени (хотя есть в ней и ностальгические нотки). Попытка очень убедительная, ощущения от нее светлые и радостные.
И тем удивительнее (действительно, удивительнее) для меня было некое признание невозможности достижения такой гармонии. Признание того, что воплотившееся чудо по факту оборачивается оболочкой, прячущей другой, потерянный мир. Пока я не знаю, как к этому относиться. Так ли это? Такая концовка для меня явилась неким шоком, что, впрочем, и является лучшим результатом от прочтения произведения.
Как-то на одном из недавних наших писательских собраний я спросил Александра Дмитриевича, что его побуждает к творчеству. Вопрос, как говорится, был штампованно-традиционным, а вот ответ, пожалуй, заслуживает импровизированной цитаты: «Долг памяти. Памяти о тех, кто, не подозревая, учил мудрости жить среди людей и для людей».
И, как говорится, напоследок. Пожелаем же юбиляру взять с собой в завтра все то богатство, которое еще остается скрытым в его душе и сердце. Тут не удержусь, чтобы не процитировать мудрого Гоголя. Николай Васильевич, по понятным причинам не зная Александра Дмитриевича, как-то прозорливо подметил: «Еще не исчерпались его силы и не иссяк источник вдохновения...
Еще остаются загадкой мысли, которые зреют в глубине его и готовы вырваться на поверхность. Еще не отразилась вполне многосторонняя полнота ума его, которая заключена в тайниках его сознания... Еще в руде дорогие металлы, из которых выкуется иная, сильная речь».

Георгий Соловьев

А. Мамаенко, Просто научись слушать

Отправлено 25 янв. 2013 г., 0:59 пользователем Iharo Ahanero   [ обновлено 30 янв. 2013 г., 0:29 ]

(Предновогодняя фантазия)
Ерема сидел на тесной кухоньке типовой пятиэтажки, и грустил. День не задался с самого утра. А началось все с того, что задолго до рассвета за стенкой оглушительно грохнуло и раскатилось горохом, выдергивая из сладкой дремы. Ну где это видано, чтобы в такую рань, да еще под самый Новый год, ремонты устраивать? Ладно бы только это, так ведь нет… Когда разбуженный Ерема сердито прошлепал на кухню, чтобы соорудить чайку себе и бабушке Савельевне, оказалось, что газовая плита превратилась в могильную. Точнее сказать, стала памятником самой себе. Ладно, Ерема смекалистый, догадался налить воды в чайник, и кипятильник сунуть. Так и здесь все наперекосяк пошло – блестящий пузан разобиделся на такое обращение, да и плюнул в Ерему струей крутого кипятка. Благо, он вовремя отскочить успел. «Как раньше хорошо-то было, до переезда…» – думал Ерема, подперев мохнатым кулачком морщинистую щеку. До того, как Савельевна согласилась на уговоры внуков, живущих в городе, и оборотистых мужичков из строительной компании, суливших бабуле все, что только могла нарисовать их небогатая фантазия - златые горы; шаланды, полные кефали; рай в шалаше… Короче, взяли Савельевну под микитки, да и переселили в 24 часа из уютного домика, увитого виноградными лозами и обсаженного яблонями, в эту хрущебу. Да чего уж там – в элитных коттеджах тож люди-человеки жить будут, воздух предгорный вдыхать-выдыхать, водичкой родниковой наслаждаться. А Савельевне зато память осталась – сундучок с фотографиями, патефон с музыкой, да он – Еремушка-батюшка. Домовой, то есть.
За стеной снова грохнуло и задребезжало. Ерема аж подпрыгнул на стуле. Совести у них нету, что ли? Что ж за люди такие беспокойные в этом тереме-теремке живут?... Через секунду на площадке между квартирой Савельевны и источником шума уже сидел и задумчиво умывался серый котишка. Закончив утренний туалет, он уверенно двинулся в открытую соседскую дверь. В клубах известковой пыли сидели двое смуглых мужчин. «Вот я тебе и говорю» – продолжая мысль, обратился совсем еще мальчишка к старшему – «ее отец мне сказал: и думать забудь. Файзулла, пока у тебя за душой ни гроша, не видать тебе Суман, как солнца в ненастный день. И нет мне дела до того, что ты аспирант и даже, возможно, будущий нобелевский лауреат. Построишь дом, чтобы было куда молодую жену привести, тогда думать буду». Старший, Эшонкул, хлопнул товарища по плечу: «Не расстраивайся, друг. Знаешь поверье – когда юноша слышит звуки карная, значит скоро будет его свадьба. Сыграю я тебе на карнае, вспомню молодость. Я ведь не работяга, а музыкант, вообще-то. Даже в джаз-бенде когда-то играл, еще до развала Союза…». Эшонкул вскинул перфоратор к лицу, так, как если бы это была труба-карнай, улыбнулся, и вдруг увидел серого кота, внимательно следящего за ними из дверного проема. «Ого, да у нас дорогой гость. Проходи, не стесняйся». Ерема (а это был он) неторопливо прошествовал в комнату. И тут случилось неожиданное.
В квартиру, запнувшись о ведро с известкой, ворвался… Терминатор. Точнее, тот, кто очень сильно хотел быть похож на Терминатора, и для пущего сходства даже зимой не снимал солнцезащитные очки. Короче говоря, участковый уполномоченный Петр Степанов собственной персоной. «Всем стоять! Не двигаться! Полиция!». Ошарашенные рабочие подняли руки, выпущенный от неожиданности Эшонкулом перфоратор грохнулся об пол. «Нелегалы?» - прищурившись, протянул Степанов. – «Ну все, кранты вам, ребята. Сейчас оформим протокол, сообщим в миграционную, и – гуд бай». Тут участковый заметил кота, сидевшего на задних лапах, картинно заложив передние за голову. «Это еще что такое? Устроили притон, понимаешь. И тебя в Душанбе вышлем, не сомневайся!». Ерема почесал лапкой за ухом и улыбнулся: «Не кипятись, начальник. Нашел, чем напугать. У меня в Душанбе троюродный дядька живет, с удовольствием к нему наведаюсь. Да еще на казенный-то счет. Только некогда мне по заграницам раскатывать. Бабушке Савельевне кто помогать будет, а?». Терминатор от удивления отскочил в сторону, запнулся о перфоратор и осел на пол. Таджики замерли с открытыми ртами. «Эх, вы. Что, никогда говорящего кота не видели? Под Новый год и не такое случается». «Галлюцинация хвостатая… Ты еще скажи, что и Дед Мороз существует…» «А как же… И не существует, а живет». «Вот еще. Если бы он на самом деле жил, исполнил бы мое самое заветное желание. Я уже двадцать лет жду…». «Эх люди, люди… Вы сами строите свою судьбу. И никакой на свете волшебник вам в этом ни помешать, ни помочь не сможет…. А Дед Мороз твое желание исполнил, только ты этого не заметил». «Глупостей не говори. Ничего ты не знаешь». «Еще как знаю. Ты с десяти лет каждый Новый год загадываешь, чтобы твой отец вернулся, так?» «Откуда ты…? Ну, допустим». «Так он вернулся. Только ты его не замечать, ни знать не хочешь. Ты ведь Николаич, верно? А помнишь, Николаич, дядю Колю-бомжа, который в подвале от тебя прячется?... У которого мошенники квартиру отобрали?». Степанов взвился, словно не Ерему, а его кипятком ошпарило, и кинулся прочь из комнаты. Работяги молча переглянулись. Ерема замурчал и изобразил пушистым хвостом знак вопроса. «Ну что, убедились, что чудеса в нашей жизни еще происходят? Файзулла, беги на почту, там тебя телеграмма дожидается. Согласился отец отдать за тебя Суман. Подумал, и решил, что зять-физик – это не самая худшая перспектива для дочки. Главное, чтобы коллайдер в дом не притащил… И тебя, Эшонкул, ждет хорошая новость – мама идет на поправку и ансамбль ваш снова собирается вместе. Будешь здесь на гастролях – пригласительный для нас с Савельевной не забудь. А я пока загляну к соседям вашим, которые участкового вызвали. Хоть на законопослушных граждан полюбуюсь». С этими словами Ерема растворился в воздухе.
В соседней квартире было тихо и как-то скучно. Чрезмерно пышная обстановка наводила на мысли о том, что в такое образцово-показательное жилище хорошо водить экскурсии. Рядом с блестящей, модерново украшенной елкой, всхлипывал маленький мальчуган с перевязанной ногой. «Что случилось, малыш?» - Ерема потерся спинкой о колени мальчика. «Я на хоккее ногу подвернул. Папа на переговоры уехал, с партнерами общаться. Мама в салон красоты ушла. А Светка, нянька, на дискотеку сбежала и пригрозила еще, что если расскажу кому, уши пообдирает. А я один боюсь оставаться…» «Так ведь ты и не один. Смотри, сколько вокруг разного и интересного. Если ты научишься слушать, то поймешь, что все вещи – живые и могут рассказать тебе очень много». «Котик, а можно попросить, чтобы Дедушка Мороз не дарил мне новую приставку?» «Можно… А чего ты хочешь?» «Я хочу, чтобы мама и папа не ссорились» «Хорошо, я скажу Дедушке, чтобы он помирил твоих родных». В замке заклацал ключ и тяжелые шаги заставили мальчика вздрогнуть. «Папа приехал…». Вошедший в комнату крепкий мужчина недовольно поморщился. «Что это еще за новости? Почему один сидишь?». Увидев Ерему, мужчина брезгливо скривил губы. «Это еще что? Сколько раз говорено – не тащи в дом всякую дрянь. То птицу подбитую притащит, то щенка драного, то вот это… Хоть санэпидстанцию вызывай». Он схватил Ерему за шкирку и мельком заглянул ему в глаза. По лицу мужчины пробежала судорога. Ему внезапно почудилось, что в этих спокойных, внимательных зеленых глазах, как звезда на дне колодца, плеснуло его прошлое. Рука медленно опустилась и разжалась, возвращая Ереме свободу. «Пушок… Но ведь я давным-давно похоронил тебя там, под кустом сирени. Знаешь, как я тогда плакал… А потом уехал в город, занялся бизнесом, женился. И совсем забыл, что когда-то был маленьким и умел дружить, не требуя ничего взамен…». Ерема улыбнулся. «Я не умер. Просто всегда наступает такое время, когда нужно уходить. Из дома, из чьей-то жизни, из собственного тела… Но, даже уходя, мы все равно остаемся. Помнишь, как бабушка Вера учила тебя слушать деревья? Как, засыпая, ты вслушивался в шепот листьев за окном? Я всегда был и буду с тобой, только вспомни, какой ты – настоящий…» Мужчина медленно перевел взгляд на окно, за которым кружились в танце хрупкие снежинки. Внезапная улыбка озарила его лицо. «Сынок, собирайся. Сейчас заберем маму из салона и поедем». «Куда, папа?». «Как куда? К бабушке с дедушкой, конечно. Ведь скоро Новый год, а мы так давно с ними не виделись». «Ура» – воскликнул малыш и побежал собирать вещи. «Вот видишь, когда ты настоящий, ты можешь творить чудеса» - тихо проговорил Ерема и, медленно теряя очертания, растворился в воздухе.
Когда Ерема вернулся домой, на их тесной кухоньке было жарко и многолюдно. Бабушка Савельевна не могла нарадоваться на внезапных помощников. Дядя Коля починил плиту и довольный чайник, сияя боками, теперь не фыркал кипятком, а тихонько и уютно посвистывал. Петр, уже без темных очков, молча сидел рядом с отцом, ни о чем не спрашивал, а просто держал его за руку, как когда-то. Савельевна поставила патефон, и голос из прошлого чуть хрипловато запел о любви, о добре и дружбе, о том, что всегда рядом и чего всем так не хватает. Звезды, вплетенные в морозный узор на стекле, подмигивали кому-то невидимому. За окном проносились огоньки машин, люди торопились встретить праздничную ночь со своими близкими и друзьями. Файзулла и Эшонкул в соседней комнате наряжали искусственную елку. Бабушке Савельевне всегда было жаль настоящие деревца, особенно когда, после окончания праздников, их сиротливые вереницы обреченно выстраивались у мусорных баков. А искусственная лесная красавица, ни в чем не уступающая своим натуральным сестрам, каждый год радовала Савельевну и Ерему. Приближался Новый год.
Ерема вглядывался в снежную кутерьму за окном, подперев голову мохнатым кулачком, и думал о людях. О том, что они все – хорошие, просто иногда не знают, или забывают об этом. Только нужно научиться слышать… Звезды согласно кивали домовому и смеялись звонкими серебристыми голосами. Снег укутывал город белым пушистым одеялом, и город становился похож на письмо с добрыми искренними словами, отправленное из прошлого в будущее. Так мама сворачивает малышу одеяло конвертиком, перед тем, как спеть колыбельную песню.
В ту новогоднюю ночь жители дома увидели один и тот же сон. Как по искрящейся звездной дороге навстречу к ним идет высокий седобородый старик с удивительно ясными молодыми глазами, а за ним, отряхивая лапки от мягкого глубокого снега, бежит серый кот.

Анна Мамаенко

1-3 of 3