Перевод из книги Яффы Элиах «There Once was a World»

 
вообще-то это новогодняя рассказка, но тогда у меня не было на нее никаких сил

Перевод из книги Яффы Элиах «There Once was a World».

Яффа Элиах (маленькая Яффа Соненсон) 23-го июня 1941 года, в день, когда немцы заняли ее родной городок.



http://farm7.static.flickr.com/6211/6278411555_346bb322a8_o.jpg

(повествование начинается в воскресенье 21-го сентября 1941 года, в эрев Рош а-Шана, в оккупированном местечке Эйшишки на границе Литвы и Белоруссии)


Утром 21-го сентября вышел указ от имени окружного комиссара Вульффа, подписанный шефом полиции Остраускасом и мэром Эйшишка (польским чиновником, поставленным немцами главой управления штетла), предписывающий всем евреям в течение двух часов сдать всё оставшееся у них золото, серебро и прочие ценности, после чего явиться в одну из трех синагог – праздновать Рош а-Шана. Исполнение указа возлагалось на юденрат.

Председатель юденрата Авраам Каплан пришел к Моше Соненсону (отцу Яффы и влиятельному члену общины) обсудить ситуацию. Штетл стоит на краю могилы – таково было мнение Моше. Он отдал Каплану огромный окантованный медью черный сундук набитый фамильными ценностями. Дочь Моше, Яффа, страшно расстроилась, ведь на этот сундук она обычно залезала, чтобы дотянуться до кухонного стола.

Около полудня в штетле появились литовские стрелки (шаулисты). Шаулисты – местные коллаборационисты – включали как добровольцев из гражданского населения, так и бывших солдат литовской армии. Поэтому одни были в военной форме, а другие – босиком и в подпоясанных веревками крестьянских штанах. Вооруженные стрелки заняли позиции по всему штетлу, на каждой улице, в каждом переулке и на рыночной площади.

Пошли слухи, что создается гетто. Женщин, детей и стариков поселят внутри гетто, а здоровых мужчин отправят в трудовые лагеря. Эти слухи плюс разрешение праздновать Рош а-Шана породили надежду. Но синагоги стояли оскверненные, да и присутствие повсюду посланников смерти тоже трудно было игнорировать. В каждом доме обсуждали, что делать – подчиниться указу или бежать.

В доме семьи Кабачник спорили горячо: вдова Сорл ходила спросить совета у старого друга Йосла Вейденберга, одного из тех, кто был против призыва рабби Розовского к вооруженному сопротивлению, так как считал, что немцы хотят лишь ограбить евреев, но не убить. Йосл посоветовал ей и семье остаться и подождать создания гетто. Но дети Сорл – Меир, Мириам, Шепске и Голдка – отвергли этот совет и решили бежать.

В доме Сорл Кабачник до войны:



http://farm7.static.flickr.com/6099/6278932904_fcf47a965a_o.jpg

В доме Любецких Залман и его брат Акива тоже решили бежать, уверенные, что их многочисленные друзья-христиане и татары в деревне окажут им помощь. И тогда они смогут снабжать едой своих престарелых родителей и остальных членов семьи, оставшихся в гетто. Вообще, считалось, что мужчины были в большей опасности, чем женщины и дети, и, следовательно, считалось, что мужчинам лучше бежать, а женщинам оставаться. Так, Кагановичи порешили, что мужчинам – Шаэлю и его сыновьям Лейбке и Биньямину надо бежать, пока можно, и встретиться с женщинами – матерью, дочерью и старенькой бабушкой – позже. Семья Ботвиник бежала целиком: директор школы Моше Яаков, его жена Альте, дочь Фаня и четыре сына: Лейбке, Ицках, Гиллель и Авремеле. Лейбке попрощался со своей невестой, Шошаной Кац, обещав вернуться за ней, как только найдет надежное убежище.

Сладкая парочка Шошана и Лейбке:
Семья Ботвиник:
Моше Яаков Ботвиник сидит второй слева в среднем ряду. По правую руку от него стоит его дочь Циппора, по левую – сидит жена Шошана. Позади слева в верхнем ряду стоит сын Лейбке и дочь Фаня. Прямо перед Моше Яаковом стоит его младший сын – Авремеле. На полу сидят еще два сына – Гиллель и Ицках. Моше Яаков Ботвиник родился в Минске-Мазовецком, в Одессе познакомился с Хаимом Нахманом Бяликом, стал участником движения Хаскала (еврейское движение просвещения), женился на Шошане, девушке из Эйшишка, осел здесь, стал директором общеобразовательной школы, вместе со своим сыном Лейбке преподавал иврит. В ночь 21-го сентября 1941 года семья Ботвиник бежала в Радунь. Моше Яаков, Шошана, Гиллель и Фаня погибнут в гетто Радунь 10-го мая 1942 года. Лейбке, Ицках и Авремеле после побега из гетто вступят в партизанский отряд. Когда смертельно раненый в бою с отрядом Армии Краевой Лейбке попросит своего родного брата Ицхака застрелить его, Ицхак исполнит его просьбу. Самого же Ицхака расстреляют партизаны – за то, что он заснул на посту. Из всей семьи один только Авремеле переживет войну.


Моше Соненсон не смог убедить свою жену Циппору бежать вместе с ним (она отказалась бросить мать) и решил спасти старших детей, девятилетнего Ицхака и четырехлетнюю Яффу. Яффе он велел идти к ее няне, Зоське Алишкевич, в Свиной переулок. Ицхак должен был отправиться в соседний дом, к Зоськиному брату Яшке. Одетые как на праздник в новогодние наряды – Ицках в сером брючном костюме, Яффа в нежно-голубом платье с кружевным воротником и в лакированых черных туфлях – они попрощались с родителями и поцеловали младшего братика, спящего на руках у мамы. Дома было спокойно и празднично, на столе серебряные подсвечники к новогодней трапезе, запах свежевыпеченной халы... И хотя они не могли знать, что больше никогда не увидят свой дом, они чувствовали, что не хватало чего-то важного, и выходя из дверей они услышали, как мать велела отцу снять обручальное кольцо. Она взяла его кольцо и свое и вместе с парой фамильных сережек спрятала их в стене за картиной, сказав: «Этого я ни за что не отдам немцам.»

Семья Соненсон в поле: Моше Соненсон, его жена Циппора и дети Яффа и Ицхак Ури



http://farm7.static.flickr.com/6179/6278933300_f8dce05f4b_o.jpg

Дети ушли – поодиночке, каждый своим путем. За ними ушел и Моше, надеясь найти укрытие и как-то устроить Циппору и маленького Шауля.

К вечеру, перед самым наступлением Рош а-Шана, литовские стрелки прошлись по всем домам, размахивая ножами и ружьями, набивая карманы награбленным добром и сгоняя евреев в синагоги. Вскоре улицы наполнились евреями, спешившими исполнить предписание. При входе в каждую из трех синагог стояли немцы с тазами и ведрами и приказывали евреям бросать в них все свои ювелирные украшения и наличные деньги. Велвке Кац, городской хамелеон, тщетно торговался с немцами, чтобы ему оставили его обручальное кольцо.

В толпе в Новом Бейт-мидраше находился Манех Михаловский с семьей, они жались друг к другу, ища, где бы сесть. Манех боялся за дочь Юдит, которая была в списках коммунистов. Немцы уже убили одну еврейскую семью за принадлежность к коммунистической партии. Сын Манеха Цви увидел, что окно в штибле открыто и не охраняется, взял Юдит за руку и вылез вместе с ней в окно. Под покровом ночи они вдвоем никем незамеченные прошли восемь миль до Радуни.

Портрет семьи Михаловских в парке:
Сара и Лея Михаловские в парке:



http://farm7.static.flickr.com/6033/6278411415_3c3acff637_o.jpg

То же самое окно позволило Моше Соненсону проникнуть в ту ночь в Новый Бейт-мидраш и поговорить с женой. Умоляя ее уйти с ним, он говорил ей, что немцы убьют сперва мужчин, а затем женщин и детей; что всё пропало, если они сейчас же не сбегут. И опять она отказалась уйти и бросить мать, продолжавшую верить, что всё закончится хорошо. И опять он ушел один, обещая и клянясь, что как-нибудь но спасет ее. Следующим по плану у него было забрать детей. Когда он бежал огородами и задворками Свиного переулка к дому Зоськи Алишкевич, по нему открыли огонь шаулисты. Яффа увидела в окно, как посреди стрельбы упал человек, но она не сообразила, что этот человек был ее отец. Невредимый, Моше лежал тихо, и только перед самым рассветом продолжил свой бег, поняв, что еще не время идти за Яффой и Ицкахом. На задворках Мельничной улицы он увидел, как гестаповцы выгоняют из дома кузнеца Липу, и в него снова стреляли шаулисты. Но пули снова миновали его, и на этот раз он добежал до границы, перешел вброд реку и оказался в Белоруссии.

В то же утро Цви Михаловский вернулся обратно в Эйшишок. В предрассветной тьме он надеялся спасти своего брата Давида тем же способом, которым он спас сестру. Но окно в Новом Бейт-мидраше теперь было закрыто и охранялось, и шаулисты схватили Цви и уволокли его в Старый Бейт-мидраш. Там была такая давка, что было негде встать. И народ продолжал прибывать из соседних местечек. Позже к ним добавили женщин и детей. Вонь и шум стояли невыносимые. А затем немцы для развлечения назначили надзирателями над всей этой толпой две сотни сумасшедших, привезенных из больницы из местечка Село. Немцы стояли на возвышении в центре зала и наблюдали, как «надзиратели» с воплями и нечеловеческим хохотом бросаются на людей и избивают их.

Шейна Блахарович находилась среди тех, кого согнали в главную синагогу, и вместе со своим братом Йехиелем, Шепске Соненсоном и Мордехаем Реплянским обсуждала возможность побега. Реплянский, один из последних городских «носителей культуры в массы», был скорее реалистом. Он произнес: «Вскоре никого из нас не станет. И только стены синагоги останутся стоять немыми свидетелями того, что случилось с нами.» Глядя в окно утром 22-го сентября, Шейна увидела, как двое охранников вели под конвоем рабби Розовского. Одетый с иголочки в шелковый черный сюртук, полосатые брюки и цилиндр, он шел с высоко поднятой головой.

Рабби Шимон Розовский (1874-1941) – всеми любимый последний рабби Эйшишка. Немцы заставят его смотреть, как один за другим погибают члены его общины, после чего похоронят его живым.



http://farm7.static.flickr.com/6049/6278933220_e7d5190872_o.jpg

В тот вечер Яффа Соненсон смотрела из окна дома Зоськи Алишкевич на медленно громыхавший мимо длинный караван повозок, доверху наполненных добром, награбленным поляками в опустевших еврейских домах. На одной из повозок Яффа заметила вещи из своего дома – мебель, подствечники, настенные часы и фарфоровую собачку. Чуть позже явился мальчишка-пастушок, которому Моше Соненсон заплатил, чтобы он вывел его детей из Эйшишка. Зоська и ее брат Яшка одели детей в крестьянскую одежду поверх их новогодних нарядов, и пастушок отвел Яффу и Ицхака на окраину города, где их ждал отец. По пути через реку Яффа увидела двух сестер – Хайю Фрадл Злотник Бройде и Блюму Злотник Михаловскую – лежащих на берегу в луже крови. Она спросила: «Почему они спят у реки?» Ее отец ответил: «Их убили прошлой ночью. Они мертвы и никогда не проснутся.»

Портрет сестер Злотник и их племянницы Доры. Справа налево: Блюма, Дора, Менуха, впереди всех сидит Хайя Фрадл. Блюма и Хайя Фрадл стали первыми жертвами Катастрофы, увиденными четырехлетней Яффой Соненсон.



http://farm7.static.flickr.com/6101/6278412205_01525e2050_o.jpg

По пути в Радунь Соненсоны коротко остановились в доме своих друзей-поляков, где увидели кое-что из своих вещей, в том числе любимую Циппорой лампу с резной медной ножкой. В среду вечером, т.е. 24-го сентября, они добрались до Радуни, но оказалось, что оставаться там было опасно, так как местные поляки помогали гестапо отлавливать евреев, бежавших из Эйшишка. Они немедленно отправились в Василишки, к друзьям. Ночь среды и ночь четверга они прятались по разным фермам, и в пятницу наконец добрались до Василишков – ничего не зная о судьбе Циппоры, Шауля и остальных.

Лошадиный рынок



Рассвет в среду, 24-го сентября, выдался облачным и туманным. После двух дней и трех ночей, проведенных взаперти без воды, еды и каких бы то ни было туалетов, на третий день евреи Эйшишка увидели, как двери их темниц широко распахнулись. Их выгнали наружу. Они смотрели друг на друга при свете дня – и уже ничем не напоминали тех людей, что вошли в синагоги в воскресенье. Они постарели на несколько лет.

От дверей синагог их погнали на Лошадиный рынок. Толпа в почти пять тысяч измученных, испуганных евреев – не только из Эйшишка, но из всех близлежащих местечек и деревень. Многие дети почти не могли идти. В этой толпе шла Фрумл Блахарович, ее сын Йехиель, ее дочери Шейна и Гутке, ее брат Лейбке Каганов с женой Идой и двумя маленькими детьми Мотеле и Шифрале. Пересекая рыночную площадь, Шейна оглянулась на свой дом – окна нараспашку и кружевные занавески развеваются на ветру, словно дом им машет на прощание. Тетя Ида сказала, показывая на стоявших повсюду немцев и литовцев и на деловито сновавших с лопатами поляков: «Они нас убьют.» Шейна напела слова из «Атиквы»: «Ещё не погибла наша надежда» --- «Ты с ума сошла» – прошептала ее сестра Гутке. Шейна ответила: «Я не позволю им стрелять мне в спину».

Семейное фото: Реб Реувен Каганов во дворе своего дома в окружении детей и внуков.
Тетя Ида стоит справа, рядом сидит Фрумл Блахарович, перед Фрумл – ее брат, Лейбке Каганов. Дети Иды и Лейбке – Мотеле и Шифрале – сидят на земле справа. Шейна – стоит слева в белом цветастом пиджачке. Справа от Шейны стоят Юдит и Шимон Кагановы, они и их сын Яаков (в рубашке в горошек сидит скрестив руки слева от Шифрале) эммигрируют в Палестину до начала войны. Посередине – дедушка Реб Реувен Каганов.



http://farm7.static.flickr.com/6119/6278412313_c0b733f618_o.jpg

Кругом стояли поляки – они смеялись, они высматривали, что падало из рук обессиленных людей, и забирали себе всё ценное. Те из евреев, кто еще мог помогать ближним, сами бросали на дороге свои сумки, чтобы освободить руки.

Лошадиный рынок был окружен со всех сторон литовскими стрелками и горсткой немцев из третьей ударной группы. Йоссл Каплан – шляпник и душа эйшишковского театра – споткнулся и упал на землю. Немецкий солдат отогнал тех, кто бросился было ему помочь, и застрелил его в голову. Его тело так и осталось лежать при входе на рынок – и об него спотыкались подгоняемые как стадо в загон люди. Внутри семьи жались друг к другу посреди огромного поля, стараясь защитить и успокоить друг друга. Давид Михаловский, младший братик Цви Михаловского, тот самый, за которым Цви вернулся в Эйшишок, был так напуган, что спрятался под юбку матери.

Со списком в руке явился один из литовских стрелков. По именам из этого списка – составленного местными поляками – он вызвал самых красивых девушек штетла, и увел их с собой. Когда к вечеру они вернулись, их одежда была разодрана, исцарапаны лица. Одни плакали без умолку, другие сидели молча уставившись в пространство, ничего не замечая вокруг. Их весь день насиловали немцы и литовские стрелки.

Рабби Шимона Розовского тоже забрали. Двое немцев велели ему показать, где евреи зарыли свои сокровища. Но они вернулись с пустыми руками и с невредимым рабби Розовским. Его спокойствие и собранность, и то, что он чудесным образом не подавал никаких признаков слабости после четырехдневного кошмара, – всё это придавало силы людям. Он в последний раз, громко и ясно, обратился к общине: «Дорогие мои евреи, мы обречены» - и студенты ешивы принялись читать молитву Шма Исраэль. К молитве присоединились все, находившиеся на рынке. Старики и молодежь, даже дети на руках, даже лунатики из Села – все вместе сказали «Слушай, Израиль, Господь — Бог наш, Господь один»

Шеф полиции Остраускас то и дело объезжал Лошадиный рынок на мотоцикле, взрыкивая мотором и рявкая: «Всем оставаться на своих местах. Все ценности сдать немедленно. За неповиновение расстрел.» Его подручные литовцы – полицаи и шаулисты – били народ резиновыми дубинками по головам, требуя отдать деньги. Хаим Берковский из Олкеника разорвал свои деньги в клочки, лишь бы не отдавать им. Но большинство припрятало деньги, потому что это была их последняя надежда, возможность подкупа или даже побега.

Пошел небольшой дождик. Надышавшись впервые за четыре дня свежим воздухом, многие заснули. Кто-то читал псалмы в темноте. Около двух часов ночи на мотоциклах приехали с десяток немцев из третьей ударной группы. На капюшонах череп и кости, электрические фонарики нацелены в толпу – если они выхватывали из темноты какого-нибудь бородатого еврея, то особенно радовались и кричали оскорбления в адрес «ост-юде». Неожиданно их фонарик высветил красивую девушку. Они приказали ей встать и раздеться. Она встала, но раздеваться не собиралась. Немцы пригрозили застрелить ее, если она сейчас же не подчинится, она продолжала стоять неподвижно. Тогда они окружили ее и стали сдирать с нее одежду. Она упала на землю, отбиваясь руками и ногами. Внезапно они отошли от нее, разрядили в нее свои автоматы, сели на мотоциклы и уехали, оставив после себя мертвую тишину.

Довоенный урок физкультуры на территории Лошадиного рынка.
Из всех девочек на этой фотографии переживет Катастрофу лишь одна.
 
Перевод из книги Яффы Элиах «There Once was a World».

начало тут: http://one-way.livejournal.com/554676.html

Часть 2-я. Судьба мужчин

Эйшишки, 1937-1938. Из всех ребят на этой фотографии войну переживет один. Шестеро погибнут 25-го сентября 1941 года во время массового расстрела, а один – второй слева в среднем ряду - в мае 1944-го в Италии в боях при Анцио солдатом американской армии.


В шесть утра в четверг 25-го сентября, посреди утренних молитв, литовские стрелки и полицаи приказали всем взрослым мужчинам встать. Отобрав 250 молодых и здоровых мужчин, многие из которых были хорошо известны всей общине, они построили их в шеренги по пять и повели в Секлуцкий лес – якобы строить гетто для женщин и детей. Перед тем, как они ушли, Альте Кац подбежала к своим сыновьям Давиду и Авигдору и сунула им банку мёда, «чтобы были силы для работы».

Альте Кац – мать Циппоры Соненсон – во дворе своего дома:
Стоят: Альте Кац и ее зять Моше Соненсон, отец Яффы. Сидят (справа налево): Шошана Кац, Яффа Соненсон с куклой и ее мать Циппора. Перед ними сидят лопоухий Ицхак Соненсон – старший внук Альте, и рядом с ним ее младший сын – Авигдор.


Во главе процессии шли рабби Шимон Розовский, хаззан Моше Тобольский и рабби Авраам Аарон Вальдшан из Олкеника. На подходе к Старому кладбищу они начали читать Виддуй, исповедь перед смертью. Эхо автоматных очередей докатилось до Лошадиного рынка.


Авигдор Кац и велосипед:
Младший сын Альте Кац Авигдор позирует на рыночной площади с подаренным ему на день рождения велосипедом.


Через три часа после ухода первой группы шаулисты вернулись, велели всем оставшимся мужчинам встать и приступили к новой селекции. Но тут начался ад кромешный – так как многие поняли, что мужчин уводят на расстрел. Берла Лифшица из Олкеника нашли спрятавшимся под пальто жены, поверх которого сидела его дочка. Шаулисты исколошматили его дубинками и приказали встать в строй. Его жена Сара кричала ему вослед: «Берл, спасайся, беги и отомсти за нас!» В то же самое время начались преждевременные роды у дочери Шломо «Амалекита», и повитуха Гуревич и еще несколько женщин бросились ей помогать.

Среди этой истерии литовцы сперва принялись стрелять в толпу, но вскоре сменили тактику. Людям раздали воды и успокоили: «Что вы кричите, ваши мужчины работают, с ними всё в порядке.» Зачитали и письмо на идиш, якобы от Лейба Миликовского его жене. «Всё в порядке,» - писал он, - «Одни строят шоссе, другие – гетто для женщин и детей.» А те выстрелы – так то стреляли в воздух, говорилось в письме.

Берл Лифшиц не поверил ни единому слову. Шагая в колонне он думал только об одном – спастись. На повороте дороги он пустился бежать, литовские пули полетели ему вослед. Он перепрыгнул через забор и помчался к большому амбару. Пока он прятался в стогу сена совсем близко от Лошадиного рынка, ему казалось, что он слышит, как жена зовет его «Берл, Берл», и как тихо плачет дочка: «Папа, папочка...» К утру пятницы Берл добрался до Радуни, жителям которой он рассказал обо всем, что происходит в Эйшишке, всего в каких-то восьми милях от них, и заявил, что то же самое скоро начнется и здесь. Одни решили, что он совсем спятил. Другие считали, что всё можно логически объяснить тем, что в Эйшишке проживало много видных евреев-коммунистов, либо тем, что Эйшишок был «богатым» штетлом, тогда как Радунь всего лишь маленькое бедное никудышное местечко, единственная достопримечательность которого это могила Хафец Хаима. У Берла не было времени с ними спорить, ему надо было успеть спасти жену и дочь. Он решил попытаться найти христианина, который согласился бы украдкой вывезти его семью с Лошадиного рынка.

К вечеру четверга немцы обнаружили, что отстают от графика. Дабы ускорить расстрелы они решили часть мужчин увозить в повозках местных поляков. Йехиеля Блахаровича затолкали в повозку Яшки Сенкевича. Сестра Йехиеля Шейна побежала им вослед и предложила Яшке десятку за то, чтобы он взял и ее, но он отказался. Литовский полицай отогнал Шейну.


Шейна Блахарович на санках:
12-е января 1932 года. Шейна – вторая справа.


Когда последнюю группу начали строить в колонну по пять, Цви Михаловский встал шестым рядом со своим отцом Манехом Михаловским, братом Давидом и еще тремя мужчинами. Литовцы гнали их как скот, били прикладами и резиновыми дубинками. К последней колонне присоединились повозки с пациентами из больницы. Подойдя к Старому кладбищу, Цви увидел, что глубокий ров, раньше отделявший пастбище от священной земли кладбища, превратился в братскую могилу. Он был заполнен телами людей и кровью. Рядом – гора одежды. Цви и остальным тоже велели раздеться. Рядом с Цви раздевался рабби Зуся Лихтиг, директор ешивы. Он ободрял своих сыновей словами псалма: «Скажу Господу: убежище мое и крепость моя – Бог мой, на Него полагаюсь. Ибо Он спасет тебя от сети птицелова, от мора гибельного. Крылом Своим Он укроет тебя и под крыльями Его найдешь убежище, щит и броня – верность Его. Не устрашишься ужаса ночного, стрелы, летящей днем...» Держась за руку своего отца на краю могилы Цви завидовал детям рабби Зуси, вон какой стойкий как скала у них отец... За мгновение до автоматной очереди он заметил краем глаза немецкого автоматчика, присевшего у горы одежды, и в этот самый момент его отец столкнул его в ров и сам упал поверх него, защитив его своим телом. Потом были новые автоматные очереди и новые тела.


http://farm7.static.flickr.com/6041/6278974832_11604dbf45_o.jpg
Трое друзей на рыночной площади, 1939 год. Авигдор Кац (справа) и Моше Бастунский (в середине) – погибли в день массового расстрела 25 сентября 1941 года. Авраам Ботвиник (слева) успел уехать в Америку.


Цви долго лежал неподвижно, в могиле стало темно и влажно и жарко и душно. Какое-то время продолжались стоны и редкие выстрелы. Потом наступила полная тишина. Медленно и осторожно Цви выбрался из под мертвых тел и выполз из открытой могилы. Он весь был покрыт засохшей кровью, но за исключением царапины на шее от пули, невредим. Он шел сквозь ночь, дрожа, от дома к дому, прося укрытия. «Еврей, возвращайся в могилу» - везде было ему ответом. Наконец он подошел к ферме милях в двух от окраины штетла. Испуганной женщине, открывшей ему дверь, он сказал, что он Христос, сошедший с креста по важному делу. Она пустила его в дом, накормила, одела и разрешила ему отдохнуть перед тем, как он снова ушел в ночную тьму. Цви было 16 лет.

(*** это очень известная история, которую Яффа же Элиах рассказала чуть подробнее в книге «Хасидские истории времен Холокоста», и, наверное, оттуда она разошлась по другим источникам. Я не могу не привести ее здесь:

Во-первых, они все друг друга знают и в лицо и по именам, они все соседи, это очень маленькое местечко. И вот она – эта вдова крестьянка, открывает дверь и как и все остальные посылает полуживого пацана обратно в могилу – да еще и прогоняет с горящей головешкой в руках.

Но он возвращается и говорит: «Я Господь твой – Иисус Христос! Я спустился с креста. Погляди на меня – вот кровь и муки невинного. Впусти меня!»

И она, причитая «боже мой, боже мой» и крестясь, впустила его в дом, дала воды помыться, одела, накормила... Войдя в роль, Цви обещает благословить ее и детей ее – с условием, что она будет молчать о его явлении три дня. На третью ночь он уходит в лес – одетый крестьянином и с запасом еды... Я не знаю, насколько это легенда, и сколько в ней правды, но я уже ничему не удивляюсь. ***)


Добро пожаловать в Эйшишок
 
Перевод из книги Яффы Элиах «There Once was a World».

начало тут: http://one-way.livejournal.com/554676.html и тут: http://one-way.livejournal.com/555200.html

Часть 3-я. Судьба женщин



После того как всех мужчин убили, охранять женщин на Лошадином рынке осталось всего несколько литовских стрелков. Решили, что они слишком напуганы, чтобы бежать. Большинство убийц кутили в городе, отмечая сегодняшний день; часть отправили в Тракай за патронами для расстрела женщин и детей, а то запасы подходили к концу. И так, в четверг нескольким смельчакам удалось подойти к женщинам и обсудить с ними планы побега. Семьи Моше Соненсона, Шошке Вайн, Блахаровичи, Кагановичи, Добка Кремин и еще несколько человек обязаны жизнью местным полякам, в последнюю минуту пришедшим им на помощь.

Шошке (Шошана) Вайн сидит впереди всех. Давным-давно, летом 1926-го года


http://farm7.static.flickr.com/6092/6286340313_7286b5993e_o.jpg

По плану, который Моше Соненсон обсудил с ними перед тем, как покинуть Эйшишок, Яшка и Зоська Алишкевич пробрались на Лошадиный рынок, чтобы еще раз попытаться уговорить Циппору бежать. Она последний раз просила мать и сестру бежать вместе с ней, но Альте Кац, по прежнему уверенная в том, что немцы и на этот раз окажутся столь же цивилизованными, сколь были их отцы в Первую Мировую, снова отказалась. А Шошана не желала бежать без матери. Понимая, что это ее последний шанс спасти маленького Шауля и увидеть мужа и старших детей, Циппора распрощалась с сестрой и матерью. Она надела принесенную Алишкевичами крестьянскую косынку и попыталась в толчее проскользнуть в ворота, но один из шаулистов заподозрил обман. Циппора купила его молчание легко – ценой хорошенького вышитого овечного полушубка – и забралась в повозку Алишкевичей. Но и под косынкой Циппору опознал кто-то из местных поляков и донес полицаям.

Спустя несколько минут Яшка Алишкевич понял, что за ними погоня. Он остановился у поля, спрятал Циппору и малыша в стогу сена, и поехал дальше. Когда погоня настигла его, литовцы с поляками обыскали телегу и пронзили вилами стога у дороги, но Циппора и Шауль прятались в стогу в глубине поля. Погоня повернула назад ни с чем, а Яшка вернулся за Циппорой позже к вечеру. Они должны были остановиться в Радуни в доме Роговских, но к тому времени, как они туда приехали, Моше и дети уже были на пути в Василишок.

Циппора Соненсон читает книгу:


http://farm7.static.flickr.com/6224/6286340069_694c36de63_o.jpg
Monday, June 21, 1926


Тем временем на Лошадином рынке Яшка Сенкевич, который в тот день отвез на смерть множество евреев, смог поговорить с красавицей Шошке Вайн. «Всех мужчин убили,» - сказал он и для пущей убедительности продемонстрировал надетое на нем пальто, принадлежавшее одному из знакомых Шошке: «Беньомин Черный – тоже мертв. Он отдал мне свое пальто перед тем, как его расстреляли. И теперь на очереди женщины и дети. Я вернусь к ночи и помогу тебе бежать.» Рядом стоял литовский стрелок – из местных, знавший всех тех, кого только что весь день расстреливал. Он был совершенно пьян. «Как ты мог?!» - спросила его Шошке. Он ответил ей: «Трудно было сделать первый выстрел. Но нас хорошенько напоили, и убивать стало легче ----.»

Вечером Сенкевич вернулся еще с одним приятелем Шошки, Щеснолевичем, который еще несколько дней назад пытался уговорить ее бежать. Через щель в заборе они помогли бежать Шошке, ее сыну Бен-Циону и еще нескольким родственникам. Они были на волосок от гибели, когда один из шаулистов заметил их и выстрелил в их сторону, но Сенкевич сказал ему, что Бен-Цион его племянник, и их отпустили. Двоюродной сестре Шошки Златке Гарбер, сестре Гутке с тремя детьми и Гуткиным золовкам Крейнеле Каничковской и Иде Кагановой и детям Иды – всем удалось бежать. Шошке предлагала бежать еще нескольким женщинам, но они отказались: одна из них была из тех девушек, над кем за день до того надругались литовцы и немцы – и не хотела больше жить, другая не видела смысла цепляться за жизнь после смерти мужа и остальных близких.

Затем Яшка Сенкевич привел их всех к себе домой, но его жена – празднично разодетая в награбленные наряды и украшения, в наряды и украшения, принадлежавшие их общим знакомым, ожидавшим смерти на Лошадином рынке – вышла им навстречу и предупредила, чтобы они держались подальше: у нее в доме гуляли шаулисты, праздновали смерть евреев. Они поспешили в темную, безлунную ночь, вокруг них тени других беглецов, одна из которых, Нехама Матиканская, присоединилась к ним. Вместе, они добрались до деревни Дочишки в гостеприимный дом друга-христианина, где их накормили хлебом, медом и теплым молоком. Когда они отдохнули, Сенкевич повел их в Радунь.

На прогулку в Секлуцкий лес:


http://farm7.static.flickr.com/6221/6286340573_d807d5b8e7_o.jpg
Шейна Блахарович третья с конца


Другая группа сбежавших в ту ночь состояла из Фрумл Блахарович и двух ее дочерей, Шейны и Гутки. Они надеялись как-нибудь продержаться, пока у них не появится шанс добраться до земли Израиля, а там и до брата Фрумл – Семена Каганова. Их тоже заметил один из шаулистов, когда они протискивались в дыру в заборе. Босоногий юноша в подпоясанных веревкой штанах был вооружен. Шейна хотела откупиться от него кольцом, но он отказался его взять и отпустил их просто так. В конце Мельничной улицы жил Яшук Капитан – гой, бегло говоривший на идиш, и верный друг. Он дал им приют. Его жена уже спала – ее голова едва видна среди награбленных в еврейских домах подушек. В ту ночь беглецы спали в амбаре, а на следующий день прятались на сеновале, пока работники мололи муку. Всякий раз, когда смолкал шум молотьбы, со стороны христианского кладбища в Юриздике были слышны выстрелы.

Вечером в пятницу Яшук Капитан попросил их уйти – стало слишком опасно. Рядом с деревней Коркучаны Шейна постучалась в окно фермы, где жил один из клиентов ее ателье. Фермер впустил их, накормил хлебом, мёдом, напоил теплым молоком и отнес записку от Шейны в Радунь к Рогожским. Он вернулся с ответом: «Всё благополучно. Приходите в Радунь.» Сплотившись в чрезвычайной ситуации, еврейская община Радуни подкупила местных чиновников и получила документы на жительство для беженцев из Эйшишка, чтобы гестапо не смогло выявить тех, кто избежал массового расстрела. Покамест Радунь была надежным убежищем.

На фоне католической церкви в Юриздике:


http://farm7.static.flickr.com/6227/6286339633_f16e62f119_o.jpg
Генешка Каганович сидит на ограде, рядом стоит ее подруга Матл Соненсон. Генешка выйдет замуж за дядю Яффы Элиах. Она, ее муж и маленький сын погибнут 25-26 сентября 1941 года во время массового расстрела евреев Эйшишка. Матл и ее мужа еще в 1940-м году депортируют в Сибирь, и это спасет им жизнь


Выстрелы, звучавшие в пятницу, 26-го сентября, со стороны Юриздики, означали казнь женщин и детей. Снова убийства совершали литовские стрелки и немцы из третьей ударной группы. Женщин и детей было почти в два раза больше, чем мужчин, и дабы ускорить дело, старух и матерей с совсем маленькими детьми привозили на телегах. Так что пятничные жертвы быстро прибывали к месту своей гибели – к огромной свежевырытой яме у католического кладбища в Юриздике. К тому времени, как посланец Берла Лифшица добрался до Лошадиного рынка, там уже никого не осталось, и он ни с чем возвратился в Радунь.

Так случилось, что два паренька, которым за день до того удалось спастись от смерти – Лейбке Каганович и его брат Беньямин – прятались в укрытии позади каменной ограды кладбища и стали случайными свидетелями последовавших событий. В огромной толпе женщин и детей они не находили свою мать, бабушку и сестру. Не смея надеяться на то, что тем удалось бежать, братья наблюдали один за другим ужасы, происходившие прямо у них на глазах. Они смотрели, как прикладами и дубинками гнали на смерть женщин с грудными детьми на руках и с цеплявшимися за них детьми постарше. Они смотрели, как их всех заставляли раздеться.
Потом молодых девушек отделили от остальных и уволокли насиловать в кусты. Их насиловали снова и снова, солдат за солдатом, полицай за полицаем...
Я не мог кричать и не мог закрыть глаза. «Отвернись, Лейбке! Не смотри!» - Беньямин стянул меня со стены.
Я не хотел смотреть, но я не мог не смотреть. Я видел, как литовцы отстреливали женщинам груди и как они стреляли им по гениталиям. Я видел, как изрешетили мою тетю, и как бесконечно долго насиловали мою двоюродную сестру, пока смерть не стала казаться ей избавлением.
Пальцы соскользнули со стены, и я упал возле брата, задыхаясь от слез. Меня тошнило.


Всё это продолжалось до бесконечности. Остраускас забрал грудных детей у кричавших в ужасе матерей, надел поверх формы чьё-то пальто и одного за другим разможжил малышей о ближайший валун, забрызгав их кровью руки и пальто.

Хайя Соненсон (мать Моше Соненсона и бабушка Яффы Элиах) шла на смерть в окружении своей семьи: дочери Хинды (сестра Моше), четверых детей Хинды, невестки Генешки (та, что сидит на ограде на предыдущей фотографии), маленького сына Генешки Меира, и невестки Иды с двумя сыновьями. По словам Яшки Алишкевича, Хайя молилась на краю могилы.

Возможно, она читала Виддуй, исповедь умирающего? Молила ли она о безопасности трех своих сыновей, которым удалось бежать, и которым, быть может, удастся когда-нибудь достичь земли Израиля?
Или, может быть, она благодарила за то, что будет похоронена в земле своих предков?
Автоматная очередь скосила членов семьи Соненсон – одного за другим. Одна из дочек Хинды крикнула: «Помогите, у меня папа в Америке!» и тоже упала в могилу.


Хинда Соненсон Тавлицкая, сестра Моше Соненсона и тетя Яффы Элиах, позирует с книгой:



Альте Кац (мать Циппоры Соненсон, другая бабушка Яффы Элиах) встретила смерть, стоя рядом со своей дочерью Шошаной. Неужели лишь у края могилы она поняла наконец, насколько новые немцы отличались от своих предшественников, в которых она так безраздельно верила? Когда она падала, один из собравшихся вокруг зевак крикнул по-польски: «Пани Кацова, дайте мне лекарство! Сфотографируйте меня!»

У Альте Кац в Эйшишке была своя аптека/фотостудия. Она была профессиональным фотографом.


http://farm7.static.flickr.com/6238/6286966626_6fa38c4029_o.jpg
Альте Кац на ступеньках своей аптеки. Слева – ее младший сын Авигдор, справа – ее старший внук Ицхак. Не знаю, что за мальчик впереди стоит.


И вот еще фотография – аптека/фотостудия Альте Кац. Ее дочки – Эстер и Шошана стоят на крыльце. С ними Фаня Ботвиник, дочь директора школы Моше Яакова Ботвиника.


http://farm7.static.flickr.com/6039/6286966956_c29c356c78_o.jpg

Всё это время рабби Шимона Розовского оставляли в живых на месте казни – чтобы он смотрел, как одна за другой накатывают волны смерти, как убивают сотни и тысячи дорогих ему людей. И вот, наконец, на закате в пятницу пришел и его час. По одним показаниям, последнего рабби Эйшишка расстреляли, по другим, дали автоматную очередь поверх его головы и похоронили его живым.

С заходом солнца убийцы с песнями вернулись в город, веселые и пьяные.

В тот вечер не слышно было субботних песен из оскверненных синагог штетла; и в опустошенных домах не горели субботние свечи. Только пьяный крестьяник-поляк, нарядившийся в праздничный костюм рабби Розовского – его длинный шелковый сюртук и цилиндр – стоял посреди безлюдной рыночной площади с бутылкой водки в руке и кричал, передразнивая, на ломаном идише: «Евреи, идите в синагогу!»

***

Немецкий отчет о действиях третьей ударной группы в период между 4-м июля и 25-м ноября 1941-го года содержит перечень дат и мест массовых расстрелов, а также количество евреев, убитых в каждом из них. Эйшишок упомянут в этом списке одной строкой. В ней сказано, что 27 сентября 1941 года было убито всего 3446 эйшишковских евреев, из них 989 - мужчины, 1636 - женщины и 821 - дети. При всей хваленой немецкой аккуратности – ни одной верной цифры. Дата неверная – убийства проходили в течение двух дней 25-го и 26-го сентября. 27-го всё было тихо, если не считать многочисленных пьянок с участием немцев, литовцев и некоторых местных поляков. Убитые евреи были не только из Эйшишка, но и почти полторы тысячи человек – из окружающих деревень. Поэтому итоговая цифра приближается к пяти тысячам погибших.

***

В воскресенье, 28-го сентября 1941-го года, звон колоколов в церкви в Юриздике как ни в чем не бывало созвал народ молиться, и как обычно храм был набит до отказа. На скамьях рядами сидели люди, в праздничных воскресных одеждах, которые то и дело оказывались праздничными субботними одеждами их мертвых соседей-евреев, чьи дома они ограбили. Остраускас тоже явился и исповедался. И прихожане слушали речь священника о том, что евреев наконец-то призвали к ответу за распятие Христа. Сам священник не оправдывал убийства и мародерства. Более того, по крайней мере один из свидетелей утверждает, что священник попросил всех членов собрания, одетых в награбленные еврейские вещи, встать и покинуть храм (хотя никто не встал и храм не покинул). Но он отнесся к убийству евреев с пониманием: пусть и плохая, но какая-никакая справедливость восторжествовала.



http://farm7.static.flickr.com/6120/6286858466_2da3e874eb_o.jpg

добро пожаловать в Эйшишок


ą
Anastasia Alper,
Oct 7, 2013, 9:58 AM
ą
Anastasia Alper,
Oct 7, 2013, 9:58 AM
ą
Anastasia Alper,
Oct 7, 2013, 9:58 AM
ą
Anastasia Alper,
Oct 7, 2013, 9:59 AM
ą
Anastasia Alper,
Oct 7, 2013, 10:00 AM
ą
Anastasia Alper,
Oct 7, 2013, 10:00 AM
ą
Anastasia Alper,
Oct 7, 2013, 10:00 AM
Comments