Туганский район в годы войны

Член КПСС с 1938 г. Родилась в 1909 г. в селе Инковка Кирсановского района Тамбовской области в семье крестьянина-бедняка. В 1911 г. родители были сосланы в Сибирь.
В 1921 – 1929 гг. батрачила в кулацких хозяйствах, затем, вступив в колхоз, заведовала молочнотоварной фермой.
После окончания в 1933 г. зооветтехникума в г. Барабинске работала председателем колхоза в селе Юдино Чистоозерного района Западно-Сибирского края. В 1935 – 1938 гг. училась в высшей коммунистической школе в Новосибирске, затем была направлена на партийную работу.
С 1946 по 1950 г. – лектор Томского обкома КПСС, потом – на руководящей советской работе.
С 1965 г. персональный пенсионер. Награждена пятью медалями. 

В 1942г. Новосибирский обком ВКП(б) рекомендовал меня вторым секретарем Туганского райкома партии. Района этого теперь на карте области нет: он слит с Томским и Асиновским.
В районе насчитывалось 122 колхоза. До некоторых из них от райцентра было более 50 километров. И ни одной благоустроенной дороги. Большинство колхозов находилось в земледельческой юго-восточной зоне.
 Их обслуживали Рождественская, Турунтаевская и Туганская МТС. А в лесной северо-западной части района хозяйства занималась различными промыслами: одни вырабатывали пихтовое масло, другие варили деготь, третьи изготовляли мебель, кирпич, даже заготавливали тальниковую кору и поставляли в Томск для кожевенного производства. Направлять партийную и хозяйственную деятельность в таких условиях было очень трудно. От райкома требовались большая гибкость и оперативность в работе. Между секретарями были разграничены обязанности. Первый секретарь А. Г. Мощинский осуществлял общее руководство и, кроме этого, более конкретно занимался делами так называемой промышленной зоны (северо-западная часть района). Мне поручили сельскохозяйственную зону.
Секретарь райкома Г. И. Аверков ведал кадрами. Главной заботой райкома и его бюро была живая организационная и политическая работа. Мы постоянно находились на местах, среди людей.
Исключения составляли дни заседания бюро – 2,12 и 23 числа каждого месяца.
На этих плановых заседаниях основными вопросами всегда были прием в партию и утверждение кадров. Пристальное внимание к этим вопросам диктовалось самой обстановкой. Из районной партийной организации шел огромный отлив коммунистов: люди уходили на фронт. Колхозы и МТС лишились основных кадров.     
За  полтора года войны из Туганской МТС на фронт ушло 60% трактористов, почти все агрономы, а затем призвали директора МТС В.В. Бондаренко. Почти такое  же положение было и в других МТС. За это время в колхозах района сменились почти половина председателей (тоже были призваны в действующую армию).
Только в 1943г. было утверждено 15 новых председателей сельсоветов. Без пополнения рядов районной парторганизации и выдвижения достойной замены ушедшим на фронт нечего было и думать о выполнении хозяйственно-политических задач.
В те трудные годы ряды партии пополнились, как всегда, за счет лучших людей – тружеников колхозов, МТС и передовой интеллигенции. Вновь принятые в партию не только умом, но и сердцем чувствовали, что связали свою судьбу с передовым отрядом людей нашей Родины, старались во всем быть достойными высокого звания коммуниста.
Анна Емельяновна Баева, став членом партии, вывела животноводческую ферму колхоза «Прогресс» в число лучших ферм района. Молодой коммунист Анна Залевская возглавила Новожировский колхоз. Колхозница Ольга Ефимовна Кочегарова стала лучшим токарем МТС. Учительница Вера Думная была утверждена директором Рождественской школы, а затем стала партийным работником. Вот такие люди и делали все, что порой казалось невозможным.
На плановых заседаниях бюро райкома всегда было многолюдно, на них приглашали актив райцентра, секретарей некоторых сельских парторганизаций. Детально обсуждали деловые и политические качества выдвигаемых работников, сообща находили решения. Засиживались порой за полночь, и приглашенные из сел ночевали прямо в райкоме. На этих же плановых заседаниях бюро принимали решения об организации курсов механизаторов, животноводов, бригадиров-полеводов и так далее.
Вся полнота ответственности за подготовку и подбор кадров возлагалась на секретаря райкома партии Г. И. Аверкова, и ему неделями приходилось не бывать дома. То со специалистами МТС составлял планы курсовых занятий, подбирал преподавателей, то ездил по району, беседовал с людьми. У него была какая-то интуиция: поговорит с человеком и почти без ошибки определит, на что он способен и где его лучше использовать.
Не засиживались в кабинетах и другие работники. Ежедневно в райкоме оставались один из секретарей, заведующий отделом, заведующая партучетом, секретарь-машинистка. Все остальные находились на периферии и после десяти вечера выходили на связь с райкомом. Если какое-то дело требовало срочного решения, назавтра созывалось оперативное собрание бюро.
К примеру, однажды зимним вечером 42-го года заведующая орготделом райкома М. П. Кобякова позвонила из Бороковского сельсовета и сообщила, что плохо устроены некоторые эвакуированные ленинградские семьи, им не полностью выдается установленная норма продуктов. На следующий вечер решением бюро председатель этого сельсовета была снята с работы. Ленинградцы были устроены, и перебоев с питанием больше там не было.
Помню и второй случай. Я находилась в Турунтаеве, в 25 километрах от райцентра. Позвонил А. Г. Мощинский и сказал, чтобы приехала на заседание бюро. Выяснилось, что уполномоченный по заготовкам дал ложные данные по выполнению плана хлебозаготовок. Решением бюро его исключили из рядов партии.
Созывались «оперативки», как мы их тогда называли, и по другим вопросам. Принимали, например, решения о срочной помощи нуждающимся семьям фронтовиков и погибших на фронте. За три года семьям фронтовиков было выдано бесплатно более 200 центнеров картофеля, 15 телочек, 60 поросят и около 18000 рублей. Тем семьям, где дети были очень ослаблены, помогали мукой, крупой (из фонда закупок зерна у трактористов).
Решали на таких срочных и коротких заседаниях также вопросы фронтовых декадников по сдаче хлеба государству, о вывозке спецдревесины, сборе средств в Фонд обороны, теплых вещей для фронта и многие другие. Какое-то время мне пришлось исполнять обязанности первого секретаря (А.Г. Мощинский был призван в армию). Позвонил первый секретарь Новосибирского обкома Михаил Васильевич Кулагин, спросил, как идут дела в районе. В заключение как бы мимоходом бросил:

- Триста шапок за десять дней сумеешь организовать?

 - Постараюсь, - ответила я.

 - Добро, - сказал он и повесил трубку.

В районе сразу же были приглашены члены бюро, я сообщила им о звонке Михаила Васильевича. Посоветовались, как лучше организовать дело, приняли решение. После бюро я немного задержалась, а когда стала собираться домой, увидела на вешалке в приёмной пять шапок. Их оставили члены бюро. Потом я узнала, что сделано это было по инициативе начальника райотдела НКГБ Василия Ильича Аникина. На следующий день первыми пришли на приемный пункт и сдали шапки другие партийные активисты райцентра. За 10 дней мы пошили и собрали среди населения более  400 шапок.
Всего за годы войны Туганский район отправил на фронт два вагона с теплой одеждой, более 1500 шерстяных носков, 1450 пар варежек. К 26-й годовщине Красной Армии мы послали фронтовиками 500 ц. мяса. А когда наша армия начала гнать врага с временно оккупированных земель, надо было помочь освобожденным районам.
23 июля 1943г. на бюро райкома было принято решение о помощи воронежцам. Комиссию по организации этой работы было поручено возглавить мне. Нас было пять человек. Решили начать с собраний колхозников. Хозяйства выбирали более или менее крепкие, где выдавалось приличное количество скота.
В девяти колхозах, в которых мне пришлось проводить собрания, не было ни одной отрицательной реплики. Люди даже с какой-то торжественностью говорили: «Надо!». Коров выделяли колхозы, овец давали колхозники. Случалось, поднимался кто-то из колхозников и предлагал колхозу взять по себестоимости (кол-хозной) из его личного двора телочку. А это означало отдать почти бесплатно.
Помню тот августовский день, когда отправляли поезд в Воронеж. На станции Туган собрались более ста человек. Состоялся короткий митинг. Комсомолки Сима Ясюкевич и Паля Тумашова писали мелом на вагонах: «Возрождается Родина, долой фашизм! Томичи едут на помощь воронежцам восстанавливать колхозы!» А какой-то мальчик, вытягиваясь на носочках, старательно выводил: «Привет воронежским пионерам от туганских учеников!»
Из Туганского района было отправлено в Воронежскую область шестьдесят коров, двести овец, вагон картофеля, большое количество художественной и политической литературы.
Серафима Федоровна Ясюкевич, работающая ныне агентом Госстраха, вспоминала, как торжественно и трогательно встречали их жители Воронежской области. Слезы, объятия, поцелуи – все было так, будто приехали из Сибири родные, с которыми не виделись много лет.
Трудно, очень трудно жилось в войну нашим людям. Но святым долгом они считали поделиться всем, что имели, с теми, кому было еще труднее. В этом проявились высокая сознательность советских людей, великая сила патриотизма. Тысячекратно подтвердились крылатые ленинские слова о том, что государство сильно сознательностью масс. Идейная убежденность коммунистов, готовность всех людей отстоять завоевания Октября, сделать все, что в их силах, для победы – именно это помогало нам в те тяжелые годы решать самые важные задачи.
В повседневной текучке дел райком никогда не забывал о марксистско-ленинской закалке коммунистов, об идеологической работе среди населения. Регулярно, дважды в месяц, по субботам с 6 вечера до 12 ночи, проходили занятия в системе партийной и комсомольской учебы. Изучали историю партии, вопросы текущей политики.
Ежегодно бюро райкома утверждало группу докладчиков. Состав ее менялся, но некоторые товарищи работали все военные годы. Это Яков Федорович Шестопалов, Александра Ивановна Филюшина, Мария Потаповна Кобякова, Татьяна Ивановна Зюзина.
За каждым политинформатором закреплялись два сельсовета. Добраться до многих деревень, особенно весной и осенью, можно было только верхом на лошади. А так как политинформаторы были, в основном, женщины, им пришлось осваивать верховую езду. Многие к концу войны стали лихими наездницами.
Я все годы войны готовила для докладчиков информационные листки, а уезжая в колхозы, всегда брала с собой карту с пометками, где проходила линия фронта, и выступала перед колхозниками и работниками МТС с докладами. И каждый раз убеждалась, что сказать вовремя людям правдивое партийное слово, разъяснить им задачи дня гораздо действеннее, чем приказ и простое требование. Сошлюсь на два примера, хотя можно было привести их десятки.
Самым трудным годом для района был сорок третий. Мужчин осталось очень мало, техники и лошадей – тоже. Приходилось почти все время быть в селах, разговаривать с людьми, организовывать и помогать.
Наступила сенокосная пора. Однажды я приехала в Мазалово, осведомилась у сторожа, где работают люди, и поехала искать. Подъехав к стоянке, расседлала коня, подошла к женщинам. Вид у них усталый, некоторых вместе со взмахом косы бросает в сторону. Я долго пробыла на лугу, подменяя то одну, то другую. Когда сели обедать, увидела, что женщины принесли с собой в узелках. Только в одном из восемнадцати была краюшка, похожая на хлеб, в остальных – по тричетыре картофелины, а в горшках и туесках – запаренные и забеленные молочком листья (срывались молодые листья капусты, свеклы). Для меня это не было дивом: мои трое детей тоже весной парили в чугунке то крапиву, то лебеду, пока не вырастали овощи на огороде. Но тут – тяжелый, изнурительный труд – косовица вручную, и ни грамма хлеба!
После обеда меня попросили рассказать о положении на фронте. Я прикрепила к веткам березы карту, рассказала о героизме наших воинов, очищающих страну от коричневой чумы – фашизма, который нес с собой смерть и порабощение советскому народу. Показала им снимок замученной Зои Космодемьянской с веревкой на шее и изуродованной грудью. Многие женщины вытирали слезы. А одна, постарше,  лет пятидесяти, резко поднялась и сказала: «Слезами делу не поможешь, до Берлина еще далеко, солдат кормить надо». Развернулась и пошла.
 - Анастасия Федоровна, подождите, пойдем вместе, - окликнула ее молоденькая женщина.
Затем все встали и принялись за работу.
Когда я на следующий день возвращалась из дальнего сельсовета и заглянула в Мазалове в контору, на доске был вывешен список бригад и там значилось, что вчерашние мои знакомые выполнили дневное задание на сто восемьдесят процентов.
Еще один пример. Начиналась подписка на военный заем. Из райкома и райисполкома на места поехали почти все работники. Мне достался Песоченский сельсовет. Приехала во второй половине дня, побывала на ферме, в бондарной мастерской. К 9 часам вечера стали собирать людей. В годы войны население по первому зову сходилось и на лекции, и на собрания. И в этот раз собралось человек 150. Председатель сельсовета спросил:
- Есть желание послушать доклад: как там у нас дела на фронте?
Из зала гулко прозвучало:
- Конечно! Просим!
Я рассказала не только о том, как дела не фронте, но и о разрушенных городах и сожженных селах в освобожденных районах страны и в самом конце сообщила, что выпущен новый военный заем, средства от которого пойдут на то, чтобы разгромить врага, восстановить разрушенное хозяйство. Назвала сумму подписки, установленную району, сказала, сколько нужно собрать наличными.
  Первым к столу подошел семидесятилетний старик и показал в зал рукой:
- Вон моя старуха, Агафья Степановна. Мы согласны сдать в «Заготскот» корову и эти деньги внести на облигации.
Кто-то спросил:
- Ну как, Агафья Степановна?
- Пусть тому косому Гитлеру моими облигациями глотку за-ткнут, скорее война кончится!
Раздались бурные аплодисменты.
В тот вечер больше половины колхозников подписались на заем. В последующие два дня подписка была закончена.
Всего с сорок первого до конца сорок третьего года по Туганскому району собрано наличными по подписке на военные займы почти два с половинной миллиона рублей. Внесено на танковую колонну и эскадрилью более четырех миллионов.
Труженики сел помогали фронту всем, чем могли. В деревне к 1943г остались, по существу, одни старики, женщины да дети. Все трудоспособные мужчины ушли на фронт. Война взяла и почти всю технику. Не хватало лошадей: они тоже нужны были фронту. А планы сдачи хлеба, мяса, масла, других продуктов не умень-шались, да и думать об этом не приходилось. Какой же непомерно тяжкий труд лег на плечи людей, особенно женщин!
Каждая вторая женщина на селе была солдатской вдовой, у многих росло четверо-пятеро и более детей. И приходилось управляться и в колхозе, и дома. Бывало, приедешь весной на поле, и от одного зрелища голова кругом пойдет: два-три старика вручную разбрасывают зерно, в бороны впряжены коровы. Коровы с непривычки мычат, упираются, не идут на полосу, женщины их погоняют, неистово ругаются, плачут и хохочут.
А потом кто-то придумал такой способ: мальчонка лет 10 – 12-ти с небольшой вязанкой сена за плечами идет впереди, корова тянется за сеном и тащит борону. Так вот покружат по полю часа три, а затем приводят других коров. Люди передохнут часок и снова идут бороновать пашню. Впоследствии коровы так привыкли ходить в упряжке, что осенью, когда подстынет и выпадет первый снег, на них женщины возили хлеб на пункты приема зерна, дрова для школы. Но когда наступала распутица, нельзя было проехать, женщинам приходилось заменять тягло. Сорок третий год для хозяйств района был самым трудным, некоторые колхозы не засыпали семенное зерно. Ранней весной сорок четвертого 
таким колхозам была дана ссуда. Часть зерна до распутицы была вывезена, но ранняя весна как-то сразу залила лога, расквасила дороги, и тогда женщины делали из мешков рюкзаки, насыпали в них зерно и несли за плечами от пунктов «Заготзерно» до колхоза. Если расстояние превышало 10 км, насыпали 15 – 20 кг, если меньше – 25.
Однажды 20 женщин из Александровского колхоза тоже направились за семенным зерном на станцию Туган. Я из окна райкома видела, когда они пошли. Часа через два запрягла лошадь и поехала в том направлении. От райцентра километра на три тянулась небольшая грива, по ней можно было проехать. Решила, как только женщины подойдут к гриве, часть их ноши переложить на дрожки.
Не успела доехать до назначенного места, вижу: две женщины несут третью – хрупкую, молоденькую. Побежала навстречу, помогла донести ее до дрожек. Когда усадили, она стыдливо сказала:
 - Выкидыш, наверно, будет… А Сеня, когда из госпиталя приезжал, говорил мне: «Ты, Маруся, смотри, ежели забеременеешь вторым, не вздумай что-нибудь сделать, ребятишкам вдвоем легче расти».
 - Зачем же вы пошли? – спросила я.
 - Да не говорила я никому, что беременна. Тощая, не видно, вот бригадир и решил послать меня.
Привезла я ее в больницу, вызвала врача, та пригласила акушерку, больную увели в палату. Все обошлось хорошо. Маруся пролежала две недели и вышла снова на работу, но тяжести ей поднимать запретили. В начале августа родилась у нее дочь, собрались к ней женщины, с которыми она ходила за зерном, пригласили и меня. Мы сообща решили дать девочке имя Виктория (Победа).
… Сердце и сейчас болит, когда вспоминаешь, какой ценой доставался военный хлеб.
Особенно тревожная обстановка сложились осенью 1943г. Хлеб с большим трудом убрали, заскирдовали. Обмолотили не весь. В двух колхозах Дунинского сельсовета необмолоченные скирды занесло снегом. Одним женщинам и подросткам расчистить тока, дороги, обмолотить хлеб было не по силам.
Поехала я за помощью в Томск, к начальнику Ленинградского зенитного артиллерийско-технического училища (ЛАТУЗА), которое занимало тогда здание политехнического института. Через ленинградцев, эвакуированных в район, у нас завязалась с этим училищем крепкая дружба, и латузовцы не раз нам помогали.
Генерал Белан меня принял очень вежливо, выслушал и, недолго раздумывая, сказал: «Хлеб – наша общая забота. Подсчитайте на месте, сколько надо людей, и сообщите. Курсантов направим двумя группами. Первая расчистит дороги, тока, скирды. Вторая поможет обмолотить хлеб. Каждая группа должна работать не более трех дней».
Вернувшись из Томска, я позвонила в Дунинский сельсовет. Поговорила с председателем, и мы условились, что на
расчистку будем просить 50 человек. Доложив об этом генералу Белану, на следующий день мы с А.И. Филюшиной –
секретарем райкома комсомола – выехали на станцию Туган встречать курсантов. Пар-ни вышли из поезда с лыжами 
и вещмешками за спиной. Мы познакомились. Филюшина скомандовала: «На лыжи становись!» и сама первая двинулась
вперед.
Появление парней в деревне вызвало огромную радость. На расчистку пошли все женщины и подростки. За три дня были расчищены и дороги, и ток и даже завезена молотилка с конным приводом.
Из Дунина до Томска курсанты пошли на лыжах. Этим же путем в деревню пришла вторая группа – 30 человек – молотить пшеницу. Филюшина каждый вечер звонила в райком, докладывала о ходе молотьбы. В день окончания работ поехала я в Дунино поблагодарить курсантов за помощь.
Вечером в клуб собрались все жители села и курсанты со своим баянистом. Провели короткое собрание, на котором я вручила воинам благодарственное письмо райкома и райисполкома. Потом начались танцы под баян. Протанцевали я два или три круга, вдруг выпорхнула низкорослая девчонка, на вид лет шестнадцати, и выкрикнула:
 - Пятки чешутся, плясать хочу!
Баянист заиграл «Барыню», девчонка, поведя плечами, от-била каблучками дробь. Кто-то из зала крикнул:
- А ты, Маня, с припевками.
Она птицей пролетела по кругу, приостановилась и звонко пропела:
Я в Берлин завтра лечу,
Видеть Гитлера хочу.
Спрошу, помнит ли он, гад,
Про Москву и Сталинград,
Про дугу про Курскую
И храбрость нашу русскую.
- Вот это Маня! – раздалось среди курсантов. А она обошла круг и снова запела:
      Геббельс брешет на луну,
      Разошелся, ну и ну…
Я точно не помню следующие слова, но они о том, что Маня готовит для Геббельса кляп из льняных отрепьев.
В зале смеялись и хлопали в ладоши.
- Ты, Манюха, про наших-то что-нибудь сочини, - попросила пожилая женщина. Зал сразу притих. В Дунине в каждом втором доме к этому времени была либо похоронка, либо сообщение «пропал без вести».
  Маня замедлила движение, затем остановилась. Она совсем стала непохожей на ту озорную девчонку, которая только что летала по кругу. Но выполнить просьбу ей, видно, хотелось. Вдруг в глазах у нее снова сверкнул огонек, и она пропела:
   Мы Россию возродим,
   Гришек, Мишек народим,
   Наши корни не умрут.
   Ну а Гитлеру – капут!
Возвратилась я домой глубокой ночью. Трое моих детей и Дуся-ленинградка спали. Дуся жила в нашей семье все годы эвакуации, работала истопником-уборщицей. Без меня была полной хозяйкой в доме, строго распределяла продукты, по счету на каждого варила картошку в мундирах, следила, чтобы всем поровну досталось хлеба. В этот вечер она подумала, что я не вернусь, и разделила мой вечерний паек среди детей.
Я разожгла примус, вытряхнула из кармана полушубка на стол горсть пшеницы, которую взяла на току, сварила с солью и поужинала. Настроение было хорошие: хлеб все же удалось спасти.

(Из воспоминаний 
Елены Дмитриевны Тумашовой)

Comments