Главная‎ > ‎2012‎ > ‎

Июнь

И. Карасев. Рудокоп

Отправлено 20 июн. 2012 г., 4:17 пользователем Iharo Ahanero

Кубанскому фантасту, кандидату в члены Союза писателей России Алексею Передерееву 6 июня исполнилось бы 44 года

Именно так, еще при жизни Алексея Передерееева я хотел назвать свою статью о нем. О нем и его фантастических повестях и рассказах. Знаю, не все бы ему понравилось в моем опусе. Сразу было видно, когда ему что-то не нравилось. Будто смеркался огонек в его глазах…
Познакомились с Алексеем в тяжелые для меня 90-е годы. Я тогда около года сидел без работы и частенько шлялся от нечего делать по разным литгостинным, литклубам… Все пытался выгодно пристроить свои художественные работы. На одном таком вечере познакомился с шустрой, бойкой такой бабенкой. Представилась женой Алексея - поэтессой Ольгой Весниной. Она-то и настояла показать свои картины знающему человеку - экстрасенсу, целителю, ученику тибетских магов и гендиректору ТОО "Опус". Это потом я узнал, что Алексей был еще и писателем-фантастом, но тогда пришел к нему, как к эксперту по внеземным цивилизациям. К тому же Ольга сказала, что мои картины - это некий код, расшифровку которого в Краснодаре знает только один человек.
Прихватив с собой клюкву на коньяке, я вдруг осознал, что для преодоления охватившей меня робости перед столь уважаемым человеком мне нужен компаньон. Здесь конкурса устраивать было не нужно. Спец по таким делам - моя добрая знакомая по институту Ольга (не путать с другой Ольгой, которая жена Передерева; все поначалу так и было запутанно, как и в моих рассказах из «Выри», которые я вскоре написал).
Алексей произвел на меня неизгладимое впечатление. Встретил он меня на пороге, без протезов, на которых обычно ходил, так вот по-домашнему. Я не сразу сообразил, что здороваться с ним удобнее левой рукой, поскольку правой практически не было. Спустя несколько лет я узнал страшную историю его физических мучений: семимесячным младенцем он чуть было не сгорел из-за несчастного случая. И еще более зловещим казалось то, что случилась беда на православное рождество. С того момента этот день Передереевы никогда не отмечают.
Я уже точно не помню, какие небылицы говорил мне Алексей (а надо сказать красноречием он был наделен нешуточным), но всегда тянуло в эту квартиру, где тогда он жил со своей женой. Сколько интересных было там встреч, однажды даже гадали на Крещение, и блюдце бегало по журнальному столику, не успевая отвечать на наши вопросы. Заходили на огонек автор «Факультета дуристики» Валерий Кузнецов, бывший председатель Союза писателей Кубани Виктор Иваненко… Да сколько было интересных персон.
Но главное, я узнал тогда, что союз писателей существует не только в Москве, но и в Краснодаре. И туда можно вступить.
Так что благодаря знакомству с Алексеем я попал на первый в своей жизни семинар. Первый фуршет, первые знакомства со своими рецензентами - Виктором Ротовым, Александром Стрыгиным и Николаем Красновым. Эти встречи стали для меня судьбоносными.
Потом будет первая моя книга прозы – «Выря» и первыми слушателями будет Алексей и гости его домашнего салона креативного творчества... Кстати, в один из таких вечеров на «передереевских посиделках» мне пришла в голову мысль сочинить язык Арахау, на котором могли говорить самые продвинутые во всей Ойкумене инопланетяне. Ведь в Арахау все человеческие слова становились короче в два, а то и в четыре раза.
…Надо порыться в своем архиве. Где-то ж была эта рукопись… Вот она! На желтой бумаге выведено корявым почерком – «Рудокоп. Задворки фантастического жанра и проза А. П-ва». Всегда представлял Алексея если не рудокопом, то голландским боцманом (Передереев тогда ради прикола растил специфическую бородку).
Сколько книг им написано, не счесть. Но мне больше нравятся его ранние вещи, написанные по наводке его жены, – серия фантастических новелл, в которых происходит олицетворение достоинств и пороков. Пожалуй, самая проникновенная вещь – «Горбун». Вещь глубоко личная и понятно, что себя автор отождествлял с главным героем, маленьким, неказистым с виду, кривеньким, но чертовски талантливым, волшебным, наверное, существом.
Восхищало в Алексее желание не только быть как все (при первой встрече не каждый мог догадаться, что у него не было ног, как у Мересьева из «Повести о настоящем человеке»), но лучше. И просто каскад идей, проектов, задумок. До последнего дня жизни он думал о своем новом детище - журнале мистики и хоррора «Сумрачный гений», хлопотал о конкурсах, призах, пиаре в СМИ. Так получилось, что я последним из его друзей видел Алексея.
Встретились в ресторане японской кухни, в котором он любил бывать в последнее время. Выпили по рюмочке сакэ под водоросли. Потом проводил его до дома (после второго инфаркта ему было трудно ходить), он все хорохорился, бодрился, хотел еще покурить перед сном. А ближе к полуночи мне позвонила на сотовый его мать и сказала, что Леши не стало.
Что-то в душе оборвалось с этими словами и ушло за видимый горизонт бытия безвозвратно. Трудно терять друзей, но еще труднее избавиться от мысли, что не случись то-то и то-то, пожил бы человек еще. Как важно ценить каждый день, каждую встречу. Но все кажется, что все чудесное склонно буднично повторяться в назидание нашей скоротечной суетливости перед вечностью, которую мы не замечаем.


Алексей Передереев
Горбун
Стоило ему появиться среди людей, как со всех сторон раздавался смех...
Он старался быть незамеченным, но горб, который был похож на заплечный мешок, выделял Его из обычной толпы.
Горожане и ремесленники, покупающие и продающие товар на базаре, как будто бы специально выискивали того, над кем можно было посмеяться и, увидев Горбуна, отпускали в его адрес всевозможные реплики.
Ему было больно от того, что над ним потешаются, поэтому попадая на открытое пространство и не имея возможности спрятаться от насмешливых языков, быстро семеня маленькими ногами, карлик пытался укрыться в своем убежище - старой, заброшенной каморке возле базарной площади.
Порою целыми днями Он просиживал дома, боясь показаться на людях, и лишь наблюдал за суетящейся толпой сквозь маленькое окно, затянутое паутиной. Но голод все же заставлял покидать жилище, и Он вновь появлялся на базаре: читал стихи, пел песни, получая подаяние, состоящее из овощей и фруктов. Горбун снимал широкополую, дырявую шляпу и низко кланялся дающим в знак благодарности.
После унизительных походов Он запирался в каморке и плакал, сознавая, что не может изменить свое положение. Он был еще молод, но иссушенное голодом и жгучими слезами лицо было похоже на лицо старика.
Успокоившись, он принимался за повседневные дела, что-то напевая себе под нос.
Ночами Его мучили кошмары: Он видел толстые свиные рыла, смеющиеся Ему в лицо. Пробуждаясь задолго до рассвета, Он рыдал, а в ушах продолжал звенеть хохот.
Он зажигал лучину, садился за старый кривоногий стол. Дрожащее пламя освещало мрачную каморку, а на стене появлялась ещё более уродливая, чем сам хозяин, тень.
Поздними вечерами, а порой и длинными, бесконечно длинными ночами Он лепил, и это позволяло Ему забывать о горестях и обидах. Мягкая глина, послушная маленьким умелым рукам, превращалась в чудо. Порой даже голод отступал, настолько сильно овладевало карликом желание творить. Но это не могло продолжаться бесконечно, и голод опять гнал Его на базарную площадь.
Пришла зима, принеся с собой метели, ледяной, насквозь пронизывающий ветер. Она была самой суровой из всех зим, которые пришлось пережить нищему.
Днем, безжалостные голод и холод гнали Его в кабаки, таверны и прочие места, где Ему могло что-либо перепасть. А снежными, томительными вечерами, закутавшись в старый шерстяной, изъеденный молью платок, подаренный несколько лет назад одной доброй крестьянкой, Горбун сидел у маленькой, жарко натопленной печи, и рассматривал пожелтевшие картинки старой, замусоленной книги. Горел огонь, потрескивали поленья...
Он садился за стол и продолжал работать. У него не получалось, Он ломал, начинал вновь...

Шло время. Подходила к концу зима. Перед тем, как уступить права весне, она неистово лютовала, наверное, чтобы оставить о себе память.
Завсегдатаи прилегающих к базару кабаков давно уже привыкли к маленькому Горбуну, появлявшемуся то там то здесь, в неизменной большой шляпе и огромном рваном кафтане из серого грубого сукна, перетянутом теплым платком.
Случилось так, что несколько дней Он не появлялся, но любители выпить и повеселиться этого не заметили. Уже вовсю хозяйничала весна, сильнее грело солнце, и в один из таких дней кто-то случайно вспомнил о маленьком калеке. Без него на базарной площади было скучно.
Но Горбуна не нашли ни в одном из кабачков, куда Он часто заходил. Хозяева только пожимали в недоумении плечами. Но хотелось повеселиться, и несколько человек, бесцельно слонявшихся по базару, решили пойти к Горбуну. Никто и никогда не посещал каморки нищего. Дверь и маленькие окна, затянутые паутиной, навеяли страх на пришедших. И все же людское любопытство взяло верх: в двери долго стучали, заглядывали в окна, но там, внутри мрачной каморки, по-прежнему было тихо. И тогда они вышибли дверь.
Вломившись как стадо, они остановились на пороге от внезапно представшей перед ними картины: их встречал молодой парень с вьющимися волосами. Наконец они опомнились и поняли, что видят перед собой глиняную скульптуру, и только тогда решились войти в каморку...
Тяжелый, спертый воздух ударил им в лица. На топчане, под грязной циновкой лежал карлик. Казалось, Он спал... Кто-то подошёл и толкнул Горбуна, и тут же прозвучал крик:
"Он мертв!" Все как будто оборвалось, наступило молчание...
Его похоронили скромно: просто закутали в холст, положили в ящик и, заколотив досками, маленькой процессией отнесли на кладбище. Как истинно-добрые христиане они помянули усопшего.

Через девять дней, посреди базарной площади, появился постамент, на котором установили скульптуру молодого красивого человека с ясным счастливым лицом, удивительно похожим на лицо Горбуна. Он протягивал вперед руку, сжимая в ней цветок, подобный сердцу. А внизу, у самых ног, была сделана надпись рукою мастера: "Дарую сердце свое людям! пусть оно принесёт им Счастье! Талант".

Л. Бирюк. «Теплом весны согретый…»

Отправлено 20 июн. 2012 г., 3:44 пользователем Iharo Ahanero

Прочитав заголовок этой статьи, многие читатели, непременно вспомнят и лучезарный «Краснодарский вальс», и выдающегося поэта, воспевшего наш город, – Виталия Борисовича Бакалдина
Некоторые литераторы обижаются или стесняются, когда их называют краснодарскими или кубанскими. «Я – русский поэт», – поправил однажды оратора некий уважаемый юбиляр. А Бакалдин гордился тем, что он краснодарец. Одна из его поэм, посвященная родному городу, называется «Объяснение в любви». Чтобы писать о Краснодаре, ему не нужно было спускаться в лабиринты библиотечных книгохранилищ, копаться в архивах и в справочниках. История Краснодара была историей его собственной жизни. Он рос и взрослел вместе со своим городом. Его отец, Борис Александрович, заслуженный строитель, иногда брал сына с собой на работу и показывал, как растут новые школы, больницы, детские сады.
Ухватив отца за палец,
я парил, как в небесах,
несмышленыш-краснодарец,
на строительных лесах.


Под ногами маленького Виталия пестрым лоскутным одеялом расстилался старый Краснодар: «одноэтажный сон разлинеенных квадратно узких улиц городских, тополей, стоящих статно у калиточек кривых». Но уже поднимался и новый город. На углу Мира и Красной (Сталина) в 1936 году открылся Дворец пионеров и в числе его первых активных посетителей был девятилетний Виталий. Драматический театр в ту пору располагался на углу Красной и Гоголя, (где нынче филармония). После войны разрушенное здание театра было восстановлено, и в конце 50-х здесь состоялась премьера спектакля «Человек с последней парты» Виталия Бакалдина и Вагаршака Мхитаряна.
Воспитанную с младых ногтей гордость своим городом Бакалдин пронес через всю жизнь. В его стихах нет фальшивой ностальгии по дореволюционному Екатеринодару. Его Краснодар – не утопающая в грязи казачья станица, а город новостроек, город рабочих, строителей, студентов, ученых, врачей, музыкантов… В то же время Бакалдин – отнюдь не поэт «городского масштаба», а выдающийся художник, сумевший в своем творчестве передать черты своей эпохи, как он сам говорил: «времени приметы».
Одной из таких «примет» был патриотический порыв нашего народа во время Великой Отечественной войны. Когда враг рвался к Краснодару, 15-летний Виталий и его друзья вступили в народное ополчение. Это было для них естественным поступком. Мальчишеские впечатления о войне навсегда врезались в память будущего поэта и впоследствии воплотились во множество стихов. Среди них – «Краснодарская быль» о юных героях, которые, «не успев принять святой присяги», стояли насмерть за свой город, наравне с горсткой взрослых бойцов. Трое суток краснодарские школьники держали оборону, и многие навеки остались лежать на подступах к Краснодару, не сделав ни шагу назад.
Бакалдину пришлось пережить и горечь оккупации и счастье освобождения родного города от немецких захватчиков. 12 февраля 1943-го поэт всегда отмечал, как свой второй день рождения. Ведь в этот день он и его товарищ Женя Оленин, рискуя жизнью, собственноручно взяли «языка» – двух немецких солдат. Мальчики привели пленных, куда положено, и убежали. У них даже и в мыслях не было, что они совершили геройский поступок, за который полагался орден. А потом Виталий и Женя первыми из краснодарцев спустились по темным ступеням в зловещий подвал гестапо. Ужас от увиденного там на всю жизнь остался в сердце поэта и впоследствии вылился в строки незабываемых стихов.
Виталию Борисовичу не было и тридцати, когда его приняли в Союз писателей СССР, где он оказался единственным поэтом-учителем. Центральная краснодарская детская библиотека недаром теперь носит имя Бакалдина. Десятки талантливых произведений поэт создал для детей и подростков, среди них «Алешкины приключения», добрая и мудрая поэма «Стихи о хлебе», стихотворения «Каска», «Горный мед», «Травы-муравы», «Полевая сумка» и, конечно, трепетная поэма «Царевна-недотрога», напечатанная в журнале «Юность». Сейчас многие учителя предпочитают писать о чем угодно, только не о детях. А Бакалдин писал о своих учениках. В одном из стихотворений он сравнил труд учителя с трудом «буксира» – маленького неказистого пароходика, который выводит на рейд океанские лайнеры.
Пусть ни один из учеников Бакалдина не превзошел своего учителя на поэтическом поприще, но все «птенцы его гнезда» – люди особенные. Они хранят неизгладимый отпечаток «бакалдинской» интеллигентности. Это люди редкой внутренней культуры, сдержанные в оценке своих достоинств. Бакалдин и сам был лишен самодовольства и чванства.
Жизнь Виталия Борисовича, по его собственному выражению, была «счастливо многолюдна». Своими друзьями он считал не только выдающихся ученых, врачей, певцов, писателей и поэтов, но и тех, кого за неимением более точного слова называют «обыкновенными» или «простыми» людьми.
В далеком 1979 году Бакалдину позвонили из какой-то конторы с просьбой сочинить стихи для пожилой кассирши. Женщину провожали на пенсию и хотели, «порадовать стихами известного поэта». В ту пору Бакалдин находился в зените своей славы. Около десяти лет он возглавлял писательскую организацию Кубани, избирался депутатом краевого и городского Советов трудящихся, в состав крайкома КПСС, руководящие органы Союза писателей, редактировал ежемесячник «Кубань»… Стоит ли говорить, что его рабочий день был расписан по минутам, а телефон буквально разрывался от всевозможных деловых звонков. Но он от просьбы не отмахнулся. Более того, написать стихи для незнакомой женщины-труженицы Бакалдин счел большой честью для себя. Так появилось стихотворение «Социальный заказ», которое вошло в большинство поэтических книг поэта, и которое ясно показывает, с каким уважением в то время относилась творческая интеллигенция к людям труда.
Советское прошлое многие уже не помнят или не знают. Оно уходило постепенно, изгоняемое новыми веяниями. Его вытесняло не только торжество «свободы и демократии», но и торжество грубой силы, денег, обмана, воинствующего бескультурья. Бакалдин до последнего своего часа боролся с темными силами смутного времени. Стихи переполняли его душу, лились рекой. В них отразились его гражданская позиция, мировоззрение, идеалы, которые он никогда не менял и смело отстаивал, кто бы ни находился у руля власти.
Ему было больно, что некоторые его друзья так быстро и легко, без единой морщины на лбу изменили своим взглядам. Но еще больше он был возмущен лицемерием высоких партийных руководителей, которые, бросив страну на произвол, занялись устройством личного благополучия.
Мои поистрепались миокардии,
и скачет сердце, дробно семеня…
Я никогда не выходил из партии,
а партия вдруг вышла из меня.


На протяжении тринадцати лет Бакалдин редактировал газету «Литературная Кубань», дочернее издание «Вольной Кубани». Не смотря на то, что газета не поступала в свободную продажу, а распространялась только по подписке, круг её читателей был весьма широк. Бакалдинская «Литературка» стала трибуной талантливых поэтов, писателей и общественных деятелей-патриотов. В ней печатались не только профессиональные авторы, но и «самородки» из разных уголков нашего края. Их Бакалдин особенно любил и пестовал.
В бывшем Дворце пионеров (который теперь называется как-то по-другому, пышно и непонятно) Виталий Борисович занимался с детьми в литературной студии «Лукоморье». Мне часто доводилось присутствовать на таких уроках. На первый взгляд казалось, что поэт учил детей премудростям стихосложения, но на самом деле он учил их, как надо жить: быть честными и добрыми, заступаться за слабых, любить мать, отца, Родину. В его устах простые, прописные истины звучали, как откровение. Не знаю, стал ли кто-нибудь из юных питомцев Бакалдина настоящим поэтом, но настоящими людьми они, наверное, стали.
Он был рыцарем своего времени. Трудно приходилось его оппонентам: умный, находчивый, энциклопедически образованный, он умел блестяще отстаивать свою точку зрения. Мало кто решался вступать с ним в устную дискуссию один на один, но в прессе иногда проскальзывали недружественные выпады. Когда я спросила его, почему он не отвечает своим критикам, он сказал с улыбкой:
– Не царское это дело. Есть вещи поважнее…
– Какие, например?
– Да много чего! Вот, например, любовь.
Через всю жизнь он пронес одну-единственную любовь к «лучшей из женщин», к которой «ушел не на минуту, а до тех… до самых… до берез…».
Влюбившись в юности в свою однокурсницу, красавицу Женечку Грановскую, поэт прожил с ней в счастливом браке более шестидесяти лет. Евгения Владимировна любила вспоминать, как после скромной свадьбы ей пришлось поехать по распределению в станицу Атаманскую, а Виталия пригласили работать в Краснодарскую железнодорожную школу. Каждый день молодой поэт присылал любимой жене письма в стихах. И вдруг по непонятной причине письма стали задерживаться… В чем дело? Оказывается, почтовые работницы, узнав о необычной переписке влюбленных, стали тайком вскрывать конверты и переписывать стихи к себе в тетрадку. Наверное, это были первые поклонницы таланта Виталия Борисовича…
Верная и любящая Евгения Владимировна не смогла пережить потерю любимого человека и через полгода ушла вслед за ним.
Последний творческий вечер Виталия Борисовича, посвященный изданию его новой поэтической книги, состоялся в октябре 2009 года в Доме работников просвещения. Тепло и доверительно беседовал поэт со своими читателями. Зал был битком набит, и все слушали, затаив дыхание, боясь пропустить хоть одно слово. Никто не знал, что Бакалдин прощался со своими друзьями-читателями, что вышедшая книга стала для него прощальным подарком, что исполненный в тот вечер «Краснодарский вальс» звучал для него в последний раз…
Теплом весны согретый,
Зеленой весной одетый,
Краснодар мой, Краснодар мой,
Город юности город родной!


Каждый раз, проходя мимо пятиэтажного дома на углу Чапаева и Рашпилевской, останавливаюсь в волнении. Сколько незабываемых мгновений, сколько уроков мастерства и просто непринужденных дружеских бесед благодарно вспоминают сейчас многочисленные друзья Виталия Борисовича. Когда-то Пушкин сказал о своем старшем товарище, Чаадаеве: «Его дружба заменила мне счастье». Многие из нас могут сказать то же самое о Виталии Борисовиче Бакалдине.
Он ушел в бессмертие, оставив нам свои стихи – лирические, раздумчивые, патриотические, ироничные, тревожные. Такова и наша жизнь, которая не дает нам «ни минуты покоя». Другой, к сожалению, нет.

Людмила Бирюк,
член Союза писателей России


Мастерская. Под «Парусом» Ейска

Отправлено 20 июн. 2012 г., 3:39 пользователем Iharo Ahanero

Ивановной Долгих, появилась первая литературная страничка. И хотя мы собирались для обсуждения своих стихов и раньше, именно с этой даты начинается отсчет существования литературного объединения «Парус». Огромная благодарность Валентине Ивановне за то, что, возглавляя в настоящее время газету «Совет Приазовья», она - единственный редактор, который много лет сотрудничает с литераторами, понимает необходимость пропаганды поэзии и творчества в наше время, когда для многих критерием счастья и благополучия стали деньги.
За прошедшие годы изменилась жизнь нашего литературного объединения. Всего несколько человек стояли у его истоков и остались ядром многократно выросшего ЛитО, хотя персональный состав литературного объединения постоянно обновляется: некоторые уходят по разным причинам, но вливается все больше людей талантливых и интересных. Ядро из 20 человек, по-настоящему преданных литературе, остается неизменным. Задачей объединения мы считаем совершенствование своего творчества, доведение до блеска литературных произведений ейчан, что позволяет нам занимать призовые места в конкурсах разного уровня. Да и само общение с людьми, любящими и понимающими литературу - уже большое счастье.
Многими бывшими членами ЛИТО мы гордимся. Например Ниной Цвиревой, ейской поэтессой, которая была в числе первых «парусовцев», художником и поэтом Юрием Козаченко, членом Союза журналистов Людмилой Борисовой, прозаиком Игорем Белоконенко.
К сожалению, приходят к нам случайные люди, которые, узнав, что им необходимо работать над стихами, впадают в амбиции, считая себя непревзойденными талантами, и покидают ЛитО и поэзию навсегда. А другие, слегка подучившись основам стихосложения с помощью наших бескорыстных тружеников-редакторов, выпускают груды никому не нужных книг и уже не могут выслушивать замечания товарищей. Примечательно, что по-настоящему талантливые люди с трепетом ждут мнения товарищей, спорят, болея за каждую выстраданную строчку, но и прислушиваются к критике. Именно работа над стихами и позволила нам заявить о себе как об одном из лучших литературных объединений в крае, ведь критерием всегда являются полученные в конкурсах дипломы.
Мы нужны друг другу. Недаром народная мудрость гласит, что талантам нужно помогать, а бездарность пробьется сама. Очень хотелось бы, чтобы творческие люди отбросили свои амбиции и объединились, чтобы пропагандировать хорошую литературу и свои способности. Нам нужен союз, который позволит поднять на ещё более высокий творческий уровень таланты ейчан. Приятно, что единомышленников в творческом общении мы обрели в городском дворце культуры и проводим общие мероприятия, которые уже оценили ейчане, заранее давая заявки на очередное мероприятие.
А «Парус» не просто пропагандирует своё творчество, а участвует в воспитании молодежи. Мы выступили с тематическими концертами в СОШ №5, летной школе, медколледже, в детском учреждении «Тополек» и др.
Среди выступавших испытанные «матросы» «Паруса»: Светлана Черкашина, Анна Вайс-Колесникова; Лидия Вдовченко, Елена Шульгина, Оксана Медведева, Елена Долголенко, Наталья Орловя, Людмиля Полухиня, Вячеслав Папков, Александр Горбатенко, Марин Мелихова, Людмила Заводнова, Наталья Силагина. И те, кто недавно влился в наш коллектив. Кажется, не так давно пришла к нам Роза Воеводина, а ее творчество поднялось на более высокую ступень. В декабре мы приняли в члены ЛитО Анну Седунову, с нами талантливая Ирина Ихенова, приехавшая к теплому Азовскому морю от северных морей, и Надежда Солодовникова, долго решавшаяся на встречу с «Парусом».
Великолепно, что в наш маленький город постоянно приезжают люди пишущие, добрые, с открытой душой. Это значит, что окружающая несправедливость не убивает стремление людей к прекрасному. Выстаивают в этой борьбе сильные духом! И помогает нам в этом дружба, поэзия и «Парус».
Людмила Чекменева,
Председатель ЛитО «Парус»


Людмила Чекменева
***
Убаюканный ласковым бризом,
Спит, свернувшись калачиком, порт,
Горизонт огоньками унизан -
Рейд сияет, как свечками торт.

Под обрывом затихшее море
Мерно гладит холодный песок,
Юный месяц в щенячьем задоре
Показал из-за тучки рожок.

Заневестились в парке аллеи,
Блеск жемчужин фонарных храня.
Над обрывом Азовским взлелеян
Это город, что создал меня.

Гроза
Заря заблудилась в густых облаках
И долго над морем тропинку искала.
Схватилась за лучик надежды рука,
Скользнуло мгновение – не удержала.
Исчерчено небо зигзагами страсти,
Немая душа задохнулась от крика,
Нет утра, тебя нет, надежды на счастье,
И море без горизонта безлико.
Мрак стал осязаемым, небывалым,
Звенит от неистового напряженья…
Вдруг рухнуло небо на море обвалом,
Волны сокрушая сопротивленье.
И после неистовых всплесков и рева
Нечаянно ночь подобралась к концу,
Все стало очищенным, добрым и новым
И лучик мне нежно скользнул по лицу.

***
Машина плачет
долго-долго,
Капот потоком слез
промерз.
Не хочет старенькая
«Волга»,
Чтоб ты любовь мою
увез,
И заводиться
не желает,
Как будто знает:
за стеной
В тоске холодной
застывает
Вселенная, что
звали мной.

Лидия Вдовченко
Отцу
Жизнь, в общем, прожита, и близится конец,
Уплачены счета, подведены итоги.
У зимнего окна мой немощный отец
Сидит с утра, в пимах отогревая ноги.

Все дни, как стульев ряд – похожи на один,
Картина перед ним – засвеченное фото,
И рвётся мутный взгляд сквозь серый палантин
Вспотевшего стекла, чтоб разглядеть, хоть что-то.

Тревожась, я войду и встану за спиной.
«Сегодня что? Мороз?» - вдруг спросит, словно знает,
Что рядом кто-то есть. Он говорит со мной,
Не слышит ведь ответ, но всё равно кивает.

Присяду, обниму и головой прижмусь
К его худой груди: «Я рядом, слышишь, папа?»,
Смахнувши со щеки, свою запрячу грусть,
Укутаю ему колени тёплым драпом.

И в гулкой тишине услышав слабый звук –
Молитвы вкрался слог в квартирное пространство, –
Я слово подхвачу сплетеньем пальцев рук,
Открытостью души и веры постоянством.

Сольётся песнь двоих в возвышенный дуэт,
И чистая любовь откроет сердце Богу.
«Не бойся смерти, па!» - шепчу, а он в ответ
Намаливает мне удачную дорогу.

Он «водит» в ходунках отчаянье и страх,
И каждый новый шаг – немыслимое бремя,
Висит, как гиря, смерть – за ноги держит прах
И терпеливо ждёт отпущенное время.

Пробуждение
Истаял зимний сон,
покинув сад фруктовый.
И тёплые деньки вернулись на постой,
Проснулись дерева,
и ветерок портовый –
Им ручки целовал, как морячок простой.

И дым – ленивый кот
седым елозил брюхом;
Тянулись через степь ночные холода,
А сад со всех сторон
костров хранили духи,
И грелась у огня озябшая вода.

Восторженный лиман
к нему тянулся шеей,
Как ящерка, залез на низенький порог,
И дымчатый туман,
заигрывая с Геей,
На плечи повязал ей газовый платок.

Надежды и мечты,
сомнения, тревоги
К закату всё сильней одолевали сад,
Уже давно ручьи
его ласкали ноги,
И почки скорлупой сорили наугад.

Притихло всё вокруг,
прищурилась природа,
Ждала вестей и птиц, поглядывая вдаль.
И жаждала судьба
весеннего прихода –
Играя колесом, давила на педаль.

Оксана Медведева
Ейск
Дитя Краснодарского края,
Кубанской казачьей земли,
Тебе, город Ейск, посвящаю
Простые напевы свои!
Вдали от кавказских раздоров
Спокойный страны уголок,
Где волны Азовского моря
Лобзают сыпучий песок,
Вскормлён судаком и таранью,
Плодами садов и полей.
Что может быть сердцу желанней?
Что может душе быть милей,
Чем ясное, мирное небо
В приветливом Ейске родном,
Где много румяного хлеба
И добрый родительский дом!

Елена Шульгина
Умолять, умолять
Умолять, умолять, забывая слова убеждений,
(впрочем, сколько их было, а толку от этого - нет…).
Ненавидеть диспетчеров за простоту объявлений –
Вот и рейс, на который был куплен проклятый билет…

И хвататься в отчаянье за руки, лацканы, плечи,
Мямлить путано среднее между «прощай» и «прости»,
Что-то светлое в прошлом невосстановимо калеча,
Не внимая болезненному «Отпусти, отпусти!..»

Отпустить – как коросту сорвать с изувеченной кожи,
Но, увы, объявляют посадку, и хоть застрелись…
Все прощания неумолимо на пропасть похожи –
Гладь земная, изломана трещиной, ухнула вниз…

Вот и гул – самолёта ли, тверди земной под ногами, -
Разобрать невозможно пока, это – после, потом:
Пить и плакать, и комнату мерить бесцельно шагами,
Повторяя: «Прощай и прости» перекошенным ртом…

Ночное
Изумрудную степь укачала трава,
Убаюкался ветер игривый…
И луна, в полноте своего волшебства
Серебрит лошадиные гривы.

Изучающий в травах следы беготни
На пустых муравьиных дорожках,
Отошёл от пасущейся мирно родни
Жеребёнок на тоненьких ножках.

Тихо фыркнул, ноздрями втянув от земли
Раздражающий запах кислицы,
И косится пугливо на звёзды вдали
Над спиной вороной кобылицы.

На пригорке, где тьму сторожит уголёк,
Пахнет кашей, поджаренным хлебом…
В безмятежной степи пастушонок прилёг
Восхищённо рассматривать небо…

А Большая Медведица шепчет с тоской
Медвежонку, бредущему Млечным:
«Там Земля… Там тепло… Всюду зелень, покой,
 И глаза, что завидуют вечным…»

Д. Доренко. Просто жить

Отправлено 20 июн. 2012 г., 3:32 пользователем Iharo Ahanero

Рассказ 
За окном уже было светло. Марья Ивановна приоткрыла правый глаз и глянула на солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь решето оконной занавески. Совсем уже весна. Тепло. Наконец-то.
— Марь Ивановна. Марь Ивановна, где же вы, голубушка. Вам туг письмо пришло.
Остатки сна как рукой сняло. Растрепанная женщина тут же подскочила на кровати и
накинула на плечи цветастый платок. В дверях стояла женщина лег тридцати с сумкой наперевес. Она радостно улыбалась и теребила бумажный треугольник худенькими ручками.
— Женечка, заходи, моя хорошая, что ж ты на пороге-то стоишь.
Мария Ивановна жестом показала на стул за обеденным столом, а сама подбежала к примусу и зажгла огонь под пузатым чайником.
Почтальонка решительно скинула галоши и уселась на стул.
—Вот, только что получила и сразу же к вам. Читайте скорее.
Женщина взяла в руки письмо, на котором до боли знакомым почерком было написано: «Ася Листикова». Марья Ивановна развернута его и стала читать вслух, быстро пробегая своими большими серыми глазами по коротким строчкам.
«3дравствуй, дорогая мамочка'. Извини, что долго не писала, не было времени. У меня всё хорошо. Нас с Настей обещали наградишь за последний вылет, так что можешь гордиться мной, как отцом. Погода у нас пасмурная, в последнее время зачастили дожди, но, говорят, скоро жара настанет. Поскорее бы, а то совсем тоскливо стало.
К нам недавно приезжали с концертом. Пели и плясали. Нам с Настей очень поправилось, особенно военные песни. Они поднимают боевой дух, и жить дальше хочется. Была песня и про маму. Я даже всплакнула под конец, потому что тоскую по тебе уж очень сильно. Всё бы ничего. Да вот только от тебя далеко. Как обняла бы тебя сейчас, да и не отпускала час или два, а может и больше.
У нас новый повар в отделении, готовит вкусно. Пытается разнообразить наше скудное военное меню. Бывает. сядем за стол и давай вспоминать, кому что дома мамы и бабушки готовили, и у всех слюнки но рту. Так хочется домашненького!
У меня для тебя радостная новость. Помнишь Василия? Я тебе о нём писала в прошлых письмах. Так вот. мне кажется, что он мне скоро предложение сделает. Заранее точно говорить не буду, но всё к тому идет. Поэтому я хочу начать готовиться к свадьбе уже сейчас. Помнишь, мы у портнихи кружавчики видели белые. Хочу такие. Понимаю, что в нынешнем положении на многое рассчитывать не приходится, но я хотела бы белое платье. Не важно, из какой ткани, главное, чтобы белое и с кружавчиками. Ты там пригляди отрез для меня. Спасибо, моя родная.
Вот вроде и все новости. У нас пока спокойно, но поговаривают о новой валне наступления. Но ты не волнуйся, мы себя в обиду не дадим. Я у тебя живучая.
Люблю тебя, обнимаю и целую. Женечке привет, до встречи, до победы.
Ася.»
На глазах у Марьи Ивановны предательски блестели готовые вог-вот сорваться с глаз кру иные слезинки. Женечка улыбалась, потягивая чай с сухариками.
- Вот гак. Женечка, уже и дочь замуж собралась…
- Правильно, чего тянуть, коли любовь есть - самое время.

- Только бы вернулась целая. Наградят, говорит. Вся в отца - лётчица с боевыми наградами. Только бы вернулась. А Семен с того света за нас радоваться будет.
— Конечно. Марь Ивановна. Аська - она сильная, никуда не денется. А вы ответ писать будете?
— Конечно. Женечка. Как же без ответа.
— Тогда я пошла дальше письма разносить, а вы садитесь и пишите, на обратном пути зайду и заберу.
Женя встала, отодвинула от себя пустую кружку и направилась к выходу. Надела свои галоши, попрощавшись, вышла на залитую солнечным светом террасу.
Марья Ивановна еще минуту сидела за столом, вглядываясь в скачущие по строчкам буквы. А потом, словно опомнившись, вскочила, подбежала к шкафу напротив стола, в одном из выдвижных ящиков взяла лист бумаги и ручку, направилась к
столу, на пару секунд задумалась о своём, посмотрев на висящий на стене портрет покойного мужа, затем стала писать ответ дочке.
«Дорогая моя Асенька, очень рада твоему письму. Давно не получала вестей.
Рада за тебя и Настеньку. Горжусь вами. Вот смотрела только что на портрет отца и думала, что ты вся в него. Такая же смелая и отважная летчица. Жаль, что его уже нет с нами. Война. Все время переживаю за тебя, мало ли что на вылете случиться может. Что тогда я, старая, делать буду?!
Живём мы по-прежнему. Женечка носит мне твои письма, мы их вместе читаем. Ей все интересно. Она мне как дочь стала. Помогает, пока тебя нет. В огороде уже подсхает, скоро будем сажать картошку. Мне дядя Ваня дал полведра. Будем стараться. В деревне совсем пусто, всех забрали. Одни женщины остались да старики.
Ты пишешь мне про Васю. Я очень рада за тебя, моя девочка. Главное, чтобы человек был хороший, а остальное приложится. Про платье ты мне вовремя сказала. Я как раз перебирала наши старые запасы тканей, твоё приданое, и наткнулась на белоснежный ситец. А про кружавчики не переживай, я попробую найти у кого-нибудь. Будешь у меня самой красивой невестой. Будем вместе жить, внуков мне родите. Что еще для счастья на старости лет надо?
У меня для тебя тоже есть радостная новость. Совсем недавно, не знаю, слышала ты или нет, были освобождены Славянский и Лабинский районы. В двадцатых числах марта. Скоро конец этой бойне. Я тебя увижу!
Дорогая Асенька, пиши мне почаще. Понимаю, что времени нет, но ты уж постарайся. Жду нашей встречи. От Женечки привет. Скучаю. До следующего письма. Мама.»
Марья Ивановна смахнула с щеки слезу и отложила ручку. Взяла в руки письмо и приложила к губам. Поцеловала. Потом сложила конверт, написала адрес. Погладила рукой и отложила на середину стола.
Через полчаса на пороге опять появилась Женя. Ее сумка значительно похудела. А по виду было заметно, что сегодня плохих вестей не получил никто.
- Марь Ивановна, а вот и я.
- Уже всех обежала? Как ты быстро.
- Старалась. Ну что, написали ответ?
- Конечно. Вон на столе лежит, - кивнула на конверт женщина, отряхивая руки от муки.
Женечка подошла к столу и взяла конверт, пробежала по строчкам, убедилась, что все написано правильно. Марья Ивановна улыбнулась.
- Ты на почту сейчас?
- Ага, - уже на пороге отозвалась девушка.
- Приходи на ужин, расскажешь, чего нового у других.
- Обязательно! - крикнула почтальон, закрывая калитку.

Женечка всегда работала на почте. Сразу после школы ее привела туда мать. А ей понравилось. Она никогда не думала, что именно ей придется после смерти матери взять управление почтой на себя.
Когда началась война, Женечка сначала хотела уйти на фронт, но почту не на кого было оставить. Кто сказал, что работа почтальона легкая? Может, это и так,
но только не в военные годы. Бедная Женечка. Она знала всех, кто ушёл, и всех, кто ждал. Они все казались ей родными, близкими. Куда бы она ни пришла с письмом, её посвящали в его содержание. Волей-неволей начинаешь прикипать сердцем к каждому дому. Самое страшное началось для Женечки, когда она впервые получила извещение о гибели солдата. Она смотрела на него с изумлением и не могла понять, что с этим делать. Как она может принести ужасную весть в дом, где ещё вчера с надеждой читали письмо сына? Но шло время, таких извещений становилось все больше, и Женечка стала потихоньку привыкать к тому, что именно ей придётся делать это.
Порой, бывает, получит она поздно вечером почту и всю ночь плачет: ещё кто-то умер - утром сообщать. Поэтому она была в хорошем настроении всегда, когда получала просто письма. В последнее время таких дней было гораздо больше, чем в первые годы войны. Жене уже начало казаться, что так теперь будет всегда, и она больше не получит ни одного плохого извещения. Даже когда она думала об этом, она крепко зажмуривала глаза и мотала головой, выбрасывая эти мысли, чтобы не сглазить.
К Марье Ивановне она относилась как к матери. В начале войны у Марьи Ивановны погиб муж, дочь ушла на фронт, вот они и сдружились. Никого у них не было, кроме друг друга. Женечка любила бывать у этой женщины в гостях. У Марьи Ивановны в доме всегда было уютно и тепло. Да и она сама излучала доброту всем сердцем. Женечка делилась с ней радостями и огорчениями других семей, а Марья Ивановна рассказывала о своей жизни, об Асеньке. Они вместе читали её письма и ждали возвращения. Так и шли военные денечки
- Жень, получай новую почту, - крикнул Павел, открывая заднюю дверцу машины, на которой он развозил письма и посылки по селам.
Женечка выбежала из здания почты и взяла связанную стопку писем. Они ещё минут пять болтали о новостях, а потом попрощались. Женя занесла письма и положила их на край стола, решила взяться за них позже, когда закончит уже начатые дела. Закончила она поздно, был уже четвертый час ночи, глаза у нее закрывались. Глянув на письма, она решила, что встанет пораньше и тогда разберёт их. Так и уснула.
Утром, когда уже солнышко стало светить в ее окно, Женя потянулась на кровати и в одной сорочке принялась разбирать письма. Она просматривала их одно за другим.
Дойдя до конца стопки, она с ужасом обнаружила столь знакомое злополучное извещение. Она зажмурила глаза, словно думала, что это ей кажется, и резко открыла, но лист по-прежнему лежал на столе. Тогда она поднесла его поближе, чтобы прочесть.
По ее щекам бежали слезы, когда она выбежала из дома в сапогах и кофте, надетой наспех поверх сорочки. Столь знакомый путь, который она каждый день проходила с радостью, теперь казался ей непреодолимо долгим и тяжелым. Она бежала быстро и уже через пять минут свернула на нужную ей улицу. Она замедлила бег и постепенно перешла на шаг. По улице навстречу Женечке шла Марья Ивановна. Она заметила девушку и помахала ей чем-то белым, напоминающим ленту для волос.
Женя остановилась. Ее ноги словно приросли к земле, она не могла и шагу ступить по направлению к Марье Ивановне. Женщина издалека глядела на Женю. В её голове настойчиво стучала одна и та же мысль.
Громко вскрикнув, женщина побежала. Женечка, сделав усилие над собой, побежала навстречу. Когда они встретились посредине улицы, уже не надо было ничего объяснять. Марья Ивановна упала на колени и громко рыдала. Женечка сидела на земле рядом с ней, крепко сжимая вздрагивающие от плача материнские плечи. Горькие слезы лились из глаз. Женщина судорожно сжимала в руках краешек белоснежных кружавкиков, которые размотались и теперь лежали в грязи. Извещение, выпавшее из рук Женечки, опустилось рядом.
«В ночь с 3 на 4 апреля летчицей 46-го гвардейского ночного бомбардировочного авиационного полка Леей Семеновной Листиковой был совершен вылет во вражеский тыл в ходе прорыва обороны «Голубой линии» на Таманском полуострове. В результате решительных действий экипажа самолета были уничтожены стратегически важные объекты вражеских войск. При выполнении боевой задачи самолет был подбит. Экипаж самолета погиб. Было принято решение наградить Листикову Асю Семёновну званием Героя Советского Союза посмертно».
Так и сидели они, обнявшись, плакали... Из уст Марьи Ивановны непрерывно звучал один и тот же вопрос:
- Что же мне теперь делать?
- Жить. Просто жить... - шептала ей в ответ Женечка, сильнее сжимая её вздрагивающие плечи.

Диана Даренко,
КГУ, факультет журналистики, 2 курс

Н. Дроздова. Краеугольгая сила вдохновенного Слова кубанского кобзаря

Отправлено 20 июн. 2012 г., 2:47 пользователем Iharo Ahanero

К юбилейным дням поэта Сергея Хохлова
Синей ночью с 4 на 5 июня, ровно 85 лет назад на далекой смоленской земле в деревне Мелехова родился Кобзарь земли кубанской, тот, кто напишет знаменитые «Кубанские синие ночи.....», которые исповедально легли на душу и стали словами гимна для каждого кубанца, как слезы первые любви к своему родному тополиному краю… Сергей Никанорович Хохлов, сын крестьянский, что родился на земле и, от земли вразумляясь, воспел каждый вздох ее, каждый трепет травяной, каждый шорох дождя по листве, каждый треск весенней почки - как крик нарождающейся жизни!.. Благословенна та ночь, травяные запахи которой вдохнул всей грудью будущий поэт и… щедро напоял их снами весь мир, всю вселенную и даровал-доверил ее самому целомудренному существу на земле - ребенку:
Принесу домой я донник,
Чтоб дышали полем стены,
Чтобы детские ладони
Пахли снами всех растений…

Ровно 55 лет назад вышел в Краснодарском книжном издательстве первый сборник стихов Сергея Хохлова «Весенняя зорька». Потом их будет двадцать пять: «Люди такие разные», «Белые струги», «Долгий день», «Неожиданность», «Берег тишины», «Предчувствие», «Неизбывный свет» «Избранная лирика» и пр. и пр. Будут в жизни известного на всю страну поэта Сергея Хохлова Высшие литературные курсы при Литературном институте им. А.М. Горького, публикации в столичных журналах «Октябрь», «Наш современник», «Молодая гвардия», за ними последуют заслуженные литературные премии и звания: «Заслуженный работник культуры РФ», «Почетный гражданин города Краснодара», ветеран войны и труда; будут написаны и спеты свыше 60 песен, созданных на стихи Сергея Хохлова композиторами Г. Пономаренко, В. Захарченко, Г. Плотниченко, С. Чернобаем, Ю. Булавиным, В. Ушаковым. Но завораживает и притягивает своим чудом именно момент рождения. Русская земля дала миру Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Есенина, Кольцова, Кузнецова и всякий раз рождение нового таланта как вспышка, как озарение земли – нечеловеческое, от Божьей искры…. Сегодня мы имеем счастливую возможность, вопрошая, услышать голос самого поэта о том, как дано было ему рождение Свыше: «Я хорошо помню, что приводило в трепет мою кровь, когда мне было 5-8-10 лет…. Окружающая меня природа. Я просто пил ее, не чувствуя насыщения. Как сейчас вижу: стою над покатым травянистым полем, между травою синенькие, желтенькие, аленькие цветочки, бурный июньский вечер катит их, пригибая к земле, я весь в трепете, мне кажется, я сам с этими травинками, цветочками лечу в неизвестный, волнующий меня мир, даже, кажется, чувствую как травинки секут мои ноги. Я не знал тогда, что именно в этот момент природа питала меня своими силами, шло главное душевное наполнение. И насколько полно сберегу в себе эти ощущения, настолько впоследствии будет полно мое слово». Эта неразрывная связь души поэта с душой (дыханием!) природы и явилась критерием поэтического таланта и художественной состоятельности стиха:
Что-то ушло из стиха современного,
Что-то томящее и сокровенное,
Неуловимое глазом…
Душа,
Ты ль со своим удивленьем ушла?

«Душа – это то, что делает человека человеком, дерево деревом, траву травой, - скажет Георгий Сковорода. – Без души человек – труп, дерево – дрова, а трава – сено». Именно эту, главную премудрость жизни – постижения души и духа всего сущего – не застили для Сергея Хохлова тома книжного фарисейства, вводящие ум в лукавый соблазн анализа, синтеза…. Ключевыми для понимания глубинной органики стихов поэта являются его признание: «Во мне поэзия закреплялась не cтрочками стихотворений, а образами, которые, на мой взгляд, имеют власть фантастическую! Когда рождаемые во мне природой образы приводили мою душу в трепет, входили в память, оставались во мне навсегда». «Навсегда» - в поэзии С.Н. Хохлова это слово означает не пафос, в нем заключена метафизика ухода, образ того сущего, родного, с чем лирический герой - казак, страдающий по Родине на туретчине - предстоит перед Богом в самый последний миг жизни:
И не просил награды-ордена,
Просил лишь
Чтоб в последний миг
Над ним раскрыли небо Родины,
Где слышен вольной птицы крик.

Не героическое, но эпическое, идущее от Гоголя, в высоком, предсмертном крике-прощании сыновьем: «Бать-ко, ты меня слы-шишь?» и ответе-благословении Отца на уход: «Слы-шу-у!» - проступает в стихах Сергея Хохлова как родовая, от духа православного идущая и не иссякаемая в веках сила русскости:
Сто тонн земли на грудь легло.
Все думали, что мертв,
А он, глядите, вот!
Зайдет к соседу: «так-то, брат!
Не просто нас руками брать….
Зароют нас, а мы живем
И в День Победы чарку пьем!»

Как и А.П. Чехов, Сергей Хохлов родился в Мелехове. Но с именем русского по духу и мужественного Сергея Хохлова больше становится в один ряд имя родившегося на смоленщине Александра Твардовского. Чехов, умирая в Германии, в гостинице «Зоммер» ушел из жизни так же, как и писал, манерно (не случайно он признан автором самого красивого слога): выпил бокал шампанского, отвернулся к стене – и умер.
Как и А. Твардовский, Сергей Хохлов – народный певец. Ветерана -казака, исполнявшего песни и «думы» под аккомпанемент украинского народного инструмента — кобзы или бандуры на Украине назвали Кобзарь. Стихи Сергея Хохлова, что взорвали душу самого поэта рубежными смыслами двух веков, очень эпичны по звучанию – даже в тех строках, в которых острота любовного чувства исповедальна до последней ноты:
Я лишь одно прошу у неба,
Прошу ни золота, ни хлеба,
Но чтоб с рассветною росой
Прошла Она – и вспыхнет камень
В огне ноги ее босой.
И денно буду ждать и нощно
Ее – лишь как безумцы ждут.
Как может быть спасенья Божья
Сходя в могильный мрак не ждут,

Глубоко эпичны и на первый взгляд, прозаичны по тональности строки, повествующие о бытовой стороне жизни двух любящих сердец:
Весь век бранился он со старой,
И люди думали, что им –
Что там двора! – земного шара,
Земного шара мало им!
Но поэт Хохлов метафизичен, и ему ведома истина тех душевных посылов и чувств, которые остаются после ухода, за гранью земных треволнений, словно в остатке. Они – настоящие:
И там, где вырос холмик свежий,
Где очень тихие места,
Старик, большие руки свесив,
Стоял часами у креста.
Предельно скупо, с особым аскетизмом настоящего мужского чувства – лишь бы не расплескать – говорит поэт о главном, о том, что сакрально и выражается без слов:
Мы спешились.
С ее волос искристых сполз платок:
Как дико пахли волосы дурманом!
Как нежно пел полночный костерок!
Я не солгал, я рассказал о главном.
Как научиться сегодня этому утраченному чувству главного? Возрождению, обретению, воспитанию этого чувства и посвящены, по сути, все стихи Сергея Хохлова последних лет, в которых он, глядя на происходящее глубинным, библейски умудренным взглядом, с болью за Россию простым немудреным словом говорит страшные, апокалиптические вещи, не придавая им никакого философского или идейно-эстетического статуса:
России нет…. Не надо возмущенных
И гневных фраз. А истина проста:
Есть горстка душ, искусно разобщенных,
давным-давно не помнящих родства.
Их лица скорбны, а глаза их тусклы,
Под небом мысль России не царит…
Есть чисто говорящие по-русски,
Но это ни о чем не говорит.
Вряд ли читатель после этих строк захотел бы еще раз открыть сборники стихов С.Н. Хохлова (сказаны вещи очевидные, и сказаны без лукавства, как обычно произносится последняя в своей истине житейская правда), если бы в них не находил ответа на последний свой вопрос: что же дальше? А дальше, отвечает Сергей Хохлов, должен последовать твой, личный, персональный ответ на этот апокалиптический вызов истории. Чтобы Господу понятно было в судный день: к плевелам ты себя относишь или зернам? воскрешать ли тебя к жизни вечной или ты сгинешь бесследно?
У Сергея Хохлова – поэта, гражданина, заслуженного героя войны и труда и просто православного «простого смертного» - есть свой путь к бессмертию, который он, четырнадцатилетний мальчишка, лишившись отца, открыл для себя, работая в спецэкспедиции на Омской железной дороге, осваивая профессию плотника-бетонщика на стройках Краснодара:
В безмолвье века я не кану,
Мой знак в созвездье не померк,
Но лягу я надежно камнем
В дороге города навек.
Краеугольный камень всех поэтических замыслов и чаяний Сергея Хохлова – в той неудержимой энергии и духовной мощи созидания, жизнетворения, которой дышит каждый образ, каждая строка:
И я упрямой силой движимый,
Расслышу стон живых корней –
И слезы женщины униженной,
И хамский свист и ор над ней.
В моей груди взорвется ревность.
И на пути их став как крест,
Я сокрушу невежд надменность,
И хамству выражу протест….
Сегодня в жизни каждого россиянина – независимо от возраста и убеленных седин – пришло время собирать камни: время тишины, время собирания себя. Путеводителем на этом нелегком пути – несомненно, станут стихи Сергея Хохлова! Низкий поклон ему за силу, которой дышат его камни. Долгие лета и новых поэтических книг!

Наталья Дроздова

А. Шорохов. О Марате Гельмане в Краснодаре

Отправлено 20 июн. 2012 г., 2:43 пользователем Iharo Ahanero

По следам событий
Добиеналился
Как известно, открытие выставки Icons директора Пермского музея современного искусства «PERMM» Марата Гельмана в Краснодаре в назначенное время не состоялось из-за бурных протестов казачьей и православной общественности.  
В час, когда должно было состояться открытие, здание проверяли кинологи с собаками из-за звонка о заложенной бомбе. 
Замначальника полиции УМВД по городу по охране общественного порядка Александр Папанов сообщил собравшимся, среди которых были как протестующие, так и желающие попасть на выставку, что мероприятия не будет. Это объявление протестующие встретили аплодисментами, передал «Интерфакс». 
Лидер информационных продаж и известный медиаскандалист, изнемогающий на галерах "современного искусства", галерист и рейтинговый кавалерист Марат Гельман снова дал о себе знать. Между прочим, член Общественной палаты при президенте РФ. Откуда он там взялся, спросите? Да, так, замнутся… как о нежелательной беременности… ветром надуло. И покосятся на Кремль. Есть такой ветер – эффективной политики. Или фонд. Не помню. 
Да и неважно, просто Марат Александрович опять вступил в борьбу. За «новое», прости Господи, «искусство». Против казачьей и (что тоже самое) православной общественности. Что называется, бодался телёнок с дубом. Усердно, задрав хвостик. Желающие могли бы подойти, заглянуть под хвост – это у Гельмана когда-то называлось: "Заглянуть в глубь России" (буквально, под хвост корове – одно из "произведений искусств" галериста). Подходили, заглядывали, крякали… Говорят, приезжали машины с мигалками: тоже подходили, заглядывали… 
Но это в прошлом, а теперь уроженец солнечного Кишинёва и с недавних пор коренной москвич г-н Гельман вступил в борьбу культурную жизнь Кубани (и, говорят, Новосибирска). Гельману не обрадовались. 
Не думаю, чтоб его это сильно расстроило, ведь главное любимцу бывшего президента, а нынешнего премьер-министра – вновь напомнить о себе, потом опять где надо срастётся, а злые языки опять, конечно же, что-нибудь нехорошее скажут. Уже давно говорят. Мол, не на шутку обратились взоры галериста в сторону Сколково, туманятся от набегающих слёз и вдохновения. От сумм из госбюджета, которые предстоит освоить. Город-будущее, город-мечта, нанолюбовь президента. Бывшего. 
Так и видишь – снуют туда-сюда вдохновенные нанотехнологи и инженеры будущего, а у них между ног бегает и лает "человек-собака" Кулик (друг, а по совместительству и "произведение искусства" Гельмана). Нужду справляет, блох вычёсывает. А рядом стоит в трусах и боксёрских перчатках другой друг (и тоже "произведение искусства") Александр Бренер, и тоже что-то вычёсывает. А поодаль, под охраной спецназа ФСБ, рубит топором муляж Корана ещё один друг (и, само собой, тоже "произведение") Тер-Оганян (рубить православные иконы-то, как раньше, уже не актуально). И всё это весело так, креативно. 
Идёт себе, понимаешь, бредёт какой-нибудь нанотехнолог по этому городу будущего, задумался, а тут – гав, "собака-Кулик" его за ногу схватил! Перепугается, известное дело, сердешный, да с перепугу-то и изобретёт очередное нано для наноРоссии. А не изобретёт, сам виноват – его на выходе уже Бренер в боксёрских перчатках поджидает. Рай, просто рай для науки. Живи и жмурься. 
Говорят, уже и макет такого города будущего стоит в бывшем кабинете Суркова. Из папье-маше. С бегающим на четвереньках Куликом. Надо полагать он там заодно и "суверенную демократию" охраняет, Кулик-то. 
Одна досада – что голый. Поэтому во время посещений патриарха – макет закрывают тяжёлой бархатной завесой. Только поскуливание и доносится. Это наше будущее скулит… 
Но не одними биеннальными страстями распаляется животолюбивая натура Марата Александровича. Тесно ему там, сами понимаете, в биеннальной узости. Большого художника в рамках галерейной эстетики не удержишь! Он ведь всё вокруг себя норовит сделать "произведением": и четвероногого друга Кулика, и себя, грешного, и мир, и даже политику, которая этим миром играется и потряхивает! 
А тут и само происхождение в помощь: сын советского драматурга Александра Исааковича Гельмана (из революционных, не тех, разумеется, что на каторгу, а тех, что за госпремией там или путёвкой в Коктебель), Марат Александрович от отца получил не только революционное имя, но и огромную долю здоровой революционности (которая без каторг) и интерес к политике. 
И здесь его послужной список не менее внушителен, чем галерейный. Правда, друзья уже не четвероногие, а всё больше двуногие, солидные, с коробками из-под ксерокса, на машинах с мигалками. 
Пионер, а возможно и октябрёнок политического пиара в новой России, Марат Гельман кого только не "раскручивал"! Кто только не пользовался услугами кишинёвского имиджмейкера: предвыборный штаб недоброй памяти Ельцина и "Конгресс русских общин" (был такой), либерально-западнический "Союз правых сил" и патриотическая "Родина", "альтернативный мэр Москвы" Кириенко и уж вовсе несусветно-архивный Интернационал (да-да, кроме шуток – с 2005 года Гельман член Социал-демократической партии России). В общем, очень разные мужчины пользовались его услугами. Но мужчины вообще народ такой, они, как известно, разного характера услугами пользуются. Вот и услугами Гельмана тоже. 
Он же, в свою очередь, с не менее завидной лёгкостью их меняет. Особенно трогателен роман Марата Александровича с глазьевско-рогозинской "Родиной", которую политтехнолог "раскрутил" в Госдуму. Под националистическую ("понаехали тут") и антиолигархическую сурдинку. А после… после по следам уже расслабившихся "Товарищей" (первоначальное название "Родины"), тайными тропами провёл к ним в лагерь зондер-команду того самого олигархического капитализма. Со священной коровой поликорректности и проскрипционными списками "антисемитов", среди коих значились уже и Рогозин, и Бабурин, и другие недавние соратники. То есть таки сдал "товарищей". За банку варенья и коробку печенья. Ну, или за коробку из-под ксерокса… 
Такой вот он, наш октябрёнок политтехнологий и Мальчиш-Плохиш. 
Но это я – нет, не в осужденье, напротив – в защиту свободы, совести и однополой любви к искусству. Или двуполой. Или вообще – полой. Но любви. Ведь здесь, как в Библии: "Авраам родил Исаака…" Весь двадцатый век в "свободном искусстве" и политике и было это самое "родил". Итальянский "свободный художник", футурист Маринетти родил Муссолини (итальянский фашизм), австрийский "свободный художник", пейзажист Шикльгрубер родил Гитлера (тоже известно – что)… Ну, а чего мог родить молдавский "свободный художник", галерист Гельман на тощих нивах тучной российской демократии? Человека-собаку? Или человека-боксёрские перчатки? Очередной скандал? Скучно, господа, скучно. Особенно с навыком торговать артефактами как артишоками. 
И здесь на помощь искусству приходит логика: когда не можешь "чего-нибудь значительного" родить, надо "чего-нибудь значительного" съесть. Из уже рождённого. И Марат Александрович успел. А у нас, как известно, кто успел, тот и съел. 
Вот и неунывающий Гельман съел во время оно кремового Ленина (в виде торта), за что получил среди своих ласковое прозвище "шоколадный Азеф реальной политики и модернизации". Был такой "свободный художник" начала двадцатого века – террорист и провокатор Азеф, выполнял заказы левых эсеров и охранки одновременно. Тем не менее, место себе в истории застолбил. 
Про Гельмана тоже говорят, что застолбил. Если не в политической, то в истории "современного искусства" точно. И не токмо поеданием прошлого. Были, были и до него на этом поприще старатели, тот же Демьян Бедный – уж на что только ножку не задирал в дореволюционном прошлом России! И где теперь тот Демьян? 
Нет, не так у внуков и правнуков Демьяна! После нынешнего "поедания прошлого" естественным разрешением биеннальных потуг, по мысли теоретиков "нового искусства", должен был стать "единый продукт человечества", который "не зависит ни от цвета кожи, ни от разреза глаз, ни от формы уха". 
На сегодняшний день известен только один такой продукт – он действительно не зависит ни от цвета кожи, ни от разреза глаз. Зависит только от качества съеденной накануне пищи. Его, этот продукт, как правило, и демонстрируют современные галеристы, эти неугомонные прорабы модернизации и наноискусства, за что опять же вполне заслуженно попадают в прозу такого проверенного экскрементатора, как Сорокин, – и уже в качестве полноправных персонажей.

1-6 of 6