«Владимир Гиляровский в Пензе» / о пензенских годах В.А. Гиляровского;

Пензенские исторические чтения


В Москве создано около тысячи сайтов, частных фотографических галерей и всевозможных ретроспектив, так или иначе, связанных с именем Владимира Гиляровского. Вашему вниманию представляется первая, и пока единственная пензенская страница, посвящённая этому незаурядному человеку.
И так:


I.
Человек-явление Владимир Гиляровский и город-явление Пенза


Сологуб или Владимир Гиляровский в Пензе. Правдивыя картины пензенской жизни 1878-1880 гг.   Владимир Гиляровский - Человек без формата. Он и писатель, и актёр, и журналист, и кулачный боец, и атлет
[ 1 ]
, и бурлак, и георгиевский кавалер. Неудивительно, что его вниманием дорожили, как даром судьбы. Ведь ему был ниспослан талант особого рода - многогранный, синтетический и необыкновенно сильный в своих человеческих проявлениях. И окружающие всегда ощущали его превосходство.
 Его признавали за своего все: литературные и театральные классики, московские пожарные и волжские бурлаки, донские казаки и солянские бандиты, хитровские бомжы и именитое купечество, столичный бо-монд и полицейские чины… Его с почтением принимали современники в роскошных особняках потомственной аристократии и в захолустных мебелерашках новой литературной богемы. Вечером он по-свойски преступал порог мордобойной "Каторги" и ставил на место зарвавшихся криминальных авторитетов, а утром был желанным гостем за кулисами МХАТа... Именно Гиляровский объяснил соотечественникам, чем «пожарный» отличается от «пожарника». В наши дни по употреблению этих полярных понятий оценивают общую культуру журналистов и публичных людей.
  Да, Гиляровский разбирался в людях, умея дружить и со всеми вместе и с каждым в отдельности. В этом сила его репортёрского успеха. Но наверное, не в этом основа признания. Тайна почитания сокрыта на кончике его карандаша. Лаконичное и честное слово сильного человека живо, остро и беспристрастно обозначило историю русской жизни на переломе XIX и XX веков. И сделано это по своему – по гиляровски. Большая история в его изложении рельефно выложена яркими калейдоскопными картинками старой жизни, фрагментами ординарного быта, оплетена негромкими биографиями. История Гиляровского живая, пахнет улицей и вполне осязаема. Он работал просто - без пафоса, громких слов, запросто обходясь без величественных персоналий и «заказухи».
 Да, именно - тайна его рассказов и репортажей в мастерстве детали! Под его пером любая ничтожная мелочь отечественной истории становится поводом для разговора с современниками и потомками; вот в пекарне Филиппова таракан попал в тесто и был съеден московским градоначальником, ... что, в итоге, вызвало рождение, любимой нами, булочки с изюмом; а вот купонный миллионер, в припадке патологической жадности, умирает от голодного истощения; а вот...
 Сегодня этот человек самый цитируемый бытописатель старой России, имеющий миллионную читательскую аудиторию и многие тысячи креативных последователей: архео-фотографов, литераторов, ретро-коллекционеров и энтузиастов-градоведов.
  Но по числу упоминаний в современных культурологических источниках Пензы, это имя находится на одном из последнейших мест. В прошлом, классик сенсационного репортажа, а в современной России, для сотен тысяч её мыслящих граждан - культовый писатель, до сей поры обойдён вниманием дорогого ему города. Город, теснейшим образом вплетённый в биографию великого человека, со странным упорством игнорирует свою сопричастность к формированию его таланта и мировоззрения. В Пензе нет ни улиц, ни переулков, ни иных, посвящённых его имени, топонимов; нет мемориальных досок и памятников; нет ни именных стипендий; нет театра или развёрнутой музейной экспозиции; нет ни кафе, ни библиотеки; нет ни чего. И, кажется, ныне его произведения, практически, не читаются горожанами. Признаваться в таком диком положении дел стыдно, но надеюсь, что со временем всё переменится, ибо инициативные и памятливые в городе с великими культурными традициями переведутся ещё не скоро.
  Ну что же? Давайте знакомится, как бы, заново. Здравствуйте – Гиляровский, или по вашему, по пензенски – Сологуб.


Бенефис Сологуба: Владимир Гиляровский едет на Иване Никитине по Московской улице. путь лежит от портного Корабельщикова в ресторан Кошелева.

Вывеска


В России две напасти: - Внизу власть - тьмы, А наверху - тьма власти...

                                       В. Гиляровский

Часть II-я, ассоциативная. 

Время к полудню. Земля сотрясается на две версты в округе... Провоз летел, изрыгая в небо фонтан смоляного дыма, перемешанного с искрою, а полотно дороги шпарили клубы белоснежного пара. Бешено крутя всеми шестью колёсами, гремящий чугунный зверь вырвался на простор из-за нестерпимо золотеющей кленовой рощи...
 «Ой, маменька-папенька, какая махонькая казявочка ползёт из нашего леса!» - восторженно зазвенела несмышлёная Софи и отставив подзорную трубу от глазика, поворотилась к родителям. «Скорый пассажиро-товарный на Пензу» - степенно сказал её старший брат, годов пятнадцати от роду; и, откинув крышку на дорогом отцовском брегете, многозначительно посмотрел на римскую цифирь. Потом весомо добавил: «Точно в срок, сообразно графику и расписанию».
  Под горою, в верстах в четырёх от имения, по насыпи железнодорожного полотна, казалось, полз игрушечный поезд о десяти вагончиках... Чух - чух -чух...
«Ну, посмотрели и на сегодня довольно - все к столу, а потом за фортепьяно». Упреждая детское хныканье властный и красивый голос добавил: «Завтра папенька повезёт вас на станцию смотреть самоё прибытие - и уже резко, кому то из челяди - Закрывайте окна живее, сквозит и студит!».
 В единственном вагоне высшего класса пахло тонкими духами, дорогим табаком и кофием. Между собой говорили по французски. В общий салон подали ксю-ксю с сухим шампанским и импозантный полковник в белоснежном мундире жандармского ведомства стал развлекать присутствующих дам безукоризненной игрой на старинной скрипке, выводя то щемящую, то бравурную венгерскую мелодию. Прочие господа играли в вист, беседовали или читали столичные газеты...
 Отложив в сторону пенсне и книгу, пожилая барыня диктовала служащему текст телеграммы-молнии, которую следовало отправить в Баден из телеграфной конторы ближайшей станции и, непременно с таким расчётом, что бы на конечной уже получить ответ: «Пиши, голубчик, далее... Скучают ли без меня Микки и Тобик? Не промочили ли они лапок и не ворует ли новая прислуга?...». «Голубчик», склонясь в почтительном полупоклоне, стенографировал в казённый блокнот...
 На открытой площадке последнего вагона стоял тормозной кондуктор Храпов; курил «козью ножку»; восхищённо смотрел в закатный пламень и по доброму, в полголоса, матюгался с наслаждением думая о бане, в которую непременно отправился бы в конце этой недели. Потом, каким то тайным приёмом отпетого курильщика, он перевёл самокрутку от правого края губ к левому; зажал ноздрю сверху большим пальцем и смачно высморкался на убегающие из под ног рельсы.
 Состав шёл на восток... В должное время он подал дежурный гудок на ночном переезде... «Скорый пассажиро-товарный на Пензу» - подумал сквозь глубокий сон мелкий чиновник Сусликов и привычно поднявшись с постели, подвел настенные ходики к 2 часам 18 минутам (именно в это время поезду следовало пройти переезд, и по его гудку вся округа корректировала свои приборы измерения времени) и снова ткнулся в подушку.
 В раскалённой утробе паровой машины гудело пламя и, время от времени, его сполохи, вырывавшись из трубы, подсвечивали зарёю брюхо низких свинцовых туч. В жёлтых вагонах второго класса все отошли ко сну. И только в двух смежных купе, целиком занятых одним представительным пассажиром в добротном драповом пальто и аглицком котелке, в пятидесяти плетённых клетках под покрывалами цвиркали бесчисленные канарейки...
 На прямом участке машинист осторожно повернул бронзовый вентиль и струя топлёного сала ударила в раскалённые угли. Машина озверела и её потянуло вперёд с удвоенной мощью. Языки адского пламени рвались из под сомкнутых створов топки, а бешанная стрелка манометра подпрыгивала и дрожала у красной черты. Душа машиниста пела по-русски и просила крыльев.
 Измотанные кочегары, получив короткую передышку, повисли на поручнях и с наслаждением ловили морозный воздух пересохшими глотками, а в хвосте состава матеряшийся Храпов ювелирно подкручивал тормозной маховик, удерживая вагоны от раскачки.
 За Пачелмой, скорый, не сбавив оборотов, ворвался в ливень. Прожектор бил в стихию нестерпимым керосиновым светом и чугунный имперский орёл, отлитый на лбу паровоза, стал рвать своей грудью тугую проволоку осеннего дождя. Тут же, мгновенно, взбив миллионы водяных капель в туманное облако, паровоз украсил своё лбище радужным спектром. Сквозь залитое стекло иллюминатора, машинист, каким то инстинктом, ловил сигналы пролетающих семафоров и по наитию гнал состав под их открытые руки, увлекая во след за собою: 200 пассажиров, 3200 пудов груза, 183 пуда почты и четырёх племенных кобыл.
 В тамбуре третьего класса пахло мочёй и махоркой, а в самом вагоне - портянками, керосиновой лампой и мокрой рогожей... Где то средь этой третьекласной России, на верхней вагонной полке лежал молодой человек и раскачиваясь под лязг рельсовых стыков, смотрел в потолок. Не спалось, мечталось и думалось... Фотографические вспышки молний, время от времени, освещали нутро вагона и мысли сбивались на новый круг... Ближе к Пензе гроза затихла...
 
Осень 1878 года. Владимир Гиляровский едет в Пензу по Моршанско-Сызранской железной дороге.

 По белому, то ли от поздней студёной росы, то ли раннего инея, полю к насыпи подошел матёрый волчище. Замер... Долго ждал и прислушивался к далёкому стуку не испытывая страха и беспокойства. Состав пролетел мимо, обрушив на зверя блеск горящих окон, лязг железа, обрывки музыки, запах дыма, мазута, пара, искры и лошадиного тепла. Бывалый зверюга сверкнул глазом и щелкнул челюстью во след последней скотовозной теплушке. Лошади в вагоне заржали, силясь сорваться с привязи... Но состав скрылся за изгибом дороги, поблёскивая задним стоп-сигналом и цигаркой тормозного кондуктора Храпова.
 Волчара повернул голову к лесу, словно вызывая своих... Вышли четверо... Матёрый перевёл их через полотно дороги и все устремились в предрассветную тьму к ближайшему городскому предместью...

...В наше время это время называют позднею ночью, а в те времена почитали за ранние утро. Именно в эту пору, опережая крик первых петухов на какие то четверть часа, на станцию Пенза Моршано-Пензенския губернския ведомости! Цена - пятак! Страшное известие! Вопиющая кража двух индюшек на Крутиловке!Сызранской железной дороги приходит московский поезд. Именно здесь на станции Пенза I осенью 1878 года случилось событие... даже не случилось, а буднично совершилось, абсолютно ни чем не выделившись среди сотен тысяч себе подобных, естественно проистекших в тот день по всему белу свету...
 ...За три версты до подхода к станции машинист стал умерять обороты раскаленной паровой машины и, прикрыв регулятор, начал помалу стравливать давление в системе. За версту стал мягко поджимать тормоза и велел помощнику дать отмашку фонарем на заднюю тормозную площадку поезда. Паровозные были в своем деле доками... и подходя к пирону, поезд двигался столь мягко и медленно, что в вагонах первого класса, чайные ложки даже не бзыкали в стаканах, а недопитый с вечеру чай не давал ряби. Поезд почти остановился; машинист переключил золотники на контропар и...
...И военный оркестр на пироне грянул приветственный тушь (так тогда было принято встречать поезда дальнего следования и развлекать пассажиров во время их одночасовой стоянки на станции Пенза); в бравурной мелодии потонул отбой станционной рынды; к вагонам бросились носильщики, зазывая пассажиров гортанными татарскими возгласами...; транзитники из вагонов помчались в буфетную пить пиво; иные в чайную - «на две чаю, на две сахару и на копейку кипятку» (вагонов-ресторанов тогда еще не было); пацан, пробегая вдоль состава размахивал пачкой свежих газет - «Губернские вести, Губернские вести ! Свежия губернския вести - вопиющая кража пяти индюшек на Крутиловке!»; встречающие издают радостные вопли и тычут цветы приезжающим... Не взирая на ранний час, поднялась обычная вокзальная сутолока... на которую с высоты своего огромного роста взирал квартальный в роскошных бакенбардах «а-ля Франц Иосиф». Заложив руки за спину, он своим грозным видом отпугивал ворье и побирушек...
 
ЗНАК ОТЛИЧИЯ ВОЕННОГО ОРДЕНА или ГЕОРГИЕВСКИЙ КРЕСТ. 110 лет великой истории, пересказанные языком документов и нормативных актов.
... буднично совершилось, абсолютно ни чем не выделившись среди сотен тысяч себе подобных, естественно проистекших в тот день по всему свету - с подножки зелёного вагона третьего класса на хрусткий гравий легко спрыгнул молодой человек...
 Человек, как человек - таких много встречалось в ту пору. Телосложение мощное, но не грузное; черты правильные; взгляд читающего человека и лицо без слабины... но несколько уставшее от бессонной ночи. По верх, перетянутой сыромятным калмыцким ремнем и выцветшей до белизны солдатской военной формы, одет в тяжелую кавказскую бурку с газырями; изрядно стоптанные пехотные сапоги, начищены до блеска, а на затылке, каким то образом, держится кубанская шапка... В правой руке потертый докторский сак-вояж, а левая придерживает плетеную переметную суму, висящую на плече. Из сумы призывно выглядывает горло кувшина, забитое кукурузным початком и залитое воском. То драгоценный солдатский трофей с абхазским вином. На выцветшей гимнасте блеснул серебром новый георгиевский крест... Типичный, дембель-1878, едущий куда то.
  Уже третья неделя в дороге... Молодой человек уже успел побывать дома, увиделся с отцом, променял трофейный кинжал на новые книги и теплую офицерскую шинель отдать безногому солдатику в Рязани. Ещё он сподобился встретить однополчан на Московском вокзале и посидеть с ними отменно в предвокзальном трактире. Говорили и вспоминали бурно, как будто бы век в разлучке (они то кувшин и навязали - на память, мол)...
 Служба в прошедшем, но войною еще трясет временами... Более всего в память врезается первая и последняя схватка. Первая была еще на марше - в грязном духане бил шулеров, отыгравших у старшего офицера всю полковую кассу. А последний большой бой в был 18 января, несмотря на то, что 17 января уже было заключено перемирие. Телеграмма об окончании войны пришла с опозданием на сутки с лишком.
 Новый командующий отрядом задумал во что бы то ни стало штурмовать неприступные Цихидзири, и в ночь на 18 января весь отряд выступил на эту нелепую попытку. Охотникам было поручено снять часовых, и они, вброд перебравшись через ледяную воду Кинтриши, бесшумно выполнили приказание, несмотря на обледеневшие горы и снежную вьюгу, пронесшуюся вечером. Ночь была лунная и крепко морозная. Войско все-таки переправилось благополучно. Правый фланг уже продвинулся к Столовой горе, сильной позиции, укрепленной, как говорили, английскими инженерами: глубокие рвы, каждое место перед укреплениями отлично обстреливается, на высоких батареях орудия, а перед рвами страшные завалы из переплетенных проволоками огромных деревьев, наваленных ветвями вперед. Промокшие насквозь во время переправы, в обледеневшей одежде, солдаты тихо подвигаются. Вдруг на левом фланге выстрел, другой... целый град... Где-то грянуло орудие, и засверкали турецкие позиции изломанными линиями огоньков с брустверов Самебы и Кверики...
 Где-то влево слышно штыковое «ура», начался штурм... Ринулись в атаку, очищая кинжалами дорогу в засеке. Столовая гора засветилась огнями и грохотом. Бой кипел на всем фронте при ярко восходящем солнце на безоблачном небе; позиция была наша; защитники Столовой горы, которые остались в живых, бежали. Картина обычная: трупы, стоны раненых, полковой доктор Решетов и его фельдшера - руки по локоть в крови... Между убитыми и ранеными было много арабистанцев, этого лучшего войска у турок. Рослые красавцы в своих белых плащах с широкими коричневыми полосами. Наши солдаты накинули такие плащи на промокшие мундиры и согревались в них (один такой плащ он вез с собой в Пензу).
 Бой кончился около полудня; день был жаркий, журчали ручьи от тающего снега и голубели подснежники. К вечеру весь отряд, хоронивший убитых в братских могилах, узнал, что получена телеграмма о перемирии, состоявшемся накануне в Сан-Стефано. Приди она вовремя - боя бы не было, не погибли бы полторы тысячи храбрецов, ...
 
В.В. Верещагин. Картины Русско-турецкой войны 1877-1878 годов. 
 
... а у турок много больше. Были бы целы два любимых генерала Шелеметев и Шаликов, был бы цел старинный друг, товарищ по юнкерскому училищу подпоручик Николин: он погиб благодаря своему росту в самом начале наступления, пуля попала ему в лоб. Едва не попал в плен штабс-капитан Ленкоранского полка Линевич 
[ 2 ]
, слишком зарвавшийся вперед, но его отбили у турок наши охотники.

... буднично совершилось, абсолютно ни чем не выделившись среди сотен тысяч себе подобных, естественно проистекших в тот день по всему свету - с подножки вагона третьего класса на хрусткий гравий легко спрыгнул молодой человек. Огляделся...
 
 ...По поручням паровоза, по морскому съехал усатый машинист. «Папка, папка приехал!» - восторженно кричал поцанчик годков восьми, оторвавшись от маменьки и бросаясь ему на встречу. Супружница умильно улыбалась, сжимая в руках узелок с горячей картошечкой и бутылкою молока. За тяжелый подол юбки держались ещё двое - мал мала меньше, прыгали на месте и звонкими голосками вторили первому: «Папка, папка!». Через мгновение, «Ах!» - она, взмахнув узелком, раскрыла объятия и все трое бросились вослед за старшеньким...
 
...огляделся, скинул манатки наземь и, достав из кармана галифе старинную серебряную табакерку, славно затянулся щепотью ядреного носового турецкого табаку; от души чихнул и сквозь пробравшую слезу подумал: «Ну, вот я и в Пензе».
 От жалования осталась пригоршня мелочи, пара целковых и двадцатипятирублевый банкнот, наглухо пришпиленный английской булавкой во глубине внутреннего кармана. Денег в обрез - прокормиться бы. Да и раненько еще тревожить хозяев. Ждут ли?
 Решил тянуть время и на адрес идти пешком...
 
...все смеялись. Супружница пыталась накормить своего ненаглядного машиниста и совала ему клетчатый узелок: «Ну, откушай, откушай горяченького... с дороги ведь!... дён то скока?». А он, охватил её левой рукою, и зажав меж ними всё семейство свое, доставал правою, из бездонных карманов служебного плаща, гостинцы: вязанку баранок, горсть алых сахарных петушков на струганных палочках, пряники... Восторг переполнял детвору. И тут старшенький, словно доказывая что то, бросил взгляд на какого то хмурого, закутанного в башлык, гимназиста из прибывших и выпалил: «Мой, мой папка самый главный в Пензе - это он, он всех привёз сюда! Вот!». И для пущей убедительности показал язык, окрашенный леденцом. Из тёмного проёма последнего товарного вагона блестели добрым светом глаза лошадей ...
 
... идти пешком? Вышел на Ярмарочную. На театральной тумбе вычитал свежую афишу: «Сего числа привезены на короткий срок тирольския канарейки и самки, говорящие попугаи. Приглашаем желающих для слушания и обзаведения. Плата умеренная. Доставка солистов на дом по особому соглашению. С почтением К. Бегишев. Адрес Московская улица Коммерческия нумера № 15.» Улыбнулся...
А погода такая, что сапог больше изорвешь. Нечищеные тротуары и грязюка на уличных булыгах. Осень уже почти отзолотилась и становилась хмаркой. Бывалые сапоги «хлебнули каши» из первой же лужи и перспектива дальней прогулки по незнакомому городу уже не тешила. «Карету мне, карету!» - несмело шепнуло солдатику из довоенной сценической жизни.
 На углу с Лекарской - единственный извозчик, старик, в армяке, подпоясанном обрывками вылинявшей вожжи, в рыжей, овчинной шапке, из которой султаном торчит кусок пакли. Пузатая мохнатая лошаденка запряжена в какой то старый тарантас. Сбруя и вожжи веревочные. За подпояской кнут.
- Дедушка, на Театральную!
- Кое место?
- Да к Зимнему.
-Двоегривенный.
 Молодому человеку показалось это очень дорого.
- Гривенник.
 Вознице показалось это очень дешево. Молодой человек пошел. Он двинулся следом.
- Последнее слово - пятиалтынный? Без почину стою...
Шагов через десять он опять:
-Последнее слово - двенадцать копеек...
-Ладно, только вези неспешно - вздремну маленечко.
 Извозчик побивает кнутом лошаденку. То по лужам, то по оголенным мокрым булыгам катит, как бы, нехотя. Временами гремит безбожно ибо деревенские колёсья её обиты железным ободом и не обуты в резиновые покрышки, как в столицах там всяких. Зато на всех косогорах и уклонах горбатых улиц экипаж раскатывается, набирая скорость и тащат за собой набочившуюся лошадь, ударяется порою о деревянные тумбы. Мокрая булыга, покрытая раскисшим кленовым листом, не дает надежной опоры кованному копыту. Вознице приходится юзить на спуске, что бы не набирать излишней скорости, а седоку приходится держаться за спинку, чтобы не вылететь на мостовую. Тем не менее, голова затяжелела и молодой человек впал в подобие сна...

 Накатило видение из недавнего - Заключили мир, войска уводили в глубь России, ... третьего сентября была получена отставка. Молодой человек был в "охотниках", и их держали под ружьем, потому что башибузуки наводняли горы и приходилось воевать с ними в одиночку в горных лесных трущобах, ползая по скалам, вися над пропастями. Это занятие было интереснее, чем сама война. Охота за башибузуками была увлекательна и напоминала рассказы Майн-Рида или Фенимора Купера. Вот это была война, полная приключений - более настоящая война, чем минувшая.
 Ходили маленькими отрядами по 5 человек, стычки с башибузуками были чуть не ежедневно. А по взглядам начальства это была какая-то полувойна. Это наши удальцы с огорчением узнали только тогда, когда им за действительно боевые отличия прислали на пластунскую команду вместо георгиевских крестов серебряные медали на георгиевских лентах с надписью «За храбрость», с портретом государя. На что особенно обиделся удалой джигит Инал Асланов, седой горец, магометанин, с начала войны лихо дравшийся с турками.
 На шестьдесят оставшихся в живых человек, почти за пять месяцев отчаянной боевой работы, за разгон шаек, за десятки взятых в плен и перебитых в схватках башибузуков, за наши потери ранеными и убитыми, начальство прислало восемь медалей, которые охотники распределили между особенно храбрыми, не имевшими еще за войну Георгиевских крестов; хотя эти последние, также отличившиеся, и теперь тоже стоили наград, но они ничего не получили, во-первых, потому, что эта награда была ниже креста, а во-вторых, чтобы не обидеть совсем не награжденных товарищей. Восьмерым храбрецам даны были медали, семеро из них радовались как дети, а Инал Асланов ругательски ругался и приставал к нам: «Пачему тэбэ дали крест с джигитом на коне, а мнэ миндал с царским мордам?». Уж очень обижался старик...
[ 3 ]
 Вдруг извозчик оборачивается, глядит на седока, ни чуть не смущаясь, что тревожит спящего:
-А ты не сбежишь у меня? А то бывает: везешь, везешь, а он в проходные ворота -юрк!
-Куда мне сбежать - я первый день в Пензе - еле ворочая языком отвечает тот сквозь сон.
-То-то!
Жалуется на дорогу:
- Хотел сегодня на хозяйской удобке выехать, а то туда, к Соборной, мостовые совсем осклизли...
-На чем? - седок встрепенулся.
-На удобке? - Ну да, на удобке... вон на такой, гляди.
 Из переулка поворачивал на такой же косматой лошаденке странный экипаж вроде извозчичьей пролетки без рессор, с продольным толстым брусом, отделявшим ноги одного пассажира от другого. А впереди - сиденье для кучера. Видок у кучера страшен и живописен - в довершении картины на прогнивший овчиный армяк приколота медная круглая бляха с нумером лицензии...

С вокзала в театр я приехал на удобке. Это специально пензенский экипаж вроде извозчичьей пролетки без рессор, с продольным толстым брусом, отделявшим ноги одного пассажира от другого. На пензенских грязных и гористых улицах всякий другой экипаж поломался бы,- но почему его назвали удобка - не знаю. Разве потому, что на брус садился, скорчившись в три погибели, третий пассажир?   

... Другой нумер, квадратный, прибит на экипаж сзади и удостоверяет прохождение колымагой технического, а кобылой ветеринарного осмотра. Действительно, в инженерном плане самобытная и до селе ни где не встречаемая конструкция. На этой «удобе» ехали купчиха в салопе с куньим воротником, лицом и ногами вперед, и чиновник в фуражке с кокардой, с портфелем, повернутый весь в сторону, обратную ходу. Говорят, впоследствии удобки были поставлены на плоские рессоры и стали называться (да, видать, и теперь зовутся) пролетками.
 Что бы не томить коняку затяжным подъемом, возница свернул с Лекарской на Нагорную. Не взирая на задрем седока извозчик разговорился: «Эту лошадь - завтра в деревню. Вчера на Конной у Илюшина взял за сорок рублей киргизку... Добрая. Четыре года. Износу ей не будет... На той неделе обоз с рыбой из-за Волги пришел. Ну, барышники у них лошадей укупили, а с нас вдвое берут. Зато в долг. Каждый понедельник трешку плати. Легко разве? Так все извозчики обзаводятся...»
 Но его не слышали. Снова тяжелеющая голова беспомощно упала на грудь и в ней поплыли какие-то странные тени. Не из прошлого - уж это точно. Несутся обрывки каких то образов, слов, газетных страниц будто бы: взбунтовавшийся слон на Пресне гонит городового в полосатую будку; ...в погоне за десятикопеечной подачкой на помин души чаеторговца Губкина, десятитысячная толпа нищих раздавила десять человек... ; ...296-я верста от Москвы, Кукуевская катастрофа, пассажирский поезд полностью провалился в пещеру... выживших нет; ... полет на воздушном шаре и чей-то голос с немецким выговором орет в ухо - «Хамовники!»; огромный подземный коллектор с бурным потоком зловонной жижи - Неглинка... ; понажевщина в «Каторге» - один против двенадцати...; шламбой... и Хадынка, Хадынка... кровь, шампанское, блеск брилиантов, тысячи раздавленных... Сколько незнакомых названий, сколько смятения... Трущебные люди... Хитровка... К чему бы все то? И слова какие то непонятные. Не прошлое, не настоящее и, уж точно, не будущее! Артист я! При чём же здесь Ходынки-Хитровки какие то с воздушными шарами и шламбоями? Бред... Бред с устатку и тряски, конечно... Да вот ещё, человек какой то смотрит пристально - изучает будто бы; потом азартно мешает краски на своей палитре и зацепив мастихином изрядную долю сложноцветной смеси мгновенно лепит на холсте мясистое лицо. Художник какой то, что-ли? А усатый человечище по живому гогочет с картины, сдерживая себя за бока... Кха-ха-ха!... Лицо у казачины, какое то знакомое, но кто это? Кха-ха-ха-ха!...

Владимир Гиляровский в образе смеющегося казака на картине И.Е. Репина ЗАПОРОЖЦЫ. 1880-1891 гг. Гос. Русский музей, Санкт-Петербург

 Поворотили на Троицкую. Тут колымагу тряхонуло на дорожной колдобе. Подбросило изрядно и муторное из головы вынесло. Беспокойные видения сменились образом дамы, которая безумно лёгкой поступью... 
[ 4 ] 
«Тпр-р-р-р-у-у». Тарантас встал. «Горсткин теантер. Зимний - стало быть... пожалте к расчету, барин...»
 Дырявый сапог «барина» ступил в холодную лужу. Предчувствие чего то большого, тёплого и необыкновенного накатило вдруг, а для остроты жизненного вкуса, сквозь раскисшую портянку змеино лизнула ступню студёная осенняя водица. «Ну вот я и в Пензе» - сызнова вспыхнуло в молодой голове. «А ведь жизнь!... Жизнь только начинается!».  На мгновение замер и...
 «Примкнуть штыки! Вперёд, на приступ!» - скомандовал сам себе мысленно бывший вояка.
 Поправив ношу, человек ступил на порог Зимнего театра и широким, почти театральным, жестом ткнул дубовые двери властной рукою... Порыв ветра вместе с ворохом кленовых листьев втолкнул его внутрь и створы парадной, поджимаемые мощною пружиной, властно чавкнули у него за спиною... «Пожалуйте, барин» - донеслось откуда то сбоку. «Однако, ждали, черти! Я теперь снова АКТЁР!»

Часть III-я, литературная.


Владимир Гиляровский в Пензе: "Актёрство"
Первый опыт иллюстрации произведений В.А. Гиляровского старинными фотографиями Пензы с уточнениями, дополнениями и комментариями, относящимися к особенностям "лучинской антрепризы" в театре А.Н. Горсткиной (по материалам прессы 1878-1880 гг.) 


Открыть это окно в полном формате                                                              Владимир Гиляровский в Пензе: "Атаман Буря..." ▼

Часть IV-я, заключительная.

 Не смотря на то, что имя Гиляровского ни в какой форме официально не признано городом, он имеет достаточно много стихийных последователей. Сотни пытливых людей в поисках каких то непрописных истин «роют» краеведческую литературу или, вооружившись камерой выходят в старый город, осваивают собственные туристические маршруты, разыскивают всяческие артефакты и делятся своими знаниями в социальных сетях… Живой и неформальный клуб Гиляровского фактически существует (да и всегда существовал) в Пензе, только его члены-соревнователи, большей частью разобщены между собой и не знают, что они гиляровцы. Но движение набирает силу и молодеет. Всем удачи. До встречи у будущего пензенского памятника Гиляровскому, где ни будь на …?... улице. Ну а пока «суд да дело» – все в библиотеку читать, читать, читать...

P/S► В декабре 2011 года в Москве открывается для посещения музей-квартира В. Гиляровского.

При желании можете трактовать эту страницу, как прозрачный намёк на то, что игнорировать определённые имена в среде с богатейшими литературными и театральными традициями уже просто неприлично и что пришло время крепко подумать над тем, как выразить уважение к самобытному культовому писателю и незаурядному человеку в городе, так тесно связанному с его профессиональной и частной жизнью. Если подобная мысль пришла Вам в голову, то действуйте.



Пенза, которой нет © Penzakotoroinet russian history website. 2010.

Информационные источники и фактические материалы:
 
[ 1 ] - Гиляровский отличался недюженной физической силой. Многим в Пензе того времени была памятна его, ставшая впоследствии традиционной, публичная акция: актёр ухватывался одной рукой за фонарь, а другой – за извозчичью пролетку, и лошадь не могла сдвинуться с места.
[ 2 ] - Линевич Николай Петрович (1838-1908). Впоследствии видный военный деятель. Во время русско-японской войны 1904-1905 г. дважды исполнял обязанности главнокомандующего русской армией. Отправлен в отставку «за недостаточную борьбу с революционным движением».
[ 3 ] - Имеется ввиду Георгиевская медаль, высочайшеучреждённая 12 апреля 1878 г. для «не имеющих офицерских и классных чинов туземцев Кавказского и Закавказского края». Полный свод законов Российской империи № 50744          ► 
[ 4 ] - Мария Ивановна Мурзина, коренная пензячка, гимназическая учительница, увлекавшаяся любительским театром. Сирота-бесприданница с удивительно одухотворённым и красивым лицом покорила сердце молодого актёра. Они заключили брачный союз в Пензе (1879) когда В. Гиляровскому было 26 лет, а ей 23. «Поручаю тебе, дорогая, мою жизнь и суровую долю. И мечты, и надежды, и силы, и мою непокорную волю... Все отдам я тебе, не жалея, Что дано мне судьбою на долю. Не отдам только воли я даром – Заплати мне любовью за волю» – вписал Гиляровский в её альбом.
[ 5 ] - Авторский текст наполнен сценами, диалогами, и прямыми цитатами и адаптированными текстами из отдельных произведений В. Гиляровского. Источник заимствования: В. Гиляровский. Собр. соч. в 3-х томах. Московский рабочий, 1961.
В качестве прототипов для графических материалов этой страницы избраны рекламные плакаты русских коммерческих предприятий конца XIX и начала XX вв.