Главная‎ > ‎2012‎ > ‎

Октябрь

П. Придиус, Поэт-невидимка и др. рассказы

Отправлено 24 окт. 2012 г., 6:27 пользователем Iharo Ahanero   [ обновлено 24 окт. 2012 г., 6:28 ]

Архив
К 65-летию Краснодарской писательской организации

Поэт-невидимка

На мой звонок в Новороссийск поэту Сеитумеру Эминову ответила его супруга Диляра: «А он у вас в Краснодаре, в военном госпитале... Да уже с неделю... Мы тут волнуемся...»
В госпитале у сестринского поста девушки удивились: «Поэт из Новороссийска, говорите? Никаких поэтов у нас, извините, нету».
Стали листать книгу записей.
- Есть вот грузчик из Новороссийска, тоже, кстати, Эминов. Вас это устраивает?.. Тогда пройдите прямо по коридору, слева 409-я палата».
Аксакал Сейтумер, с которым мы дружим уже лет двадцать пять, был крайне удивлен: «Откуда узнали, что я здесь? Я же наказал своим: не говорить никому...»
В свои 80 с «хвостиком» он никогда не жаловался, а тут, премного смущаясь, признался: «Да все ничего, все нормально. Только вот сердечко что-то пошаливает, легкие хрипят, да голова чего-то кружится... А так все хорошо!..»
Хм, «хорошо»... Из палаты мы вышли на балкон, чтоб не мешать соседям, спрашиваю: «А почему «грузчик», а не поэт?..» - «А так, знаете, я больше вижу и слышу. Чтоб не выделяться. Меня и в Новороссийске многие знают как рабочего...»
По национальности крымский татарин, Сеитумер Гафарович Эминов с лихвой хлебнул горя, выпавшего на долю его народа. В тельняшке морского десантника он защищал Севастополь, храбро сражался на Малой Земле, освобождал Тамань, Керчь и опять же Севастополь. Его отмечали в приказах, награждали, пока однажды не пришли за ним особисты с секретным предписанием. Храбрый воин, коммунист, орденоносец прямо с фронта под охраной проследовал теплушкой в Узбекистан, куда уже были сосланы все его соплеменники. А после реабилитации крымских татар Эминов поселился на жительство в Новороссийске. Своими руками построил (из камня и на камне) двухэтажный дом-теремок, вместе с обаятельной Дилярой воспитал двух красавиц дочерей - Бингуль («Тысяча роз») и Витану («Родина»), написал два десятка поэтических книг, отмеченных светлым талантом. Эминов на сегодня редкий поэт, в творчестве которого органично сочетаются любовная лирика, гражданский пафос и извечная философия. Его книги не залеживаются, их читают, передавая из рук в руки.
Бывают забавные случаи. В какой-нибудь бригаде заходит речь о книге Эминова - хвалят, цитируют, радуются, не подозревая при этом, что их плотник (был и сторожем, и грузчиком, и бетонщиком...) и есть тот самый поэт Эминов. Был и совсем смешной курьез. Однажды новый сосед, с которым переговаривались через штакетник, согласился дать Сейтумеру (всего на одну ночь!) интересную книгу. Мотнулся в дом и вот, нате вам, читайте!.. Эминов еле сдержался: в его руках был сборник его собственных стихов «Опаленные волны». Наутро, как и условились, вернул книгу соседу. «Ну как, увлекла?» - поинтересовался тот. «Ничего, читать можно...» - с напускным равнодушием ответил Эминов. «Эх, ничего ты, соседушка, видно, не петришь в поэзии!..» - покачал головой сосед. «Да куда нам, кочегарам да плотникам...» - рассмеялся поэт-«невидимка».
Вот такой он был по жизни, мой старый друг Сейтумер Эминов, член Союза писателей СССР с 1969 года.



Феномен партизанского «батьки»

На Кубани этот маленький сухонький человек слыл легендой. И несмотря на то что в какие-то годы его однофамилец, тоже довольно именитый, был первым секретарем крайкома партии, при слове «Игнатов» многие невольно смекали: это, конечно, он, Петр Карпович, партизанский «батька», писатель...
...В юности Петру Игнатову не довелось шибко овладеть грамотой, но к началу войны он обитал уже в среде ученых, являясь заместителем директора института по... хозчасти. Смекалка, энергия, преданность делу рабочего класса всегда отличали Игнатова, и не случайно партия доверяла ему самые ответственные участки.
С наступлением фашистов на Кубань в августе 1943 года Петру Карповичу Игнатову было поручено сформировать партизанский отряд и укрыться в ближайших горах, что он мастерски и осуществил. В отряд ушла и его семья - жена и оба сына: 27-летний Евгений, обещавший стать большим ученым, и 17-летний отчаянный комсомолец Гений. Отряд Игнатовапостоянно держал в напряжении оккупантов, наносил им ощутимый урон. К сожалению, в момент одной диверсионной операции погибли оба сына Петра Карповича. Вскоре после освобождения Кубани братьям Игнатовым, Евгению и Гению, было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.
Теряя в ходе войны своих родных и близких, кубанцы все же с особым чувством сострадания относились к непоправимому горю Игнатовых. Но жизнь продолжалась. Петр Карпович был избран депутатом Верховного Совета СССР, он входил в состав городских и краевых партийных органов. Трогательно и волнующе проходили встречи с партизанским «батькой» в трудовых коллективах, школах, студенческих аудиториях.
Ошеломляющим событием в крае стал выход из печати «Записок партизана» Игнатова. Эти «Записки» тут же были переизданы в Москве, Киеве, Минске, Ташкенте, в ряде зарубежных стран. Они покоряли читателя своей неподдельной простотой, доверительностью, органичной готовностью советских людей к подвигу, а если потребуется, и к самопожертвованию.
Между тем за первой книгой у Петра Карповича выходит вторая, третья, четвертая... В том числе весьма объемная автобиографическая повесть «Жизнь простого человека».
Партизанский «батька» становится писателем. Он, кстати, был в числе тех четверых, которые полвека назад учреждали на Кубани писательскую организацию. Можно предположить, что его имидж, конечно же, весьма содействовал этому мероприятию.
Сам по себе незлобивый, общительный, с виду доверчивый, даже простоватый, Петр Карпович воспринимался коллегами с искренним уважением и одновременно с доброжелательной иронией. На писательских собраниях он якобы всегда просил слова первым после докладчика и неизменно задавал один и тот же сакраментальный вопрос: ну почему у нас никто не пишет белым стихом? По свидетельству близко знавших его, Петр Карпович был великолепный рассказчик, отменный говорун-выдумщик, но откровенно презирал чистый лист бумаги и ручку с пером. Написать фразу, а тем более две-три было для него сущей мукой. Но «профессия» обязывала!
Впервые Петра Карповича я увидел в клубе на Стромынке в Москве, когда он рассказывал нам, студентам, о своих сыновьях и о встрече с Михаилом Ивановичем Калининым. Помнится, не без гордости сообщил я тогда своим друзьям, что мы с Петром Карповичем земляки-кубанцы, более того, мне довелось голосовать за него на выборах в Верховный Совет. Выглядел в тот вечер Петр Карпович орлом. Не великим, не могучим, но все-таки орлом - зорким, немножко «петушистым»...
В ту пору мне и в голову не приходило, что настанет время, когда я буду почти каждодневно общаться с этим легендарным человеком, видеть не только его триумф, но и постепенное угасание.
Жил Петр Карпович в самом центре Краснодара, в двух шагах от крайкома партии. Было ему уже под девяносто. Ослабевший, видно, не только телом, он по утрам нес свою «вахту» у парадного крыльца крайкома, перехватывая выходящих из машин важных персон: «Иван Иванович, здравствуйте! Можно к вам?». Несведущие поначалу приглашали: «Можно, конечно, можно, дорогой Петр Карпович!» Он шоркал следом мелкими шажками в кабинет, усаживался в кожаное кресло и мог сидеть у ответработника целыми часами.
При моем появлении Петр Карпович обычно восклицал: «О-о, сынок, а я тебя как раз ищу. Пойдем ко мне домой. Пойдем, милок!»
Дома мы усаживались за журнальный столик, и пока племянница выставляла водку, коньяк, закуски, Петр Карпович всякий раз подсовывал мне списки 50-60 стран, где издавались его партизанские книги, и без умолку тараторил: «На-а, полюбуйся, как меня весь мир издает и читает».
Пил Петр Карпович рюмочкой-наперсточком, пил мало, да много ли ему, старику, надо было. Но когда я нетерпеливо поглядывал на часы, - рабочий-то день в самом разгаре! - Петр Карпович заученно повторял слова, слышанные мною много-много лет назад еще на Стромынке: «Ты что, спешишь? Но я же еще не говорил...»



Как делили Малую землю

Однажды в конце дня или, точнее, в начале ночи, уже «под занавес», позвонил наш идеолог и непривычно резким голосом скомандовал: «Зайдите!» Подумалось - опять обрадует «домашним заданием» на ночь, спросит, щуря выпуклый глаз: «Ничего с утра на ночь не планировал?.. Ну, тогда запиши, есть идея, надо ее хорошенько за ночь обдумать, а потом вместе решим, как действовать дальше...»
В кабинете секретаря крайкома я застал совершенно необычную, даже, можно сказать, странную сцену. Секретарь и писатель Георгий Соколов стояли друг против друга нахохлившимися петухами, лица у обоих красные - такими выскакивают из парной, оба изъяснялись громко, одновременно, как это бывает у прилавка. «Вам с Брежневым все можно, - негодовал писатель. - Средь бела дня грабите, ге-ро-и... Пороху не нюхали, а мемуары издаете, да еще на мелованной бумаге...» Секретарь пытался внушить ему простую истину: «Леонид Ильич - Генеральный секретарь, а ты кто? Неужели не понимаешь разницы?» - «Да пошли вы со своей разницей, временщики...» - выкрикнул Соколов и решительно направился к выходу, рассыпая как дробь уж совсем не писательские выражения.
Идеолог тоже не мог прийти в себя, возмущался, негодовал: «Вот тебе и Жора, романист-малоземелец... Ишь чего захотел - дай ему, хоть выроди, мелованной бумаги на книгу, как и Леониду Ильичу, а на газетной он, видишь ли, не желает печататься. Обнаглели, распустились,.. Тоже мне гении...»
Писателя Соколова я знал постольку поскольку, знал, что он малоземелец, что издал несколько книг о сражениях за Новороссийск, слышал, что остряк и добряк, легко сносит шутки над собой... В окололитературных кругах его называли не иначе как Жора, Жорж, Жора Соколов, а братья писатели, те возвели капитана второго ранга в адмиралы, но в какие? «Фальшиво-геленджикский адмирал», - незлобиво говорили прямо в глаза, имея в виду сразу два обстоятельства: и тихую бухту Фальшивый Геленджик - в противовес героической Цемесской, и морские сказы и байки кавторанга.
Не знал я только главного - героическую и трагическую эпопею Малой Земли первым в нашей литературе открыл непосредственный ее участник, командир разведки морских пехотинцев Георгий Соколов. Его книга так и называлась - «Малая Земля», она неоднократно переиздавалась, всякий раз пополняясь новыми событиями и именами. Не превознося достоинств этой повести, можно с определенностью признать: она нашла своего читателя, каждый ее тираж расходился целиком. И, когда готовилось очередное переиздание, нежданно-негаданно для автора, как, впрочем, и для миллионов читателей, вышли мемуары Леонида Ильича Брежнева. Родилась новая «Малая Земля»! А как быть с той, прежней «Малой Землей», изданной и многократно переизданной? Для нормальных людей это был вопрос... «Никаких вопросов! - успокоили сомневающихся чиновники от литературы. - Настоящая «Малая Земля» только эта, написанная нашим дорогим и горячо любимым...»
С тех пор известная повесть прозаика Георгия Соколова стала именоваться «Мы - с Малой Земли». Лишь много позже открылся мне смысл в гневе брошенных им слов: «Средь бела дня грабите, временщики...»
Будучи, по свидетельству коллег, простовато-хитроватым, Жора Соколов не стал бить горшки, как в тот раз в кабинете секретаря крайкома. Понервничал-понервничал и смирился, загадочно повторяя в ответ на сочувствие доброжелателей фразу: ничего, нас ждет Севастополь...
Так, слово в слово, он назовет впоследствии свой роман, плод десятилетнего труда, который выйдет в Москве пятью годами позже брежневской «Малой Земли» в издательстве «Советский писатель».
Не забыть той его радости и ребячьего восторга, когда, вручая дарственный экземпляр романа «Нас ждет Севастополь», Георгий Владимирович торопил меня: «Ты вот что, автограф потом, дома прочитаешь, ты на выходные данные глянь. Ну, глянь...»
На последней странице торопливо разбираю набранное нонпарелью: печатных листов - 41, тираж -100 тыс., печать - высокая, бумага - тип. № 1. «Н-да, - говорю, - удача, поздравляю». Он: «Ты про бумагу усек? Помнишь скандал у секретаря, что б ему...»
Приближалось семидесятилетие прозаика Георгия Соколова. По заведенной традиции намечался торжественный вечер - с похвальным словом воину и летописцу, товарищу и другу. Уже вовсю действовал юбилейный комитет, друзья (и недруги!) готовили приветственные речи, как вдруг в самый канун торжества юбиляр безапелляционно заявил: «Отставить! Никаких вечеров и речей! Наслушался на чужих, хватит лицемерия».
И с обычной хитрецой в голосе добавил: «Заготовленные тексты приберегите, пожалуйста, до моих похорон, там я все стерплю...»
Мрачноватый получился юмор, что тут скажешь, да Жора, видно, знал, что говорил.
Затаившийся в нем недуг проявлял себя все явственнее. Он ждал вызова от врачей из Москвы, а они медлили, он тем временем таял, как весенняя сосулька под стрехой, у всех на глазах. От семи пудов веса осталась едва половина - кожа да кости. Даже знакомые перестали узнавать, а он все не сдавался. Почти ежедневно добирался трамваем в Союз, заглядывал во все кабинеты, потешался над самим собой.
Одним весенним днем наговорил мне Георгий Соколов всяких шуток-прибауток, а уходя, огорошил: «Давай попрощаемся, больше не приду...» Я онемел. «Да-¬да, - бодро добавил он, - полундра трепаться не любит, на этой неделе помру».
Это было ужасно.
Соколов вызвал из Союза душеприказчика, попросил принять и опечатать рукописи: вот, дескать, что от меня осталось, - никому и ничего не должен... И через два дня скончался.
Всякая смерть некстати, эта - тем более, под День-то Победы...



Леонид Ильич - писатель?...

В те дни вся страна пела величальную дорогому Леониду Ильичу Брежневу за его «Малую Землю». Пела, конечно, устами своих лучших представителей-руководителей. Какими высочайшими эпитетами только не награждался талантливый, гениальный автор крохотной, но героической эпопеи! Все газеты, радио, телевидение с утра до ночи взахлеб рассказывали о «Малой Земле», о тех сражениях под Новороссийском, которые якобы и определили судьбоносный поворот в ходе всей войны. Масса разных инициатив рождалась на той крутой
литературно-общественной волне. Об одной такой инициативе, краешком коснувшейся лично меня, не могу не рассказать.
Как-то пожаловал в крайком партии писатель Василий Попов и прямо с порога пророкотал: «Я с ценной идеей...» Но прежде - о нем самом...
Василий Алексеевич отличался богатырским ростом и светлой, непорочной душой. Это был невероятный выдумщик и рассказчик, и что интересно - во всякой байке непосредственным участником был он сам. Одевался Попов несколько экстравагантно, говорил медленно, с расстановкой, размеренно покуривая трубку. «А что? - как бы удивлялся он сам себе. - Судьба меня изрядно побросала по странам и континентам. И вот, пожалуйста: этот берет у меня от Иосипа Броз Тито, китель с плеча Фиделя Кастро, трубка - от Хо Ши Мина, туфли — от самого Ататюрка...» Самое смешное, самое примечательное: Василий Алексеевич и сам по-детски верил в то, что говорил. Но его коллеги доподлинно знали лишь одно: сержант Попов в войну высаживался десантником в горах Югославии, так что Тито он, возможно, и видел, и даже допускали мысль, что берет действительно от него, то есть легендарный...
В силу своего общительного и уживчивого характера Попов являлся бессменным парторгом писателей. В этот раз он как раз и пожаловал в крайком как парторг, с ценной, по его словам, идеей. Но чтоб додуматься до такого...
«А знаете, зачем я пришел? - заинтриговал он меня. - Ни за что не догадаетесь...» В предвкушении чего-то необычного глаза его озорно сияли, рот озарился белыми зубами с двумя-тремя позолоченными фиксами.
«Ну что, не догадываетесь? - продолжал он испытывать мое терпение. - Эх вы, идеологи!.. Учитесь мыслить неординарно, творчески. Как мы, например...» Я взмолился: «Василий Алексеевич, дорогой, не томите душу...» «Вот что, - враз посерьезнел Попов. - Мы обсудили «Малую Землю» и решили принять Леонида Ильича в Союз писателей. Это моя идея, бюро поддерживает. Пришел посоветоваться. Боюсь, что нас могут опередить...» Я, признаться, от неожиданности онемел. Шутит он или серьезно? Может, надумал разыграть? На это он большой мастак. Я молчу, а он этак протяжно басит: «Ну-у-у?..»
Конечно, сейчас, десятилетия спустя, все это выглядит смешно, просто смешно, а тогда - извините... Согласиться с его «ценной идеей» было глупо, но и отвергнуть - риск, к тому же риск немалый... Пойдет трезвонить по всем кабинетам, а оттуда раздастся: «А подать-ка сюда Тяпкина-Ляпкина! Ты что ж это несешь отсебятину? А мнение крайкома...» и т. д. и т. п.
«Значит, говорите, принять в Союз? - наконец собрался я с духом. - И чтоб никто нас не опередил... Что ж, идея сама по себе хорошая, заслуживает внимания. Однако почему именно мы, кубанцы, должны воспользоваться этой привилегией? Ведь есть же еще Москва...» Попов будто ждал этого возражения. «Э-э-э, Москва, Москва... Малая Земля-то наша, кубанская. Значит, за нами и пальма первенства. Вы только подумайте, как поднимется престиж краевой писательской организации, если у нас на учете будет состоять Брежнев. По-ду-май-те!»
Пристально глядя в его лицо, замечаю в глазах нечто бесовское: нет, он все-таки не шутит, хотя истинную цену своей идее, возможно, и знает. Без тени иронии заявляю: «Конечно, вы можете принять Леонида Ильича в Союз, это ваше право, но подумали ли вы вот о чем: став членом вашей писательской организации, он, загруженный государственными, партийными, порой всемирными делами, вынужден будет систематически приезжать на ваши собрания. Этого ему еще не хватало!..»
Тут впору было нам обоим рассмеяться и по-хорошему разойтись: ну пошутили, отвели душу — и ладно, с кем не бывает. Нет же, мой гость продолжал упорно гнуть свое: «Подумаешь, невидаль какая -собрание! Да у нас сколько угодно таких, которые живут в Краснодаре, а на собрания годами не ходят. А потом: мы, в конце концов, можем и открепить, пусть становится на учет по месту жительства, в Москве, нам главное - не опоздать с приемом... - Василий Алексеевич, довольный, побарабанил пальцами по столешнице стола, за которым сидел, встал, одернул полы кителя с «плеча Фиделя Кастро» и по обычаю произнес: - Ладно, бувайте! Пойду «выше», может, там меня поймут...»
Пока Попов ходил по инстанциям, проталкивал свою «ценную идею», москвичи приняли Брежнева в Союз писателей СССР. Чего греха таить, мы, кубанцы, только облегченно вздохнули...


Как отвадили графомана

В наше время графомания, по-моему, уже сродни стихийному бедствию. Графоманы бродят косяками, объединяются в ассоциации, устраивают импровизированные похороны русской литературы. Избавиться от графомана порой почти невозможно: ты его в дверь, а он обратно через окно или дымоход: «А здоровэньки булы! Небось, не ждали?..» Особо опасен графоман, вооруженный дюжиной поэтических или прозаических сборников, выпущенных с помощью сердобольных меценатов.
И все-таки и графомана, оказывается, одолеть можно. На моей памяти в этом отношении довольно любопытный случай.
Некий прораб, могучий такой, напористый, буквально терроризировал редакции журналов и газет, местный Союз писателей, навязывал всем свои вирши. Жаловался этот «пиит» во все инстанции, включая ЦК, а поскольку наше гуманное государство ставило жалобу простого советского человека превыше всего на свете, то жалобщик наглел, ему все были обязаны... У нашего жалобщика-прораба логика была простая. «Почему, - спрашивал он, - Пушкина издают, а меня нет?» Или: «Стихи моей бездарной жены Варвары, рядовой письмоноски, все газеты публикуют, а вот мои назад возвращают. Почему? Где у нас справедливость?».
Обычно он переступал порог в позе победителя, надменный, самоуверенный. Откровенно говоря, его побаивались, избегали, даже прятались, чтобы не попасться на глаза. А он шел, как танк, напролом...
И вот однажды врывается ко мне уже совсем «другой» прораб-поэт - жалкий, растерянный, жестикулируя, надрывно кричит: «Кто посадил этого дурака в соседнем кабинете в качестве консультанта? Вы знаете, какой он допрос мне учинил? Ноги моей больше у вас не будет, так и знайте...» Налив ему стаканчик минералки из холодильника, я приоткрыл балконную дверь, как мог успокоил бедного сочинителя. Придя в себя, он стал рассказывать, что же произошло в соседнем кабинете. А произошло следующее (воспроизвожу диалог по магнитофонной записи).
- Я принес на отзыв свои стихи.
- Как ваша фамилия? А-а, помню-помню. Это ваша жена Варвара публикует свои стихи в газетах?
- Да, моя, а что?
- Хорошие стихи. Такую жену ценить и лелеять надо.
-А я не ценю, что ли?
- Конечно, нет.
- Как это?
- Да так. Если бы ценил, сам бросил бы писать.
- Почему это?
- Да потому, что жена пишет...
- Не понимаю: я?., она?., я?..
- Да что ж тут непонятного: нельзя, чтоб в одной семье два поэта было.
- Эт-т как же так?.. Где это записано, что двум поэтам в одной семье нельзя? Где записано?
- А вы, дорогой, сначала скажите, где записано, что можно?
- Не понимаю! Ничего не понимаю... Как же так?
- Тут и понимать нечего. Вы только вдумайтесь, сколько у нас в стране семей, где нет ни одного поэта. Вду-май-тесь!.. А вы хотите, чтоб было два...
- Два... Один... Что за чертовщина?
- Никакая не чертовщина, а стремление к социальной справедливости, ясно?
- Ничего не ясно.
- Нет, ясно! Два поэта в одной семье - это, в конце концов, роскошь, блажь, вызов окружающим, если хотите...
Схватив обеими руками пухлую папку со стихами, прораб пулей выскочил из кабинета.
Дежурил в тот день в Союзе писателей казачий поэт Иван Варавва. Талантливый. Мудрый. И слегка лукавый.

В. Ротов, Под знаменем Знаменского

Отправлено 24 окт. 2012 г., 6:21 пользователем Iharo Ahanero

Архив
К 65-летию Краснодарской писательской организации

Мы познакомились с Анатолием Дмитриевичем, когда он жил еще в Хадыженске. По какому-то делу я зашел в писательскую организацию (я был тогда в числе так называемого литактива), и там, в приемной, впервые воочию увидел Знаменского. До этого я знал его по книгам «Неиссякаемый пласт», «Ухтинская прорва»... Мы поздоровались с ним за руку. Он сказал мне: «Сейчас у нас бюро. Квартирный вопрос. Ты подожди меня, поговорим».
После бюро он заспешил на автобус. «Потом поговорим».
Потом я больше слышал о нем, нежели общался с ним. Слышал, что к нему ездят или даже ходят пешком писатели и начинающие. Одни, чтобы пообщаться с умным человеком, дру¬гие - заручиться его поддержкой. Говорили, что он хорошо при¬нимает гостей. Хлебосольно. Особенно любит об этом вспоми¬нать Г. Пошагаев, ходивший к нему в Хадыженск пешком. Потом я слышал, что он переехал на жительство в Красно¬дар. Постепенно в моих глазах А. Д. Знаменский становился (и на самом деле был) одним из ведущих писателей на Кубани. Я его уважал даже заочно. И как бы побаивался. Уж больно высоко он парил в моем представлении. И, тем не менее, судьба потихонь¬ку подталкивала нас друг к другу. Особенно после публикации в альманахе, который он редактировал тогда, моей повести «Ше¬стой в бригаде». Он отмечал ее, как большую мою творческую удачу и всячески расхваливал. В одной из статей своих в «Купине неопа¬лимой» о литературной молодежи хорошо отозвался и обо мне. С этого момента я почувствовал его плечо. Хотя очередную мою повесть «На этой стороне» он довольно крепко «пощипал».
При встречах я чувствовал на себе его пристальный взгляд. У него взгляд острый, скользящий. Мне было в его присутствии немного боязно и неуютно. Я никогда не знал, как он ко мне относится в данный момент. Позже я понял, что эта манера его общаться с людьми - ничто иное как привычка держать людей, которых недостаточно знает, на определенном расстоянии.
Постепенно это «расстояние» между нами сокращалось. И од¬нажды я почувствовал, что он полностью мне доверяет.
У меня уже накопилось достаточно журнальных публикаций, даже вышли отдельные книжки, меня пригласили ответсекретарем в альманах «Кубань». Словом, я вплотную приблизился к тому, чтобы дерзнуть подать заявление о приеме в члены СП. К этому времени я уже знал, что с виду монолитную писательскую орга¬низацию раздирают противоречия. Что в ней противоборствуют две группировки. Условно назовем их согласно последним веяни¬ям «демократическая» и «патриотическая». Лидером «демократи¬ческой» был В. А. Монастырев, «патриотической» - П. К. Инша-ков, за которым явно стоял А. Д. Знаменский. Прием в члены СП тогда был крайне затруднен. Группировки старались провести «своих» людей. Доходило до элементарных торгов: если вы про¬голосуете за такого-то, то мы проголосуем за такого-то. Я оказался как бы между двух огней. Хотя как-то поддерживали меня и те, и другие.
Волею судеб я попал под «крышу» самых влиятельных лю¬дей «демократической» и «патриотической» сторон нашей писа¬тельской организации.
С «патриотической» стороны мной интересовался П. К. Ин-шаков. Он меня и «просветил» о том, что в писательской органи¬зации противоборствуют две группировки. И даже посоветовал взять рекомендации для вступления в СП у той и другой стороны. Я так и сделал: с этой стороны рекомендацию дал мне П. К. Ин-шаков, с той - Ю. Н. Абдашев. Третьим рекомендателем я «взял» А. Д. Знаменского. И это была, как я потом понял, как бы «ошиб¬ка» с моей стороны. В понятии «демократов», видно, я тяготел к ним. И вдруг третью рекомендацию попросил у «патриотической» стороны. Меня и прокатили при приеме в 1982 году. И приняли аж в 1992-м! Десять лет спустя. Хотя я пытался «исправиться» -взял четвертую рекомендацию у В. А. Монастырева. Но это уже не помогло: меня четко определили в «патриоты». А я, кстати, и не возражаю. Когда апрелевцы «отлупились» от нас, я с ними не по¬шел, потому что с самого начала не принял горбачевские завихре¬ния с этой перестройкой; а потом и так называемые реформы, ко¬торыми нас до сих пор душат.
Вскоре после приема меня в члены СП состоялось отчетно-выборное писательское собрание, и меня избрали членом бюро. Будучи членом бюро, я мог довольно часто наблюдать А. Зна¬менского, который тоже вошел в новый состав. Члены бюро В. Ли-хоносов, И. Варавва и А. Знаменский были почти непререкаемыми авторитетами, имевшими решительное влияние на принятие лю¬бого решения. Мы - «подголоски» - или соглашались с мнением «аксакалов», или молча голосовали «за».
Я стал замечать, что мнения А. Знаменского и В. Лихоносо-ва резко расходятся. И. Варавва принимал то одну, то другую сто¬рону. Обычно с подначкой или с шуткой, вызывая у членов бюро улыбку или смех. Поэтому А. Знаменский как бы не принимал И. Варавву всерьез. А с В. Лихоносовым он пытался создать некий блок, пригласив кого-то третьего, и, таким образом, взять приори¬тет в решениях в свои руки. Анатолий Дмитриевич рассказывал мне доверительно об этом. Но В. Лихоносов на блокировку не пошел.
Я часто, про себя, конечно, становился на сторону Лихоносова на бюро. Вообще, боготворили его. Да, писал о нем хорошие очерки. Даже пытался защитить его от В. Канашкина. И когда формировал книгу «Ближе к истине», поместил в нее очерк о нем. Несмотря на то, что он выкинул мою книгу «Суд чести», по сути дела вытащил из печатного станка в «Советском писателе» в 1992 г. Он кричал на меня на одном из бюро: «Лицемер! Хвалишь меня, а сам в начальники стремишься!..». Я сложил ладони рупором, чтоб пробиться сквозь его глухоту, крикнул тогда при Л. П. Пятигоре: «Клянусь детьми, никогда не стремился в начальники писательской организации и не стремлюсь». И это так. Я знаю свои возможности - начальник из меня никакой. А потому никогда в жизни не стре¬мился сделать карьеру. Хотя было немало шансов в этом смысле.
Под конец жизни Анатолий Дмитриевич почему-то пришел к выводу, что профессия писателя изжила себя. Он об этом мне говорил горячо, когда мы сидели за столом во время фуршета в ком¬нате для приемов в краевой библиотеке им. А. С. Пушкина. Перед заключительным заседанием выездного секретариата Союза писа¬телей России.
- .. .Понимаешь, мы никому не нужны, - говорил он, удивляя меня немало. - Вернее - начальству мы не нужны. Нынче. А духов¬ность народа продержится и на классике...
Я молчал, слегка шокированный. Он пристально всмот¬релся мне в глаза и сказал разочарованно:
- Ты наивный. Ты не веришь тому, что я говорю. Чего мол¬чишь?
- Не понимаю, почему вы так разочаровались в нас, в пи¬сателях?
- Потому что, повторяю, начальство в нас не нуждается, народу достаточно классики. Угождать начальству мы не хотим, на высокое художественное изображение не способны.
Он допил свой чай, посмотрел в сторону, где расположилось московское литературное начальство. Хотел подойти к ним. По¬том махнул рукой.
- Ладно. Я уйду, а вы тут перегрызете друг друга. Вас всех перекусает бешеный пес Канашкин. Его к нам и запустили для того, чтоб он всех перекусал, заразил бешеной слюной.
Знаменский и под занавес своей жизни остался Знаменским.
Сейчас я понимаю, что чуткая, многомерная душа его уже тогда чувствовала, что мы на пороге глобальной беды. Президент Америки Буш, воровато бегая глазками, похваливает нашего пре¬зидента, поглаживает по плечу, успокаивает: «Ничего страшного в том нет, что НАТО уже переступило границы бывшего СССР». Уловка удава, гипнотизирующего лягушку.
Над Россией и над миром сгущаются смертельные тучи.

И. Васильев, Дождик плачет, плачет

Отправлено 24 окт. 2012 г., 6:13 пользователем Iharo Ahanero

(Дебют)

Дождик плачет, плачет
Дождик плачет, плачет, плачет, 
делит мир на свет и мглу,
а печали в каплях прячет,
вниз скользящих по стеклу.

И как время, он смывает пыль,
заботы, грусть и зной.
И назад не возвращает –
забирает все с собой.

На окне, меж влажных стекол,
расплылась на блюдце соль.
…И уже почти не плохо,
и почти уже не боль.

И шумит уже потише
в одинокой пустоте
то ли дождь по старой крыше,
то ли чайник на плите.

Хатки, маленькие хатки…
Хатки, маленькие хатки
средь высоких тополей,
вы мне сестры, вы мне брАтки,
вы души истертой латки,-
так печалитесь о ней.

Вы печалитесь о всяком,
каждый дорог вам и мил...
Подоконнички не лаком,
а слезой да вздохом-ахом
вам Всевышний окропил.

Отвернусь я от соседок,
отвернусь от грустных лип
и пойду за жизнью следом,
но услышу напоследок
той калитки тихий скрип.

Хатки, старенькие хатки
средь высоких тополей,
вы души моей заплатки,
помолитесь же о ней.

Скучный вечер
Шел скучный, мокрый снег,
шуршал в подъезде ветер,
и среди всех утех
лишь песню выбрал вечер,
которая чуть-чуть, едва-едва звучала,
а кто-то все включал, включал ее сначала.

В окне горел огонь
неяркой желтой лампы...
Прижав к щеке ладонь,
теперь, наверно, сам бы
услышать был бы рад ту песенку сначала...
Как вечер тот скучал... как форточка стучала.

Весной
По мокрым крышам, по дворам, по лицам 
веселый ветер утром пробежал.
Его давно уже весь город ждал, -
и дворник Коля, и в кустах синица...

А ветер радостно стучался в двери,
из рук хозяек вырывал белье,
шутил, смеялся, что-то пел свое...
И вдруг - так захотелось в счастье верить!

Когда от солнца задышали крыши,
а грязный снег фиалками пропах,
тогда, в калошах новых на ногах,
я двери настежь отворил
(я ничего не говорил)
и в день весенний, улыбаясь, вышел

Снова осень пришла...
Снова осень пришла, снова птицы летят 
за теплом и едой в край чужой и далекий.
Стал не нужен им дом, безразличен закат,
птиц волнуют лишь сроки, одни только сроки.

Так и люди куда-то спешат и спешат,
улетают, как птицы, в уютные дали.
А где ветры и стужи - там жить не хотят,
а хотят - где тоски нет, заботы, печали...

Я бы тоже ушел, позабыв ту траву,
тот камыш на пруду, ту поляну меж сосен...
Я без них, может быть, как-нибудь проживу,
только как же она без меня - моя осень?

 Игорь Васильев,
ст. Марьянская 

Л. Бирюк, Не хлебом единым...

Отправлено 24 окт. 2012 г., 6:10 пользователем Iharo Ahanero

(Трибуна писателя)
Это было давно, в те времена, когда дети любили играть во дворе большой компанией. Такое явление сейчас редко можно увидеть – все сидят по домам за компьютером. А когда-то загорелые мальчишки лихо носились по двору, играя в войну и в казаки-разбойники. 
Однажды пожилой человек остановил ребятишек и сказал:
– Дети, не надо играть в войну, лучше играйте в мир.
Мальчики растерянно промолчали, а один из них спросил:
– Дедушка! А как играть в мир?
Простой вопрос неожиданно поставил прохожего в тупик.
Конечно, и в мир играть можно - в учителя, врача - но это игры «тихонь», камерные девчачьи забавы. Ватага ребятишек так играть не станет. Что и говорить, война – ужасное зло, но тут не в войне дело, а в том, что в этой игре ребята могли выразить свои мужские качества: мужество, молодецкую удаль, верность дружбе, ум, выдержку, находчивость. В таких играх, хоть и все понарошку, но в то же время все, как в жизни, по ее суровым законам. Не было пощады тому, кто смалодушничал, бросил на поле боя «раненного» товарища, побоялся «взорвать вражеский штаб» или заплакал от ссадины на коленке. Трусы безжалостно изгонялись из игры. «Войнушка» беспристрастно раскрывала характеры восьмилетних мальчишек. Иногда она становилась началом крепкой многолетней дружбы, а иногда ссорила ребят на долгие годы. Девочек, как правило, в игру не принимали, только некоторые, самые красивые, удостаивалась чести быть санитарками. Они перевязывали раненых. Стоит ли говорить, что при этом сердца раненных бойцов и самих санитарок бились учащенно? 
Романтическая «войнушка», игра моего детства, не имеет ничего общего с современными компьютерными военными играми. Теперь мальчишки сражаются по одиночке, не чувствуя ни опасности, ни ответственности, ни дружеской поддержки. Сознавая свою абсолютную безнаказанность, они свирепо и жестоко расправляются со своими виртуальными противниками. Старая игра в войну, где нужно было показать, на что ты способен и не ударить лицом в грязь перед товарищами, теперь превратилась в жестокое действо, где нет места благородству, а есть только стремление к убийству и разрушению. Об этом написал Виталий Бакалдин в стихотворении «Компьютерные игры»:
В игре ни крови и ни ран,
и жутко до удушья
по детским душам бьет экран
зарядом равнодушья.
Ракеты выводя на старт
в светящейся коробке,
кибернетический азарт
надавливает кнопки.
Домашность ядерных атак
внушает нам беспечно,
что на земле все это так
извечно и навечно.

Конечно, нынче играть в войну по старинке, подобно моим сверстникам, современные ребята не будут, и, слава Богу. Не к тому я призываю. Это игра послевоенного поколения, в которой мы подражали отцам, всего несколько лет назад вернувшимся с фронта. Мы играли в войну с немцами, подобно тому, как довоенные дети играли в Чкалова и в «челюскинцев», а еще раньше – в Котовского и Чапая. Каждое время рождает своих героев. Герой юношеской мечты – своего рода романтический идеал, к которому тянется неиспорченное подлостью молодое сердце. И какая разница, существовал ли такой герой в реальности, или он придуман писателем! 

* * *
Бежит что есть духу через огороды босоногий мальчуган Димка… Бежит, спасаясь от свирепого врага – дезертира Головня. Вот он перескочил через плетень, оступился, упал в канаву. Кажется, жестокая расправа неминуема.
«Но что-то застучало по дороге. Почему-то ослабла рука Головня. И кто-то крикнул гневно и повелительно:
- Не сметь!»
Так начинается рассказ «Р.В.С.» Аркадия Гайдара. Сколько мальчишек и девчонок, замирая от восторга, читали эти строки и видели, словно наяву, отважного и таинственного всадника с красной звездой на груди, заступившегося за маленького Димку.
Гайдар безошибочным чутьем уловил, как именно следует писать для подростков, жаждущих подвига. Понял это интуитивно, недаром природа наделила его не только необычайным мастерством писателя, но и талантом детского психолога. Кроме того, он был молод. Он еще и сам не растерял романтический задор юности, свойственный юным читателям, для которых сочинял рассказы и повести.
Большинство детских писателей советской эпохи посвятили творчеству молодые годы. Валентин Катаев написал «Белеет парус одинокий» в 36 лет, Чуковский, Маршак свои лучшие произведения для детей создали в 25-30 лет, Борис Житков впервые пришел в редакцию детского журнала в 40 лет, и его все считали стариком. Недавно ушедшие от нас кубанские мастера слова, поэт Виталий Бакалдин и прозаик Виктор Логинов, создали произведения для юношества, еще не достигнув 30-летнего возраста.
Можно было бы об этом не говорить, если бы не одно тревожное наблюдение. Не скажу за всю Одессу, но у нас на Кубани сейчас подавляющее большинство детских писателей – пожилые люди. Сравнительно недавно, два года назад, вышла превосходная книга из серии «Кубанская библиотека», посвященная детской литературе. Ее составитель, талантливый журналист и детский поэт Владимир Нестеренко, поработал на совесть. В книгу вошло все самое лучшее, что создано кубанскими писателями для детей и юношества. Но вот, что настораживает. Из сорока авторов сборника – только 2-3 человека цветущего возраста (от 30 до 50 лет), все остальные – пожилые люди. Может быть, составитель кого-то проглядел? Ничего подобного, просто некого печатать!
А ведь как бы ни был умен, талантлив и умудрен опытом автор, с возрастом он все-таки неизбежно что-то теряет. Уходит юношеская свежесть восприятия мира, вместо нее приходит менторский тон. Да и современной жизни он не знает, не успевает за ней: слишком стремительно она меняется. И рад бы прозаик написать актуальную повесть о подростках, да не может, не знает он их жизни. Предвижу вопрос: «Ну, а самой-то, слабо?». Увы, да. Потому и пишу исторические повести.
Даже учителя, обладающие неплохими литературными способностями, предпочитают писать о чем угодно, только не о своих учениках. Нередко слышишь на литературном семинаре от какой-нибудь милой учительницы: «Почитайте, это повесть о детстве моей бабушки…»
Почему же в свое время молодые учителя Виталий Бакалдин и его друг, писатель и драматург Вагаршак Мхитарян, писали о своих учениках? Потому, что они их любили, знали их жизнь, их интересы. Понимали, что если читатель молод, если у него, по выражению Фадеева, «на руках цыпки, а в груди орлиное сердце», то и книга для него должна быть особенной – яркой, увлекательной, вдохновенной, с благородными героями. Такой, чтобы ее захотелось, не отрываясь, дочитать до конца. И вовсе не обязательно, что она должна быть «про войну». Мужественный поступок можно совершить и в науке, и в спорте, и при спасении людей во время природной катастрофы, и операционном зале, и даже просто преодолев себя, свой собственный эгоизм.
Прочитала Интернете обмен мнениями школьников: «Какие современные книги лучше почитать?» – «Лучше читай старую литературу. Она намного интереснее. Старая литература – отстоявшаяся, а новая – отстой».
Это совсем не смешно, скорее грустно. Еще грустнее стало, когда однажды на творческой дискуссии мне довелось услышать слова молодого литератора, что тема подвига не нужна современным юношам. «Не до того им сейчас, – доказывал литератор. – Им часто нечего есть и пить, а вы им – про подвиги!»
С этим мне трудно не согласиться, и все-таки… Вспоминаю рассказ друга-писателя, чье послевоенное детство прошло в приюте:
«Мы были голодны постоянно. Когда в столовой давали порцию каши, мы ели быстро, по привычке прикрывая миску рукой, чтобы не отняли старшие воспитанники. Когда гуляли, наши глаза всегда были опущены к земле. Мы все время что-то искали: какой-нибудь пустяк, любой потерянный или брошенный предмет, который можно было поменять на еду. Это было наше обычное состояние».
И все-таки самым незабываемым воспоминанием в жизни маленького детдомовца стала не еда, а книга. Однажды в библиотеке мальчишке дали почитать «Дороги товарищей» Виктора Логинова. Этот новый, просто и понятно написанный 25-летним прозаиком роман стал для сироты путеводной звездой, а его герои – родными братьями. Желание быть такими же, как они, идти теми же дорогами, наполнило безрадостную жизнь мальчика великим смыслом. Отныне он был не одинок. С ним были Саша Никитин, Шурочка и Боря Щукины, Аркадий Юков, и, конечно, обаятельная Женя Румянцева – школьники-подростки сороковых годов, сумевшие в нечеловеческих условиях войны остаться людьми, не потерять себя и помочь своей Родине. Книга Логинова буквально перевернула жизнь сироты-детдомовца. В тайне, не признаваясь никому, он, малограмотный и плохо говорящий (его покойная мать была немой), тоже решил стать писателем.
И стал им! Разве это не подвиг, который человек совершил, благодаря книге?
Сытые подвигов не совершают. К ним чаще всего стремятся голодные. Именно из их числа появляются герои, готовые на все, чтобы вырваться из болота нищеты, неверия, ужасающего невежества, где протекает их невеселая жизнь. И задача писателя помочь им найти верный путь. Объяснить, что для настоящей жизни одной жратвы мало, что не хлебом единым жив человек.
Где же вы, современные молодые «властители дум»? Где ты, Герой нашего времени, бесстрашный правдолюбец, защитник слабых? Появится ли, когда-нибудь, книга для юношества, не уступающая «Двум капитанам», «Кортику», «Повести о настоящем человеке», «Дорогам товарищей»? Неужели, действительно, юноши перестали мечтать о подвигах?
Или это мы, писатели, перестали им о них рассказывать?

Людмила Бирюк, член Союза писателей России,
члены правления КРО СПР. 

О. Губарева

Отправлено 24 окт. 2012 г., 6:09 пользователем Iharo Ahanero

(Поэзия Дона)

Хочется!
Ясные зори.., теплые ночи...
Серпик луны уголками заточен -
Виснет серьгой на звезде.
С пустоши дальней доносятся вздохи -
Кони - примета ушедшей эпохи -
Топчут тропинку к воде…
Байкеры - новой эпохи приметы -
Скоростью разворошили планету.
Трудно ее удержать!
Катятся судьбы людей сквозь пространство,
Хочется, хочется им постоянства,
Просто любить и рожать.
Хочется людям добра и уюта,
Если дорог- не смертельным маршрутом,
Без катастроф и страстей,
Если удач - не в ущерб отстающим,
Дикторам, новости передающим,-
Светлых хороших вестей!
Хочется!...Много, чего бы хотелось:
Чтобы людей не покинула смелость
Правду сказать подлецу,
Чтобы свершилось все… а, между прочим,
Ясные зори и тихие ночи
Очень планете к лицу!

Мама
Дай, Бог, мне в беспамятстве дней не забыться,
Чтоб только, пока еще мама жива,
Заботой ее до конца насладиться
И ей подарить и дела, и слова,

Согреть ее руки горячим дыханьем,
Утишить ее каждодневную грусть.
Пусть все совершатся ее ожиданья,
А все опасенья не сбудутся пусть.

Улыбку и свет мимолетного взгляда,
И запах родимый вдохнуть на бегу,
Пока еще вместе, пока еще рядом,
Пока еще «здравствуй!» сказать ей могу!

* * *
Вы мне на слово поверьте:
Под снегами ль, под дождем-
Нету горя, хуже смерти,
Остальное ─ переждем!

Остальное все одюжим:
Боль, измену, страх и стыд.
Ведь другим бывает хуже,
И порой сильней болит.

Потому свои печали
В дальний угол положив,
Помоги другим вначале,
Сделав им полегче жизнь.

И в заботах, в круговерти
Эта истина спасет.
Нету горя, хуже смерти.
Остальное все- не в счет!

Сальскому району
Мой Сальский район,
Обдуваемый ветром,
Мой Сальский район,
Опаляемый зноем-
Колеса накручивают километры
Вдоль нив бесконечных
С пшеничным прибоем.

Тетрадки полей,
Разрисованных плугом,
Прудов в камышах
Голубые овалы,
И бьет в лесополосы
Ветер упруго,
И, в ветках запутавшись,
Виснет устало.

Краями
Калмыцкую степь подпирая,
Земля моя помнит
Песчинкою каждой
Сарматов набеги
И поступь Мамая,
И войн смертоносных
Кровавую жажду.

В кипучих боях
Не сожженные крылья
Над краем моим
Распростерты, как прежде.
Не стала судьба твоя
Прахом и пылью.
Она возродилась
Под флагом Надежды.

В твоих начинаниях
Солнце играет,
И солнцем горит
Куполов позолота.
Мой Сальский район,
Пусть тебя сберегает
Господь
И людей работящих забота!

Пусть щедрыми будут
Сады и криницы.
Пусть труд хлопотливый
Рождает успехи.
Пусть радуют сердце
Разливы пшеницы
Да спелых подсолнухов
Ровные вехи!
Островок
Под песню тихую дождя
Легко живется,
А стоит выйти за село -
Проглянет солнце.

Там, за селом- пшеничный рай
И пахнет медом.
Там островок среди реки
С тропинкой- бродом.

Весной и летом добрести
К нему так просто.
По пояс в травах и цветах
Тот райский остров.

Легко, когда влюбленным- рай,
Им быть смелее,
Жаль, нет там яблок никаких,
Зато есть змеи.

Библейской мудрости завет
Веками длится,
Но с нашей - с острова - змеей
Не сговориться!

***
Ночные страхи разгоню
То пением, то смехом.
Тебя нисколько не виню
За то, что ты уехал,

За то, что ты покинул дом,
Махнув рукой устало.
Любовь и счастье жили в нем.
И ничего не стало.

Кому охота в грусти жить?..
Но все ж, во что- то веря,
Я дом останусь сторожить
И поливать деревья,

И начинать по новой все-
От самого рассвета,
А вдруг кого- то занесет
Еще под крышу эту!

И этот «кто-то» невзначай
К окну прильнет несмело,
А у меня – пирог и чай,
И ветки с вишней спелой.

С. Макарова, Кубань литературная

Отправлено 24 окт. 2012 г., 5:45 пользователем Iharo Ahanero   [ обновлено 26 нояб. 2012 г., 0:23 ]

(Юбилейные гимны на фоне пасторали)
В этом году Краснодарская краевая писательская организация отмечает свое 65-летие. Писательский дом располагается ныне почти на берегу Кубани, на первом этаже в одной из недавно выстроенных четырнадцатиэтажек, в «спальном» районе кубанской столицы, на Гидрострое. Место здесь поэтическое: в шаговой доступности небольшой парк с великанами тополями и плакальщицами ивами, далее берег Кубани с песчаными проплешинами в трехметровых зарослях камыша. По зеркальной глади воды то и дело скользят легкие лодочки ― неподалеку находится спортивная база, где тренируются гребцы. Хорошо посидеть здесь в тени деревьев с книжкой в руке, поглядывая на перекликающихся в небе чаек, на стайки уток, ожидающих очередной порции хлебных крошек. Хорошо послушать шелест листвы, надышаться речным ветерком, свободным от городского смога и гула моторов…
Жаль только, не часто добираются литераторы до своего дома, чтобы поделиться новостями, почитать друг другу стихи, обсудить литературные новости и поделиться творческими замыслами. Уж больно далеко расположен он от центра города: ветеранам просто не осилить дороги в жестокую жару и затяжную сырость, с нашими-то вечными «пробками», а молодым не вырваться в такую даль в перерывах меж бесконечными заботами о хлебе насущном. И литераторам, приезжающим из районных городов и станиц в краевой центр, порой часами приходится разбираться в лабиринте новостроек.
Всегда ли так было? ― спросите вы… ― Да и бурлила ли когда-то литературная жизнь на Кубани? Смело можно утверждать, что Кубань отмечена вниманием великих деятелей русской литературы – А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, А. К. Толстого, с нашим городом и краем связаны имена В. Г. Короленко, В. Я. Брюсова, А. М. Горького, а также А. С. Серафимовича, С. Я. Маршака, Ф. В. Гладкова, М. С. Шагинян, В. В. Вишневского, Д. А. Фурманова, Н. А. Островского и многих, многих других. Но это были лишь эпизоды, краткие временные отрезки, когда кубанские просторы питали вдохновение общероссийских писателей – наших соратников, сотрудников, гостей и друзей. Все изменилось с созданием на Кубани писательской организации, а если быть еще точнее ― с выхода в свет альманаха «Кубань». Край, только что переживший самую Великую и самую страшную войну – с боями, оккупацией, с тотальными разрушениями и невосполнимыми человеческими потерями изыскал средства для финансирования издания. Вадим Петрович Неподоба, составитель справочника «Писатели Кубани», вышедшего в свет в 2000 г., отметил в предваряющей статье: «После Отечественной войны большую роль в развитии литературы на Кубани сыграл созданный в 1945 году альманах «Кубань». Он выпестовал целую плеяду молодых талантливых писателей. В 1947 году на IX пленуме Союза писателей СССР по поручению А. Фадеева совместно с литературным активом кубанских писателей А. Первенцев провел постановление секретариата Союза писателей от 8.08.47 г., а затем добился решения крайкома ВКП/ б/ от 5.09.47 г. об организации Краснодарского отделения Союза писателей СССР. Учредительное собрание состоялось 5.09.47 г. Руководящим органом был избран оргкомитет. Так в 1947 году была создана Краснодарская писательская организация. В 1950 году она получила статус отделения Союза писателей СССР. В это время на Кубани было пять членов Союза: Н. Винников, П. Иншаков, П. Игнатов, А. Кирий, А. Степанов. Несмотря на исключительно строгий прием в члены Союза, Краснодарское отделение СП СССР быстро росло. В 50-е годы пополнили его А. Панферов, Г. Соколов, В. Монастырев, Л. Пасенюк, В. Логинов, В. Бакалдин, И. Варавва, И. Беляков, А. Мишик, В. Попов, П. Радченко. В 60-е годы семья писателей выросла за счет того, что в члены СП СССР были приняты тогда молодые литераторы: Ю. Абдашев, Н. Веленгурин, И. Зубенко, В. Иваненко, В. Лихоносов, К. Обойщиков, Г. Степанов, Б. Тумасов, С. Хохлов. В эти же годы из разных уголков
Отечества на Кубань приезжают члены СП: М. Грешнов, А. Гаркуша, А. Знаменский, С. Лившиц, Н. Краснов, В. Саакова, А. Стрыгин, Б. Тихомолов, Г. Федосеев, В. Фролов, С. Эминов. В 1967 году Краснодарское отделение СП СССР переименовано в Краснодарскую краевую писательскую организацию Союза писателей РСФСР. В 70-е – 80-е годы ее пополнили: И. Бойко, Б. Васильев, Г. Василенко, Т. Голуб, Г. Ефременко, В. Неподоба». В справочнике 1980 года «Писатели Кубани» имеются сведения уже о 36 членах Союза писателей СССР. Среди них: И. Беляков, Н. Веленгурин, М. Грешнов, А. Знаменский, П. Игнатов, П. Иншаков, А. Мищик, В. Монастырев, В. Попов, П. Радченко, А. Романов, Г. Соколов, Г. Степанов, Б. Тихомолов, В. Фролов, Б. Васильев, Т. Голуб, В. Горский, В. Елагин, Н. Постарнак, П. Прокопов, Ю. Н. Абдашев, Н. Стрыгин, Г. И. Василенко. Самое высокое признание получили писатели Виктор Иванович Лихоносов и Анатолий Дмитриевич Знаменский: они стали лауреатами Государственной премии. В 1988 году – Лихоносов за роман «Ненаписанные воспоминания. Наш маленький Париж», в 1990 году Знаменский – за роман «Красные дни».
Всероссийски признанные новые классики поэт Юрий Кузнецов и критик Юрий Селезнев начинали свой творческий путь под опекой нашего союза Кубанских писателей. Литературный Краснодар стал взлетной площадкой и для известных всей стране поэтов Н. Доризо и В. Гончарова. На мой взгляд, вторая половина двадцатого века является временем максимального расцвета кубанской литературы, наибольшего ее признания, славы. Это хорошо понимали руководители края: с 1986 г. писательская организация располагалась в старинном двухэтажном особняке, в самом центре города, на Коммунаров, 59. В свой уютный, устланный красными ковровыми дорожками дом, расцвеченный сиянием люстр, с утра до вечера, без выходных, тянулись «инженеры человеческих душ»…

Светлана Макарова,
председатель правления Краснодарского регионального отделения Союза писателей России,
главный редактор газеты "Кубанский писатель".

А. Филатова, Ветер качает травы

Отправлено 24 окт. 2012 г., 2:03 пользователем Iharo Ahanero

Дебют
Бабушка говорит: это тысячелистник. Я не могу проверить, не могу сосчитать. Мне четыре. Может быть, пять. 
Это тысячелистник, говорит бабушка. Смотри, у него тысяча цветков, и все они – по очереди – расцветают за тысячу лет. Интересно, думаю я, почему тогда зимой – я проверяла! – он исчезает со всеми его цветами, корнями, стеблями? Однажды весной я сплела из трав наблюдателя, чтобы он пролежал осень, зиму, а другой весной я бы пришла на то самое место, нашла свою травяную куклу и узнала все: как цветет тысячелистник, куда исчезают анютины глазки, в общем, все. Но наблюдатель исчез, как, впрочем, и тысячелистник. Тогда мне показалось, что я стала свидетелем чего-то неправильного, а дедушка сказал, что ничего не исчезает куда попало, а мама сказала, что мне переживать не стоит.
У тысячелистника есть волшебные свойства: он излечивает огонь в животе, помогает появиться на свет детям, которые вроде как и не должны родиться, он залечивает дырки в желудке – так говорила Люся, моя прабабушка.
Мне было это совсем не понятно, в моей голове она, Люся, сама была тысячелистник. Сходство начиналось с ее извечной прически - кудри, кудри, кудри. Еще она всегда была старой – сколько ее помню. Тысячелетней. Когда я выросла, это стало уже абсолютным символом.
Тысячелистник умирает, набитый цветками, он становится коричневый – и если не успеть сварить отвар до того, как его цветы потемнеют – пиши пропало – он уже ничем не поможет.
Так случилось и с ней. Она родилась, потом пришла война, потом она вышла замуж, потом родился и умер сын, потом умерли родители, потом родились дочь, дочь, потом еще две дочери, потом две внучки, потом умер муж, потом родились еще внучки, потом правнучки, потом умерла она. Она плодила цветки, не понимая, ничего не чувствуя, она плодила, она стала коричневой, так и не успев сделать самого важного в своей жизни. Она говорила мне, что всегда была несчастна. Была только бессмысленность, с которой она проживала свое тысячелетие, распускалась цветками – один за другим. Даже когда росли дочери. Даже когда муж умирал. Ей ничего не было интересно, важно, сильно. Она росла в глухой степи, цвела ни для кого.
Тысячелистник выбрасывает десятки цветков. Запах разносится на километры. Так произошло и с ней. Она размножила себя в десятках людей – и эти люди, сами того не ведая, носят ее с собой, разбрасывают ее семена и помнят ее сына, ее дочерей, и цветы распускаются вновь и вновь, пока венчик не становится коричневым – тогда ее дочери умирают от рака, умирают от смерти своих детей, умирают без детей. И мне кажется, что пока семена моей прабабушки не истлеют, все носители продолжат множить ту пустоту, в которой она жила, будут разносить по земле безысходность. Мне тридцать, я одна из них.
***
Мне шесть лет, я спрашиваю у мамы, кто я. Она отвечает – ты Машенька. А кто еще? Ты мое голубоглазое солнце, мой василек. Я же знаю, что мама так шутит, но мне приятно. Я люблю васильки, они красивые. Мама читает мне книжку «Мифы Древней Греции», там кентавра кусает чудовище, но васильки его спасают от яда. Мне становится приятно, я горжусь собой, прошу маму почитать про васильки – она берет какую-то огромную книгу, начинает водить пальцами по странице. Я с удивлением слушаю – василек это и сорняк, и не сорняк! Разве так бывает? Из него делают лекарства, приправы, крем. Но он портит пшеницу и рожь. Мама говорит, что почти любое растение имеет хорошие и плохие качества. Василек, если посадить его на клумбе, будет приносить только пользу. Но стоит ему попасть в поле, как он превращается в злодея. Но даже тогда пчелы будут его любить. Тогда, выходит, в мире нет ничего действительно плохого? А фашисты? Неужели их тоже кто-то любил? И я понимаю, что да, у них тоже были мамы, папы, дети. И эта мысль захватывает меня – когда нет ничего простого, когда даже самые красивые цветы могут и радовать, и печалить. И я тоже вырасту такой, и все вырастут такими.
Но меня это не устраивает. Только не так. Это что же, все никакие? И я принимаю решение быть хорошей. Мне двенадцать, я выписываю в столбик полезные и вредные свойства васильков. И каждому свойству присваиваю очки. Я считаю так: если у чего-то плюсов больше, чем минусов, это еще ни о чем не говорит. Например, взять Лиду Демину. Она самая-самая девочка в классе, с ней все дружат. Она быстро бегает, громко смеется. Но я ее ненавижу – потому что она злая, мерзкая, глупая. Она обижает Лену Бутко, издевается над первоклашками. Вроде бы у нее плюсов больше, чем минусов, но она все равно плохая. Мне двенадцать, я идеалист, я хочу раскрасить свой мир в чистые цвета.
Мне тридцать, и ничего не изменилось. Я люблю васильки, и с ненавистью вспоминаю Демину. Мне очень трудно уложить в голове полутона, я хочу, чтобы я была красивой и доброй, и чтобы весна наступала одновременно внутри и снаружи, и чтобы не было бездомных котят.
Но пока я моделирую в голове свой мир, этот, в котором агрономы очищают пшеницу от семян васильков, постепенно наполняется людьми, которые меня не любят, теми, кому я причинила боль, теми, к кому была равнодушна. И я понимаю, что я василек. Или душица. Что-то среднее. Не хорошее и не плохое.
***
Это повилика, говорит дедушка, это плохо, очень плохо. Смотри, вот эта, желтая трава, как клубок желтых ниток. Ее нужно уничтожать, иначе в повилике сгорят все остальные растения. Это - правда, даже вездесущая амброзия не может с ней сравниться. Своими тонкими побегами повилика окутывает стебли, и поначалу это даже красиво. Но очень скоро желтое с зеленым начинает бледнеть, нити толстеют, остальные травы становятся бурыми, а потом погибают. Повилика – абсолютный паразит, у нее нет корней и листьев, но, как любой паразит, она прочно сцепляется со своим кормильцем. Очень редко можно уничтожить желтый клубок, не погубив растение. Дедушка говорит, что все надо делать быстро и безжалостно, иначе скоро появятся цветки, и тогда повилику уже не остановить – разве что придется перепахать землю.
Мне пятнадцать, у меня есть такие подруги. А у таких подруг есть такие мамы. Слабые девочки с влажными глазами, от которых мне неловко, но которые всем нравятся. Я еще не могу понять, что нравится мне – но я точно не хочу быть изгоем. Одна всегда притворяется, что не может делать уроки, потому что надо сидеть с маленькой сестрой. Я знаю, что она врет, но регулярно даю списать. Другая лезвиями вырезает на ногах и руках «Вадим» - получается неглубоко, но эффектно. Приходит ко мне, показывает новые порезы, посмеивается. Потом показывает ему. Он старше, ему странно, он старается ее утешить и успокоить. Она получает дозу радости и уходит – чтобы написать «Вадим» где-нибудь еще. Он не может от нее избавиться уже два года. Она счастлива, что может быть в его жизни хотя бы так. Повзрослев, она трансформировала метод с лезвиями. Девятнадцать лет, знакомство с красивым армянином из соседнего города. Трое детей за пять лет. У парня не было шанса. А она все так же плачет, все так же пестует свою слабость. Ее улыбка полна света. У нее пальчики. Маечки. Про таких говорят «она еще нас всех переживет». Так случилось с женой дяди Саши – она всех пережила, пережила мужа, семью, все. Тихий голос, вся нежная. Внутри – жернова, смоловшие 15 лет жизни, высушившие так много чувств и людей. Это когда позволяешь повилике выбросить цветки – еще раз, и еще раз. Потом уже не остается ничего. Жалость к тоненьким побегам фатальна. Когда дяди Саши не стало, тетя Надя, как и любой паразит, впала в шок, она поняла, что ее кормушка – в том числе, ментальная – опустела. И она стала искать. И она нашла. Это произошло еще до того, как в моих ушах смолк гул поездов. Дядя Саша работал железнодорожником. Когда такие люди умирают, в дни похорон на местных вокзалах одновременно начинают кричать поезда. Этот гул разносится так далеко – и еще дальше, и еще. В тот день мама сказала, что поезда плачут о нем, как будто они живые, эти поезда – и люди, сами того не ведая, несут этот крик, он отталкивается от рук, ног, сумок и несется дальше, и значит, все люди в городе знают, чувствуют, помнят дядю Сашу. И когда тело опустили в землю, тетя Надя прожила свою жизнь, прожила своего мужа, дала главный цвет и пустила новые побеги.
***
Это дубки, говорит мама. Мы посадим их вокруг дома, и у нас до поздней осени будет красиво.
Мне восемь, мне не нравится возиться в земле, сегодня прохладно. Что в них красивого? У них резкий запах, стебли высыхают быстро. Вокруг них вечно вьется какая-то мошка – стоит только принести букет в дом. Я в плохом настроении, а тут еще эти дубки.
Почему дубки, - продолжает мама, - не скажу, не знаю. Вообще-то это хризантемы, вроде даже корейские. Очень яркие и стойкие.
Ну и что. Эти мелкие цветки означают не очень приятные вещи. Осень, школа, слякоть на заднем дворе. Что мне ваши дубки. А все тащат их учителям. Хотя растут они чуть ли не в каждом дворе. Мне восемь, и я больше люблю нормальные цветы – нарциссы, тюльпаны.
Странно, говорит мама. Какая холодная в этом году осень. Наступило первое декабря, а снег лежит уже неделю. Дубки пожухли, все стало белым, коричневым, черным.
Мне четырнадцать, уже можно гулять допоздна – до одиннадцати. Мама не переживает, я почти год дружу с двумя тихими девочками, они живут в соседнем переулке. Мы только и делаем, что обсуждаем тайного парня Лейлы, старшей сестры. Если дядя Физули узнает, он ее убьет. Еще мы иногда обсуждаем Пашу. Я познакомилась с ним месяц назад – странно вышло, решили подшутить над одноклассниками Лейлы, а он единственный оказался дома и подошел к телефону. Впервые в жизни я ощутила острый, бесконтрольный интерес к человеку. Хотя я даже не знала, как он выглядит. Я знала только, что в его голосе заключена та самая магия, что-то чистое и правильное. Ты просто знаешь, что все на своих местах. Не выбивается ни одна нитка, все собаки гладко причесаны, ни одна ветка на деревьях не сломана, а колеса машин разбрызгивают лужи строго на юг. Школа, одноклассники, учителя вдруг стали идеальными. Неидеальной во всем этом была только я. Я, которая осознала, что рано или поздно он узнает, кто я. Что увидит странную девочку без светлой улыбки и доброй истории. Что узнает, кто я. Почему я – это я. Почему я не могу спать по ночам. Волна ужаса накрыла меня, я перестала звонить, перестала думать, перестала смотреть. Но он узнал меня – просто случайно услышал на перемене мой голос. Остановился. Посмотрел. Улыбнулся. Так началась история, у которой, как я узнаю спустя семь лет, так никогда и не будет никакого конца. Но у которой была кульминация.
Четвертое декабря. Все укрыто снегом, снег вверху и внизу. Мы отмечаем день рождения Лейлы. Дядя Физули достает бутылку домашнего белого вина – ничего вкуснее я никогда не пробовала.
Мы смеемся, выходим под снег, идем, идем, идем. Он с друзьями, он с нами, он со мной, мне страшно, мне так страшно, я не хочу с тобой говорить. Он исчезает. Он возвращается с букетом холодных, присыпанных снегом дубков. Красных и оранжевых. Я поставила их в воду и смотрела на них много дней, потом засушила и спрятала в какую-то книгу. Я видела, точно видела – в тот день уже нигде не было цветов, даже дубков. Я полюбила другого человека, как потом оказалось - надолго, и приняла его в свою жизнь – как я думаю сейчас - навсегда.
Но мне четырнадцать, мой страх, как повилика, обвил все остальные чувства и высушил, уничтожил все то чистое и правильное, что было, могло быть в моей жизни. От четвертого декабря к четвертому декабря я перетаскивала за собой чувство страха и вины, чувство страшной потери, пока не осознала, что все это уже не имеет никакого значения. Снег, дубки, коричневая замша – все это останется таким же важным, как тогда, много лет назад. Уже навсегда. Мне тридцать. Я никогда это не потеряю, не перечувствую. Дубки - это хризантемы, вроде даже корейские, говорит мама. Очень маленькие, но яркие и стойкие.
***
Это базилик, говорит Нино Игоревна. Сама выращиваю, сама ем и тебе советую. Я часто его использую, но не сегодня. Сегодня мне укроп, помидоры. Эээй, что ж такое, уже пять, а у меня столько пучков осталось. Завтра приходи, да?
Паста «Карбонара». Бекон, пармезан, песто. Песто делаем обязательно с базиликом. Большие белые тарелки, как в ресторане. Правильно сковорода. Пасту отвариваю аль денте, то есть чтоб были немного твердые. Марина, моя соседка, говорит – это чтоб можно было жевать и думать одновременно. Я стою на балконе, подо мной 15 этажей. Мне двадцать девять. Дом стоит на самой окраине города, я могу наблюдать, как ветер качает травы в поле – серебристый, зеленый, серебристый, зеленый. Но я не чувствую никаких запахов, только бекон и базилик. Просто базилик, пахучая трава, которую можно добавлять куда угодно. Что это за привкус? – спрашивает Марина. Да ничего особенного.
Нино Игоревна говорит, что сейчас все спрашивают: «Почем базилик?» Еще тимьян спрашивают, розмарин – но уж их вырастить – ээээй, и так хорошо, берите что дают. Помешались все на этих как его прованские травы.
Мне двадцать девять, а Нино Игоревна говорит - чемипатара* (Прим. по-грузински "моя маленькая) пришла. И говорит, что базилик еще называют «душистые васильки».
Я смотрю внимательнее – правда, похоже. Но потом я вспоминаю грязные пятки, пальцы в земле, гул акаций, синие точки в полях – нет, не похоже.
Базилик – это как если бы василек в конце концов определился – стал простым и почти совсем хорошим. Читаю статьи в энциклопедиях, мысленно составляю список вредных и полезных качеств. Вредных почти нет. Разве только вдруг диабет или инфаркт – от базилика лучше держаться подальше. Как, впрочем, вообще от большинства приятных вещей.
Но базилик капризен. Чтобы выжить, ему нужно очень многое: правильные почва, свет, влажность, температура, чуть ли не направление ветра. Быть почти во всем хорошим тяжело, для этого нужны условия.
Нино Игоревна говорит, что все это ерунда, растет себе и растет – надо только поливать, следить, как он поживает.
Это приятно, когда кто-то следит, как ты поживаешь. Мне тридцать, и мое мышление с каждым годом становится все проще. Я могу описать состояние счастья примитивными словами. Приятно, когда кто-то следит, как ты поживаешь. Мне больше не нужны яркие сравнения. Когда я читаю книгу, мне становится неловко за фразу «ноги впитали холод пола, и спина покрылась песчинками озноба». Я обнаруживаю, что в семь, в десять, в тринадцать лет мыслила витиевато, сравнивала васильковое поле со звездным небом, сравнивала маму с крейсером «Аврора», представляла бабушку ивой. У каждого человека, места и явления была своя атмосфера, свои символы. В зеленых полях – колдовство и духи древних воинов, захороненных в курганах. В желтых полях – призраки лошадей, ощущение быстрого, невыносимо быстрого бега. В овраге, где паслись коровы – опасность, чужестранность. Меня окружал мир, в котором утопленники, окутанные водорослями, скользили туда-сюда под самой поверхностью воды, а в птичниках жили злобные старухи, пожиравшие маленьких детей. И вокруг были люди-травы, люди-цветы, люди-деревья.
Мне тридцать, и я не ем суп с душистыми васильками, я ем минестроне с базиликом.
Мне снятся кошмары про обочины, поля и лесополосы. Как будто я совсем одна, а вокруг – только ветер качает травы и деревья, больше ничего. Я просыпаюсь, качаю головой – передо мной окно, просто окно с небом. Я пью чай. Я чувствую запах чая, мои ноги ступают по деревянному полу, я иду на работу по асфальту, я чувствую кожзаменитель, мои губы сохнут от кондиционера, я выхожу на улицу, я иду по асфальту. Я вижу газоны, иногда вижу подорожник, одуванчик, сурепку, клевер, репейник, чистотел, мяту. Иногда дубки. Дубки реже всего.
И я каждый день иду на рынок, здороваюсь с Толиком и Нино Игоревной. Толик – молоко, сыр, двое детей, сорок лет. Нино Игоревна – огурцы, помидоры, травы, трое детей, два внука, 56 лет.
Вокруг все кажется простым, волшебство исчезло, его нет ни в панельных домах, ни в трамваях, ни в памятниках, ни в ухоженных клумбах.
Мне десять. Дедушка сидит на перевернутом ведре, и отправляет в молотилку початки кукурузы. В солнечном свете видно, что он сидит в облаке из желтой крупы, она оседает на его руках, ногах, рубашке. Он утирает пот со лба, он говорит – поедем сегодня косить люцерну. Мы проезжаем мимо кладбища, где лежат почти все, кого он знал в молодости.
Дедушка говорит – поедем собирать хмель. Мы едем через поля, где когда-то стоял большой хутор, от него осталась только старая водонапорная башня. Там жили все, кого знал в молодости мой дедушка.
Дедушка говорит – все уже было. Здесь жил Колька Тарапина. А здесь был самый большой двор, здесь жила семья Сулим. Все уже было.
Дедушка, тебе грустно сюда возвращаться? Дедушка, почему ты говоришь, что все уже было? Дедушка говорит, что ему было тридцать, когда все стало разрушаться. Что он переехал в ближнее село, онопобольше, там были трактора, работа. Что ему, как и прежде, видится акация во дворе родительского дома. Хотя на том месте уже давно ничего нет – только трава.
Мне тридцать. Я чувствую, как разрушается мой прежний мир, как увядают травы в степи, как увядает моя семья, как сама я покрываюсь ростками базилика и асфальтом.
Бабушка часто приговаривала - чтобы что-то выросло, нужно что-то посадить.
Я открываю глаза. Я чувствую запах пластика. Я составляю список запахов, которые меня окружают. Мне тридцать, я составляю список людей, которые меня окружают. Я стою на балконе и вижу, как ветер качает травы – серебристый, зеленый, серебристый, зеленый.
Я хочу ехать через поле – быстро-быстро. Я хочу вспахать асфальт вокруг себя. Я хочу посадить что-то новое. Я хочу наделить воспоминаниями о себе новых людей. Я хочу чувствовать как растут мои волосы, как растут когти на лапах моей собаки, как растет любовь одного человека к другому, как растет моя нежность к моему человеку, как растет вероятность узнать моего человека, как растет мой живот, как растут мои дети, как растет стопка фотографий, как растет стопка отглаженных рубашек, как растет нежность, как растет уважение одного человека к другому. Как увядает все бледное, пропитанное никотином, скукой, тревогой. Как исчезают ненужные вещи, журналы, психологические тесты, крики, плохая еда, пустая музыка. Чтобы что-то выросло, нужно снять туфли. Одеть крепкие башмаки. Выйти на улицу. Взять лопату, грабли, семена. Разрыхлить почву, удалить корни и черенки. Укрыть семя землей, полить водой. Потом беречь росток. Окучивать росток. Присматривать, как он поживает.

Анна Филатова, 
Краснодар.

1-7 of 7