Гипноз, наркотерапия и ЦРУ

ЦРУ и контроль над разумом. Джон Маркс. Профессор и обработка по типу "А"
Группа ВМС включала троих. Они ехали в Германию вместе. Поездка проходила в глубокой тайне. Душным августовским утром 1952 г. в ожидании самолета на терминале базы ВВС Эндрюс близ Вашингтона они должны были делать вид, что не знакомы друг с другом.
Шла война в Корее. Даже учитывая общую настороженность, таинственность, окружавшая описываемую поездку, выходила далеко за обычные пределы.
Это объяснялось тем, что во Франкфурте этой команде предстояло присоединиться к группе сотрудников ЦРУ, деятельность которого была покрыта завесой особой таинственности.
Затем объединенной группе предстояло провести опасные эксперименты на людях. Как в кругах ВМС, так и в ЦРУ полагали, что, если данные о намеченных испытаниях станут известными, это нанесет серьезный урон национальным интересам США.

После двухчасовой задержки группа ВМС вылетела наконец с базы Эндрюс на военном 4-моторном транспортном самолете. Только после приземления на американском аэродроме на Азорах представитель военно-морской разведки в группе подал условный сигнал, означавший, что слежки нет и можно говорить. Вспоминая об этом, другой участник операции, д-р Самуэл Томсон, психиатр, физиолог, фармаколог и одновременно представитель командования ВМС, считает все это играми «плаща и кинжала».

Третьим членом группы был Ричард Вендт, заведующий факультетом психологии в Рочестере, одновременно работавший по контракту с ВМС США. Это был невысокий 46-летний седеющий мужчина с заметным брюшком. Его сопровождала молодая привлекательная ассистентка, которая якобы должна была помогать ему при проведении экспериментов. Ее присутствие было встречено с неодобрением как членами морской группы, так и разведчиками ЦРУ из Франкфурта. Работы в области контроля над разумом проводились преимущественно мужчинами, исключение составляли женщины — объекты испытаний. Отношения профессора с сопровождавшей его дамой явились источником трений между ним и другими членами группы. По этому поводу был даже отправлен официальный доклад в ЦРУ.

Работая в рамках сверхсекретной программы ВМС под названием CHATTER, теоретически профессор Вендт находился в подчинении д-ра Томсона, однако своевольный психолог не желал подчиняться чьим-либо приказам. По иронии судьбы, волевой профессор стал участником программы, цель которой состояла в подавлении воли других людей. Программа ВМС, предпринятая в 1947 г., была направлена на создание «наркотика правды», который заставлял бы людей признаваться в своих самых сокровенных тайнах.

Томсон в 1951 г. получил в наследство Вендта и программу CHATTER, когда возглавил психиатрические исследования в Институте медицинских исследований ВМС. Он вспоминает, как представитель военно-морской разведки говорил ему о необходимости такого препарата на случай, «если кто-нибудь заложит атомную бомбу в одном из наших городов и у нас будет только 12 часов, чтобы узнать место ее закладки. Что мы могли бы сделать, чтобы заставить террориста заговорить?». Томсон признает, что всегда сомневался в возможности появления такого средства. Но, по его мнению, возможность появления у русских такого чудодейственного препарата была достаточным основанием для создания этой программы. Томсон и другие руководители в США не могли устоять перед искушением отправиться на поиски панацеи, которая сделала бы их могучими и всезнающими.

Профессор Вендт проводил для ВМС эксперименты с наркотиками еще до того, как был вовлечен в поиск «сыворотки правды». Ранее он занимался борьбой с морской болезнью, используя драмалин и другие средства. Перейдя к проведению более секретных исследований, ВМС скрыли их под покровом продолжающихся исследований «морской болезни». В конце 1950 г. ВМС заключили с Вендтом контракт на 300 тыс. долл. для изучения таких веществ, как барбитураты, амфетамины, алкоголь и героин. В целях обеспечения секретности, которая в области исследований по контролю над разумом часто достигала непомерной величины, эти деньги поступали к нему не по каналам ВМС, а из чрезвычайного фонда министра обороны. За наркотиками, которые нельзя было получить через фармацевтические компании, руководство ВМС обращалось в Федеральное бюро по наркотикам. Руководитель этого бюро лично подписывал бумаги, и специальные курьеры доставляли пакеты с незаконными наркотиками по улицам Вашингтона к профессору в Рочестер. Как свидетельствуют рецепты, из бюро, среди прочих наркотиков, было доставлено 30 г чистого героина и 11 ф. мексиканской марихуаны.

Подобно большинству серьезных исследователей, Вендт, прежде, чем испытывать наркотики на ассистентах и студентах, проверял их действие на себе. Наркотиком, которому было уделено наибольшее внимание, был героин, причем Вендт стал главным испытуемым субъектом. Он сообщил руководству, что с недельным интервалом делал себе инъекции героина, а затем записывал свои реакции на протяжении жизненного цикла: поездки на машине, покупки, развлечения, работа по дому, отношения в семье, сексуальная активность. Вендт заметил у себя «легкую эйфорию... усиление эстетических интересов... рассеянное поведение... отсутствие желания работать с полной отдачей... нежелание употреблять алкоголь... понижение сексуальных интересов... ощущение физического здоровья». В заключение доклада он замечает, что «героин может играть некоторую незначительную роль при допросах», будучи введен человеку, с которым проводилась долговременная работа»[1].

У Вендта никогда не было недостатка в студентах-волонтерах. Он просто вывешивал объявления в студенческом городке, и перед ним оказывался длинный список соискателей. Он выбирал только мужчин старше 21 года и платил всем, принятым после длительного собеседования, по 1 долл. в час. Имея в своем распоряжении большие правительственные ассигнования, он нанял более 20 штатных ассистентов и оборудовал новое помещение для проведения экспериментов на чердаке библиотеки. Со студентами Вендт был осторожен и, по-видимому, не делился с ними сильнодействующими наркотиками. Обычно испытания проводились с небольшими группами — от четырех до восьми человек. Вендт и его сотрудники наблюдали за испытуемыми через систему зеркал, записывая их реакции. Он постоянно применял как наркотики, так и плацебо (нейтральные составы): студенты никогда не знали, что именно они принимают. По мнению д-ра Томсона, предупредив их заранее, дав им время собраться и подготовиться, «не удалось бы провести чистый эксперимент».

Тем не менее, испытания Вендта не проводились над ничего не подозревающими испытуемыми. Любой наркотик, достаточно мощный для того, чтобы пробить сопротивление противника, мог оказать травмирующее воздействие на принимающего его человека, в особенности если человек не подозревал о происходящем. В план исследований ВМС входили предварительные эксперименты с такими испытуемыми, как, например, студенты Вендта. Только после того, как наркотик окажется перспективным, предполагалось начать испытывать его в полевых условиях. В условиях проведения нормальных научных исследований испытания не проводились бы до завершения основной работы. Однако ВМС не могли ждать. Наркотики следовало испытать на ничего не подозревающих людях. Томсон охотно признает «неэтичность» ситуации, но говорит: «Мы чувствовали, что должны это сделать на благо страны».

Как вспоминает Томсон, летом 1952 г. профессор Вендт заявил, что нашел такой состав, который решит проблему «наркотика правды». В частности, Томсон говорит: «Я подумал, что следует сообщить в ЦРУ, так как наверное у них есть кто-нибудь, кого надо “разговорить”». В одном вопросе Вендт был непреклонен: он не сообщит ни в ВМС, ни в ЦРУ состав своего средства. Он только продемонстрирует его действие. Команды программ CHATTER и ARTICHOKE не могли устоять перед соблазном. У ВМС не было ни источника, ни субъектов для окончательных экспериментов, но люди из ЦРУ согласились предоставить испытуемых из Германии, хотя не представляли себе, что именно Вендт приготовил для своих «подопытных кроликов». Операция получила в ЦРУ название CASTIGATE.

Остановившись в одном из отелей Франкфурта, Вендт, Томсон и сотрудник морской разведки отправились на встречу с командой ARTICHOKE в местный штаб ЦРУ. Он располагался в большом продолговатом здании, в котором до конца войны был концерн I. G. Farben Industry. Многолюдное военное учреждение США являлось идеальным прикрытием для базы ЦРУ. Прибытие нескольких новых американцев прошло не замеченным. Группа ВМС быстро прошла к лифту и поднялась в офис. Во внешнем офисе ЦРУ члены группы должны были предъявить свои удостоверения. Как рассказывает Томсон, их подвергли обыску. Сотрудник морской разведки должен был сдать револьвер.

Секретарь ввел группу ВМС в комнату, где они встретились с группой ARTICHOKE, которая прибыла уже из Вашингтона. В нее входили Морзе Аллен, его босс в Управлении безопасности Пол Гейнор и выдающийся психиатр из Вашингтона, который регулярно оставлял свою частную практику, выполняя специальные задания ЦРУ. Присутствовал также представитель базы ЦРУ во Франкфурте, осуществивший подготовительную работу, наиболее важная часть которой заключалась в доставке испытуемых.

Все участники встречи хотели знать, какие наркотики Вендт собирается ввести пяти выбранным для испытаний субъектам, среди которых был один заведомо двойной агент, один подозреваемый двойной агент и еще три перебежчика. Профессор хранил молчание. Д-р Томсон спросил, что произойдет, если что-то не получится и испытуемый погибнет. Он помнит, как один из группы ЦРУ ответил: «Устранение тела не составит проблемы».

После совещания Томсон отвел Вендта в сторону и объяснил ему, что, поскольку тот, в отличие от Томсона, не является ни психиатром, ни фармакологом, он действует безответственно, отказываясь от помощи квалифицированного врача на случай чего-то непредвиденного. Вендт уступил и сообщил Томсону, что собирается ввести испытуемому комбинацию средств, состоящую из депрессанта секонала, стимулятора декседрина и тетрагидроканнабиола — активного ингредиента марихуаны. Томсон был поражен. Он вспоминает, что хотел тут же пустить Вендту пулю в лоб. Упомянутые Вендтом средства давно прошли всевозможные проверки. Даже идея смешать секонал с декседрином была не нова: уже существовало известное средство, получившее название дексамил (которому предстояло получить расхожее наименование «наркоман»). Томсон тут же сообщил группе из ЦРУ о намерениях Вендта[2]. Они тоже были разочарованы[3].

Тем не менее, никому не пришла мысль прекратить испытания. В случае провала Вендта команда ARTICHOKE собиралась провести свои испытания — дело приобрело собственный импульс. Поскольку это был один из ранних опытов полевых испытаний ARTICHOKE, команда продолжала работать над усовершенствованием материального обеспечения экспериментов. Недалеко от Франкфурта для ЦРУ приобретены два дома в сельской местности, и американцам поручалась их охрана. По указанию руководства ЦРУ там устанавливались микрофоны и системы зеркал, позволяющие членам команды следить за проведением допросов.

Первый конспиративный дом представлял собой прочное строение, одиноко стоящее среди живописных полей. Несколько столетий дом простоял, не имея смотровых отверстий, и оказал строителям неожиданное сопротивление. Группы CHATTER и ARTICHOKE въехали непосредственно после того, как плотники приступили к уборке помещений, с трудом просверлив толстые стены здания.

Первый подопытный субъект был доставлен в наручниках. Со связанными ногами он лежал на полу машины. Представителями ЦРУ он был обозначен как подозреваемый русский агент в возрасте около 40 лет с «комплексом донжуана». Можно только вообразить себе, как этот человек мог прореагировать на непоследовательных американцев, которые буквально вытащили его из тюрьмы, грубо связали и почти сидели на нем во время поездки по идиллической немецкой местности, а спустя несколько часов советовали ему расслабиться, вели с ним дружескую беседу и предлагали выпить пива. Он не мог знать, что это будет последний напиток без наркотиков в течение долгого времени.

Следующим утром испытания начались всерьез. Вендт ввел 20 мг секонала в завтрак подопытного. Затем с каждой из двух утренних чашек кофе тот получил по 50 мг декседрина. Потом Вендт дал ему принять в пиве вторую дозу секонала. Его поведение было не совсем обычным, хотя неизвестно, как он вел себя в обычной обстановке. Одно было совершенно очевидно — Вендт растерялся. По-видимому, сам маленький профессор осознавал это. «Я не знаю, как обращаться с этими людьми», — пожаловался он психиатру — консультанту из ЦРУ. Он категорически отказался допрашивать испытуемого, предоставив вести допрос консультанту. Последнему, в свою очередь, не удалось получить от испытуемого какую-либо новую информацию, еще не известную ЦРУ. 

На третий день все повторилось: секонал с завтраком, затем декседрин и марихуана в стакане воды. Единственным отличием от распорядка предыдущего дня — это разрешение сыграть в покер в десять часов утра. Затем в двух красных капсулах он получил наркотик от Вендта; как ему сказали, это «средство от нервов». К 2 часам дня Вендт заявил, что субъект не годится для его средств. Своим возмущенным коллегам он сказал, что если человек намерен лгать, то эти средства делают из него более совершенного лжеца. Далее он заявил, что экстракт марихуаны вызывает нежелание скрывать что-либо, лучше всего срабатывая на тех, кто хочет сказать правду, но из страха не решается. Такой эффект был обнаружен ОСС десятью годами ранее.

На время Вендт отошел в сторону, однако остальные не отказались от такого испытуемого. Они решили подвергнуть его обработке по типу «А» (сокращение от ARTICHOKE). Он также не отличался особой оригинальностью. Во время войны этим методом пользовались при допросах военнопленных и лечении контуженных солдат. Эксперимент с подозреваемым русским агентом проводился следующим образом. Вначале ему в вену вводилась доза пентотала натрия, достаточная для того, чтобы тот терял сознание; через 10 минут его приводили в полубессознательное состояние с помощью укола бензедрина. В этом случае действие бензедрина не удовлетворило консультанта-психиатра, и еще через 10 минут по его указанию д-р Томсон снова ввел испытуемому 10 мг, который впал при этом в состояние полусна-полубодрствования, почти коматозное, но с глазами навыкате. Пользуясь гипнотическими интонациями, без перевода на русский язык, консультант с помощью метода «регрессии» пытался убедить субъекта в том, что тот говорит со своей женой Евой в более ранний период жизни. Это было нелегко, поскольку роль Евы исполнял переводчик-мужчина. Тем не менее консультант утверждает, что с помощью наркотерапии или гипноза ему удавалось «создать любую фантазию» у 60-70 процентов своих пациентов. Примерно в течение часа русский, по-видимому, не подозревал, что говорит не со своей женой, а с оперативниками, пытающимися узнать о его отношениях с советской разведкой. Когда человек начал дремать, консультант велел ввести ему двойную дозу бензедрина. Через час тот начал сильно рыдать. Консультант принял решение завершить сеанс; самым успокаивающим тоном он стал усыплять его. После того, как человек уснул, консультант успокаивающим голосом начал внушать ему, что после пробуждения он ничего не вспомнит.

Одной из задач, поставленных ЦРУ, было умение вызывать амнезию. В одном из документов 1952 г. говорится: «С точки зрения ARTICHOKE чем продолжительнее будет вызванная амнезия, тем эффективнее результат». Понятно, что если жертва вспомнит обработку по типу «А», то она перестанет быть тщательно охраняемым секретом ARTICHOKE. Возможно, кто-то из испытуемых, действительно работавший на русских, сообщил бы им о методах, применяемых американцами. Это обстоятельство ставило в повестку дня проблему «избавления» от испытуемых в рамках программы ARTICHOKE. Убийство, видимо, исключалось, однако руководство ЦРУ предусмотрело длительные сроки пребывания в различных тюрьмах. Хотя в ряде конкретных случаев сообщалось об успешных актах внушенной амнезии, внешние консультанты программы ARTICHOKE утверждали, что «подлинную амнезию можно гарантировать, только отрубив испытуемому голову». Видимых успехов не удалось добиться и по заключенному еще в 1950 г. частному контракту на создание средства, разрушающего память[4]. В любом случае неразумно предполагать, что на протяжении многих лет хотя бы один из испытуемых по программе ARTICHOKE не избавился от амнезии и не сообщил русским о том, что с ним произошло. Как часто происходило с операциями ЦРУ, противник был порой лучше осведомлен о деятельности ЦРУ, чем сами сотрудники Управления.

Вернувшись в оборудованный для него дом, Вендт вновь приступил к экспериментам. Ему предстояло принять еще четырех подопытных субъектов. Следующим по порядку был заведомый двойной агент, имевший в ЦРУ кличку EXPLOSIVE. В документах управления он описывается как «профессиональный русский агент» и «закаленный человек, способный лгать последовательно, но не очень эффективно». Для членов команды ARTICHOKE он не был новым объектом, ибо несколькими месяцами ранее ему вводили под гипнозом смеси наркотиков под предлогом «медико-психологического» обследования. В то время группу сопровождал гипнотизер-профессионал, который передавал команды переводчику через усовершенствованную систему связи; тот, в свою очередь, мог, по-видимому, подавлять волю человека под псевдонимом EXPLOSIVE. Позднее группа сообщала директору ЦРУ, что EXPLOSIVE передал «весьма ценную информацию», а затем забыл о допросе в результате внушенной под гипнозом амнезии. С тех пор EXPLOSIVE находился в заключении. Теперь его предоставили в распоряжение профессора Вендта, который должен был ввести ему свою смесь из секонала, декседрина и марихуаны.

В этот раз Вендт дал ему все три наркотика единовременно, растворив их в стакане пива. В выпитом во время обеда пиве он принял затем секонал, а в послеобеденной кружке пива — вновь все три ингредиента. Никакие положительные результаты не были отмечены. Закончив эксперимент после полуночи, Вендт отметил: «Данный опыт продемонстрировал, что люди, с которыми мы имеем дело здесь, отличаются от американских студентов».

В течение следующей недели сотрудники ЦРУ доставили Вендту еще троих, но и здесь успех был весьма скромным. По словам Томсона, общее отношение к Вендту стало «совсем враждебным». Его компетентность ставилась под сомнение как сотрудниками ЦРУ, так и сотрудниками морской разведки. Профессор объяснил, что одному подопытному он ввел слишком сильную дозу; другому — слишком слабую. Хотя он утверждал, что его наркотики безвкусны, подопытные замечали посторонний привкус в напитках. Пока одного из подопытных допрашивали на русском языке в соседнем помещении (причем никто не потрудился заняться переводом), Вендт в течение получаса проигрывал на пианино одну и ту же мелодию. Во время допроса последнего испытуемого Вендт и его ассистентка выпили пива и слегка захмелели. Во время эксперимента он настолько отвлекся, что признался: «Мысленно я здесь не присутствую». Его ассистентка начала смеяться. Как вспоминает Томсон, ее присутствие было подобно открытой ране; это ощущение особенно обострилось, когда во Франкфурт прибыла жена Вендта, и профессор пригрозил, что бросится с церковной колокольни.

Вендта уже нет в живых, и он не может дать свою версию происшедших событий, однако источники ЦРУ и морской разведки дают совпадающие оценки его поведения. Морзе Аллен, руководитель группы ARTICHOKE, чувствовал себя жертвой «мошенника» и описывает поездку как «напрасную трату времени и денег». Человек, обычно умевший скрывать свои чувства, Аллен бледнел от ярости, когда ассистентка отмеряла наркотики кончиком ножа. В своем заключительном докладе он рекомендовал, чтобы в дальнейшем разработчики наркотиков не допускались к участию в полевых испытаниях. Далее он писал: «Это, разумеется, не означает, что команда ARTICHOKE отвергает экспериментальную работу, однако это позволит избежать споров, недоразумений и жалоб, имевших место в недавней ситуации». Согласно тому же «здравому смыслу» он предлагал в качестве абсолютного правила не допускать женщин к участию в операциях ARTICHOKE (в связи с возможной опасностью и в связи с возможными «бытовыми неудобствами, вызванными присутствием женщин»).

Морзе Аллен и его товарищи по программе ARTICHOKE вернулись в Штаты, сохранив убежденность в возможности найти способы, позволяющие контролировать поведение человека, однако у сотрудников морской разведки появились сомнения. Основной разработчик полностью разочаровал и их. Д-р Томсон заявил, что больше никогда не сможет работать с Вендтом. Руководители ВМС вскоре вызвали Вендта и объявили о том, что прекращают финансировать его исследования, что ожидают возврата неистраченных средств. Хотя они и пытались продолжить работы по программе CHATTER с другим составом исследователей, эта программа так и не смогла восстановиться после фиаско с Вендтом. К концу следующего, 1953 г. война в Корее закончилась, и ВМС полностью отказались от проекта CHATTER.

В течение следующих двух десятилетий ВМС в большом объеме продолжали финансировать специальные исследования в области управления поведением. В это же время армия вкладывала значительные средства в работы, направленные на лишение боеспособности целых армий путем применения сильнодействующих наркотиков. Однако в области контроля над разумом ведущая роль принадлежала ЦРУ, которое последовательно продолжало проводить исследования на переднем крае науки; оно финансировало самую большую часть наиболее опасных экспериментов. Сотни ученых были привлечены к участию в проекте ARTICHOKE и в последующих программах.

Воспоминания психиатра-консультанта ЦРУ дают некоторое представление о том, что означало быть солдатом в битве за контроль над разумом. Этот психиатр, пожелавший сохранить анонимность, отмечает, что в рамках операций ЦРУ совершил от 120 до 150 перелетов в Европу за период с 1952 по 1966 г. Он пишет: «Замечательно быть психиатром и летать в Европу, вместо того чтобы из года в год наблюдать одних и тех же пациентов. Хотел бы я вернуться в те времена. Я никогда не чувствовал усталости». Далее он отмечает, что его работой была «идеальная психиатрическая практика, поскольку она исключала общение с пациентами, которое не предусматривалось». На вопрос о его отношении к введению наркотиков ничего не подозревающим иностранцам он резко отвечает: «Это зависит от того, на чьей вы стороне. Я никому не нанес вреда... Мы воевали».

В основном этот психиатр прекратил свои опыты (обработка по типу «А») во второй половине 50-х гг., но продолжал участвовать в оценке агентов и перебежчиков и работать с ними. Он должен был устанавливать, работает ли тот или иной человек на другое государство, а также давать рекомендации по способам их перевербовки. Он двигался в основном потоке деятельности ЦРУ как в проводимых операциях, так и в отношениях с собственными сотрудниками и в связях с общественностью — деятельности, направленной на манипулирование людьми. Надежные пути к решению таких задач часто сопряжены с жестокостью. Как свидетельствовал в сенате США бывший директор ЦРУ Ричард Хелмс, «оперативник, участвующий в тайных операциях... приучен полагать, что нельзя рассчитывать на честность своего агента, на то, что он будет действовать в соответствии с вашими желаниями или передавать точные данные, если он не предан вам душой и телом».

Подобно всем секретным службам мира, ЦРУ стремилось оптимизировать методы владения людьми. Как мог оперативник быть уверенным в лояльности агента? Западную Европу наводняли беженцы и перебежчики, и ЦРУ стремилось их использовать. Кто из них говорил правду? Кто был агентом противника или провокатором? Тайное вторжение англо-американцев в Албанию потерпело сокрушительное поражение. Возможно, кто-то их предал[5]? Кому могло ЦРУ доверять?

Одним из путей решения данного вопроса было использование физического давления, или пыток. Однако помимо этических соображений следует учитывать, что физическая грубость просто не приносит хороших результатов. Один работник контрразведки поясняет это следующим образом: «Если вы замахнулись на человека дубинкой, он выдаст вам только тактическую информацию». Однако он не сможет или не захочет играть на том сложном уровне, который желателен для ЦРУ. В одном из документов ЦРУ обосновывается отказ от пыток: «Такое бесчеловечное обращение не только не согласуется с традициями нашей страны; оно неэффективно в сравнении с различными методами психоанализа».

Вторым и наиболее популярным методом получения ответа является традиционный шпионаж. При наличии достаточного времени хороший разведчик может успешно выведать у человека его тайну. Он применит убеждение, искушение и всевозможные методы психологического воздействия — эмоциональные методы кнута и пряника. Успешно работающий оперативник пользуется теми же методами при вербовке агентов. В то время как большая часть населения имеет лишь слабое представление о манипуляциях такого рода, у оперативника-профессионала это способ зарабатывать себе на жизнь: обычно он действует вне системы ограничений, регулирующих личные отношения. Как цинично признается проработавший 20 лет и ушедший в отставку оперативник ЦРУ, «я никогда не задумывался о законности и морали. Я делал то, что срабатывало».

Оперативник выискивает людей, которых он может превратить в «управляемые источники», в агентов, согласных давать информацию или выполнять его задания. Он выискивает людей, имеющих возможность сделать что-то полезное для управления, или людей, которые когда-либо будут иметь такую возможность, иногда с помощью ЦРУ. Выбрав себе мишень, он старается найти в ней слабое или уязвимое место, которым можно воспользоваться. Подобно хорошему рыбаку, умелый оперативник знает, что для того, чтобы подцепить рыбку на крючок, надо выбрать соответствующую приманку, чтобы намеченный объект думал, что схватил ее по собственному желанию. Рыба должна плотно сидеть на крючке. Иногда, осознав последствия своего предательства, агент пытается ускользнуть. Хотя оперативник может попытаться убедить его в том, что он действует на благо своей страны, агент все же должен понимать, что несет на себе клеймо предателя.

Каждый ли человек имеет свою цену? Не обязательно, считает один из опытных контрразведчиков. Но, по его мнению, умелый оперативник может обычно найти подход к каждому, в частности, через семью. В развивающихся странах местная полиция проводила по указаниям ЦРУ аресты людей; медики лечили или отказывались лечить больного ребенка; давались стипендии для обучения родственника за границей. Такого рода практика не срабатывает столь же успешно в России или в Западной Европе, поскольку США не могут там оказывать давление с такой же легкостью.

Поведение разведчика столь же индивидуально, как поведение врача у постели больного или юриста в зале суда. Оперативники пользуются различными методами, причем успешные методы тщательно изучаются и копируются. В большинстве случаев оперативники ЦРУ стараются, по возможности, пользоваться идеологизированными приманками. Джон Стоквелл, покинувший ЦРУ в 1977 г. и написавший книгу об операциях в Анголе, полагает, что лучшими агентами были «люди, считавшие, что поступают правильно... которые не любили коммунистов и положительно оценивали ЦРУ». Стоквелл вспоминает, как инструкторы ЦРУ «пропагандировали положительные аспекты вербовки. Именно это позволило создать миф об оперативниках ЦРУ как о хороших парнях. Говорили, что мы не пользовались негативными методами контроля; мы всегда устанавливали такие отношения, при которых обе стороны выигрывали от сотрудничества». Более циничные оперативники, подобно упомянутому ранее, придерживаются иного мнения: «У человека нельзя создать реальные мотивации, размахивая флагом или говоря, что все делается на благо демократии. Надо иметь более реальную основу... Взгляды могут измениться». Этот оперативник отдает предпочтение методам, основанным на мести или на содействии карьерному росту агента:

Это хорошие мотивы, поскольку они могут создаваться в самом человеке... Например, вы начинаете работать с членом коммунистической партии и помогаете ему стать членом райкома, устранив его соперника, или вы помогаете ему занять должность, находясь на которой он может отомстить кому-либо. Одновременно при движении по карьерной лестнице он дает все больший объем информации, а если вы когда-нибудь обнародуете полученную информацию, это будет означать конец его карьеры. Вы обвели его вокруг пальца. Не обязательно говорить ему об этом. Ему и так все ясно.

Независимо от применяемых методов оперативник старается ввести в отношения е перспективным агентом денежный фактор. Иногда вся вербовка сводится к финансовому вопросу. Порой связник позволяет своему агенту сохранить иллюзию, что его поступки продиктованы более высокими мотивами. Однако, чтобы сделать агента зависимым, оперативник всегда использует деньги. Ситуация может осложниться, когда, имея дело с корыстолюбивым агентом, оперативник настаивает на частичном депонировании оплаты для предотвращения нежелательного внимания к шпиону. Но даже наличные деньги не обеспечивают полной надежности агента. Как говорит уже упоминавшийся выше циничный связник, «деньги ненадежны, поскольку кто-нибудь всегда может предложить больше».

Вызывает удивление, что все опрошенные оперативники ЦРУ считают открытый шантаж ненадежной формой контроля. Один из руководителей американской контрразведки отмечал, что, в отличие от русских, сотрудники ЦРУ редко завлекали в ловушки людей, используя сексуальные и тому подобные уловки. «Немногие оперативники способны удерживать агентов, пользуясь такими средствами. Если агента таким образом принуждают к сотрудничеству, то можно быть уверенным, что он либо ищет выхода, либо стремится к мести. При малейшей возможности он нанесет удар». Шантаж может привести к неожиданным результатам. Джон Стоквелл вспоминает агента из Юго-Восточной Азии, который хотел прекратить сотрудничество. «Оперативник отказался отпустить его, сказав: “Нам нужна твоя информация, у нас есть твои расписки, которые мы можем передать в местную полицию”. Агент застрелился, сообщив в предсмертной записке, что сожалеет о своем сотрудничестве с ЦРУ, а также о том, как агент шантажировал его. В связи с этим у нас возникли проблемы с местным правительством».

Связник всегда пытается создать плотную сеть, позволяющую ему контролировать агента. Применяемые при этом методы столь личностны, что часто больше говорят о самом связнике, отражая его взгляды и личную философию, чем об агенте. Циничный оперативник следующим образом описывает свои методы, представляющие некоторую форму ложного идеализма: «Следует обращаться с агентом как с равным, убеждая его, что вы партнеры. Не следует обращаться с ним, как с ничтожеством. Общаясь с ним, вы спрашиваете его о детях, запомнив, что в последний раз он рассказывал, какие у его сына сложности с учебой. Вы создаете личностный контакт. Если вы обращаетесь с ним пренебрежительно, как с используемым предметом, то он либо ускользнет, либо будет работать против вас».

В своем подходе Джон Стоквелл использовал силу воображения в окружающем скучном мире: «Я всегда чувствовал, что действительным стимулом было нечто увлекательное — предлагаемая вами тайная жизнь: нечто, о чем знали только вы и он, что отличало его от рядового чиновника или участника скучного партийного собрания. Приятно осознавать, что в свое свободное время вы работаете на ЦРУ».

Иногда связник хочет заставить своего агента сделать что-то для него нежелательное. Один из бывших оперативников ЦРУ описывает это с помощью следующей метафоры:

Иногда партнерша хочет отклониться от стандартных сексуальных отношений. При наличии власти над партнершей вы можете заставить ее выполнить ваши желания, однако будет значительно лучше, если вы сможете, фантазируя и обсуждая варианты, заставить ее сказать: «Давай попробуем это». Все получается гораздо лучше, если сняты ее внутренние барьеры и моральные преграды, значительно снижается риск получения ответного удара. ...То же самое справедливо применительно к агенту.

Все оперативники — особенно это относится к контрразведчикам — в глубине души опасаются предательства со стороны своих агентов. Подозрительный профессионал выискивает такие признаки, как опоздания, нервозность, непоследовательность. Он полагается на свою интуицию. По мнению опытного контрразведчика, «чем больше вы имели дела с агентами, тем вероятнее, что вы почувствуете, как что-то идет не так». 

Но независимо от умения, навыков и опыта нельзя получить точный ответ на мучительный вопрос, в какой мере можно доверять агенту. Ни все шесть чувств, ни логика, ни рассуждения не могут вселить уверенность в той области, где все основано на лжи и обмане. В отличие от британцев, которые изобрели эту игру и исторически осознали необходимость терпения и выдержки, американцы стремятся получить быстрые ответы, часто используя новейшие технологии. По словам сотрудника контрразведки, мы возлагали очень большие надежды на технические новинки. Механизмы, наркотики, технические приспособления входят в состав третьего метода контроля поведения после пыток и профессиональных навыков. Подобно «медвежатникам», полагающимся при вскрытии сейфов на ловкость пальцев, значительная часть консервативных оперативников ЦРУ пренебрежительно относится к новомодным новинкам. Многие считают, что наркотики, гипноз и другие экзотические методы отвлекают от профессиональных навыков, полагают, что их применение делает оперативников ленивыми и беззаботными.

Тем не менее, многие оперативники и их высокопоставленные спонсоры, такие как Аллен Даллес и Ричард Хелмс, настойчиво продвигают идею чудодейственной техники (так называемый «бог из машины»), которая сможет решить все проблемы. Запутавшись в безнадежных завалах рядовой шпионской деятельности, оперативники надеялись на чудодейственный инструмент. Имея дело с лжецами и обманщиками, они мечтали о «наркотике правды». Окруженные людьми, знающими слишком много, они искали пути к созданию амнезии. Они мечтали о средствах, заставляющих людей против их желания выполнять такие специальные задания, как кража документов, организация драк, убийства или иные противоправные действия. Секретные агенты, завербованные более традиционными способами с опорой на идеалы, жадность, честолюбие или страх, всегда выполняли такие задания, но одновременно доставляли своим хозяевам головную боль. Иногда они внезапно меняли решения. Более того, вначале требовалось их согласие на сотрудничество с ЦРУ. Лучшие специалисты редко работают против своих мотивированных целей. (Циничный оперативник вспоминает, как однажды, в 1966 г., в одном из мадридских отелей он предложил главе кубинской разведки 1 млн. долларов — и получил категорический отказ). Измученные неуверенностью, руководители ЦРУ надеялись исключить из действий агентов фактор случайности и даже свободной воли. «Проблема каждой разведывательной операции состоит в ответе на вопрос, как исключить человеческий фактор. Оперативники приходили к нам и просили об этом». Таким образом, побудительные мотивы к проведению исследований в области контроля над разумом шли не только от научных мечтаний и соблазнов научной фантастики, но и из самого сердца шпионского бизнеса.

Примечания

[1] Стремление Вендта выяснить, могут ли неоднократные инъекции героина влиять на поведение допрашиваемого, четко заявлено в документе ЦРУ от 1952 г., где утверждается: наркотик «может принести пользу в том случае, если не давать его пристрастившемуся к нему человеку». Интерес Вендта сохранялся в течение длительного времени после прекращения экспериментов. Женщина, освобождавшая сейф после его смерти, последовавшей в 1977 г., сообщила в рочестерскую газету «Демократ и кроникл» («Democrat and Chronicle»), что обнаружила там некоторое количество белого порошка, шприцы и большое число других медикаментов.

[2] Будучи опытными конспираторами, оперативники ЦРУ так и не дали понять Вендту, что им известна его тайна, а Вендт также не собирался сообщать о ней. В конце «странствия» он сказал консультанту, что «не чувствовал бы себя патриотом», если бы ему пришлось поделиться своей тайной, ибо команда ARTICHOKE была «некомпетентна», то есть не обладала полномочиями, для применения наркотиков.

[3] Гомер писал, что у древних греков существовало такое вещество — непенте — «лекарство, усыпляющее боль и гнев, позволяющее забыть любую печаль».

[4] Сотрудники, работавшие в программе ARTICHOKE (в том числе и Морзе Аллен), не владели ни одним иностранным языком. Аллен полагал, что исследования по программе ARTICHOKE тормозились трудностями общения с «подопытными кроликами» («морскими свинками»).

[5] Ответ был утвердительным. Дело в том, что советский агент Гарольд Филби («Kim»), исполнявший роль связного между британской разведкой и ЦРУ, видимо, проинформировал своих шефов об Албании и других странах Восточной Европы. Почти наверняка русские узнали о планах ЦРУ относительно свержения коммунистического правления в странах Восточной Европы и в самом Советском Союзе. Можно предположить, что сведения о таких планах только увеличили враждебность со стороны Советского Союза.
Comments