~ Нивхгу - 1.

Уважаемый Читатель!

 

Предлагаемое Вашему вниманию произведение доктора филилогоческих наук Ерухима Абрамовича Крейновича отличается от издания 1973 года и от переизданного в неизменном виде 2001 года, подготовленного к печати Т. П. Роон, директором Южно-Сахалинского Краеведческого Музея.

Автор был недоволен редакторским вмешательством в рукопись и хотел осуществить исправленное, расширенное переиздание. В ходе нашей многолетней дружбы с семьей Крейновичей ученый давал устные и письменные советы, предоставил нам неопубликованные еще материалы, фотографии для осуществления этой публикации на русском и венгерском языках. Нами сделаны некоторые исправления, дополнения, более значительные следующие: обращение автора к читателю, краткая историческая справка, неолитическая охота на рыбу, охотничья удача, талисманы, охота на морского зверя, oбработка морских животных, нивхская музыка, история возникновения калыма, приобретение жены за перворожденную дочь, о посылке сына отрабатывать за жену, возникновение кабальиых форм отработки за жеиу, многоженство у нивхов, о рабстве у нивхов, о родовой спаянности нивхов. Интерпретация нивхских личных имен и эпилог по просьбе и одобрения Е. А. Крейновича составлены нами. Примечания согласованы с дополненным материалом, некоторые объяснения Е. А. Крейновича встроены в соответстующие места повествования.

Выражаем глубокую благодарность госпоже Галине Александровне Разумниковой, вдове Е. А. Крейновича за оказанную ей помощь, внесенные уточнения и коррекцию расширенного текста.

 

Анна Варга – Янош Варга

 

 

 

 

Расширенный и исправленный вариант

в обработке Анны Варга, Яноша Варга.

 

Е. А. Крейнович

НИВХГУ

ЗАГАДОЧНЫЕ ОБИТАТЕЛИ САХАЛИНА И АМУРА

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

От автора

Предисловие. Д. Л. Ольдерогге

Краткая историческая ретроспекция

 

Глава I. Первое знакомство

На Сахалин

Первые встречи с нивхами. Следы неолита на Сахалине

Нивхское селение Арково

Поездка в нивхское селение Агнево

 

Глава II. Из хозяйственной жизни нивхов

Поездка в нивсхое селение Ускво

Поездка в нивхское селение Славо

Поездка в нивхские селения Чириво, Пливо, Наукхомрво, Потово

Рыболовство.

Неолитическая охота на рыбу.

Способы заготовки рыбы

Собирание съедобных растений, корнеплодов и ягод

Охота на лесного зверя.

Охотничья удача, талисманы

Охота на морского зверя.

Весенняя морская охота во льдах и на лодке.

Обработка туши морских животных.

Обработка кожи морских животных

Собаководство у нивхов

Система счета

 

Глава III. Из общественной жизни нивхов

Медвежий праздник

О пережитках древней половозрастной организации общества, о разделении труда между полами и о табу

Структура рода, родовые взаимоотношения по линии передачи сестер из рода в род и пережитки группового брака

О взаимоотношениях между родами тестей и зятьев и способах приобретения жен

О древней форме брака сына сестры с дочерью брата

О сватании не родившейся еще жены в чреве беременной

О приобретении жен путем уплаты кальма и история его возникновения

О приобретении жены за перворожденную дочь

О посылке сына отрабатывать за жену

Об отношениях мужа и жены в семье

Многоженство у нивхов

О похищении женщин в военных столкновениях между родами из-за похищенных

О разрушении древних норм брака у нивхов

О рабстве у нивхов

Любовь и ее трагический исход

Любовь, ненависть, месть

 

Глава IV. Из мифологических и религиозных представлений

нивхов

Рождение ребенка и уход за ним

О нивхских именах собственных

Болезни и способы борьбы с ними

Судьба души младенца, умершего естественной смертью

Судьба души взрослого, умершего естественной смертью

Судьба души повесившегося

Судьба души убитого

Судьба души оцарапанного или задранного медведем. Обожествление оцарапанного или задранного медведем

Судьба душ утонувших. Обожествление утонувших

Тайна рождения близнецов. Судьба их душ после смерти. Обожествление близнецов

О шаманах и их роли в жизни нивхов

О родовой спаянности нивхов

 

Отъезд с Сахалина

 

Епилог. Возвращение

 

Список использованной литературы

Список публикаций Е. А. Крейновича

Словарь-указатель

Иллюстрации

Примечания

 

 


 

 

ПОСВЕШАЮ

 ЭТУ КНИГУ

СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ

БЕЗВРЕМЕННО ПОГИБШИХ

МОЛОДЫХ ИССЛЕДОВАТЕЛЕЙ

МАЛЫХ НАРОДОВ СЕВЕРА[1]

 

НАТАЛЬИ К ОТОВЩИКОВОЙ

ГЕОРГИЯ КАМИНСКОГО

ПАВЛА МОЛЛА

ВЛАДИМИРА ИВАНЧИКОВА

СЕРГЕЯ СТЕБНИЦКОГО

НИКОЛАЯ ШНАКЕНБУРГА

АНТОНА ПЫРЕРКА

ГЕОРГИЯ КОРСАКОВА

ГЕОРГИЯ ВЕРБОВА

ГРИГОРИЯ МЕЛЬНИКОВА

 


 

 

 

 

ОТ АВТОРА

 

В этой книге мне хотелось поделиться с читателем своими поисками. Когда я начинал их, а это было 46 лет назад,[2] то был уверен, что еду к первобытным людям, потому что так писали тогда о народах Севера и других народах, оставшихся в силу исторических судеб на низких ступенях культуры сравнительно с цивилизованными народами Европы, достигшими более высоких ступеней культуры. По причине непонимания народов, стоящих на более низких ступенях культуры, их в прошлом презрительно называли дикарями. Живя среди тех, кого так именовали, я убедился в том, что эти люди ни в чем не отличаются от нас, ибо в быту цивилизованных людей не меньше, если не больше, дикостей. Первобытных людей на поверхности современной планеты Земля нет. Они давно ушли, в прошлое, и только лопаты археологов находят их останки, которые являются священными для каждого мыслящего человека. Все же люди, населяющие планету, прошли во времени одинаковый отрезок. Все они современники, только одним удалось достичь большего, а другим — меньше. Но разве эскимосы, победившие каменными и костяными орудиями самый крайний север планеты, не являются замечательнейшими детьми земли... Ведь Гренландия — это не тропики, где природа сама вкладывает в рот людям еду. Попробуй выйти в море в крошечном каяке, обтянутом кожей, и победить моржа гарпуном с костяным наконечником или воткни его в дыхательное отверстие проплывающего под тобой кита. Сколько выдержки и мужества надо иметь для такого сражения! Однако уровень каменной культуры не может иметь тех взглядов на природу, какую имеют народы, вооруженные современной электронной техникой.

Неумение понять мировоззрение, порожденное иным уровнем культуры, служило причиной того, что людей, подобных эскимосам, третировали как людей неполноценных.

Вспоминается 1931 год. Я нахожусь в самом северном селении нивхов материка — селении Коль. Охотники приехали с Охотского моря и привезли тюленей, которых добыли на плавающих по морю льдинах. Я наблюдал за тем, как старая нивхинка обрабатывала головы сивучей. Это была древняя традиция, от которой она не могла отступить. После того как она обнажила череп сивуча, она взяла крупную гальку с берега моря и стала проламывать ею кости. Железом это делать нельзя. Она сидела на корточках. Когда она проломала голову животного, вынула раздробленные косточки. Потом она запустила два пальца в голову сивуча сквозь отверстие, захватила немного сырого мозга, вытащила и стала его есть. Это было видение из каменного века.

Потом головы были сварены и объедены. Она понесла их к берегу моря и бросила в воду, чтобы звери снова воскресли и стали объектом новой охоты. Чтобы эти сивучи «не обижались», в их носовые отверстия воткнули белоснежные стружки, а морды обмазали кашей. Цивилизованным людям это кажется диким и смешным. Но разве может быть смешным то, что для людей является смыслом и культурой. Mementо: человек — это историческое существо. Как будут казаться наши теперешние поступки поколениям предстоящих веков-тысячелетий — дикими ли, разумными ли?

В мае 1928 г. мне было дано задание содействовать организации первых туземных советов в Александровском районе Сахалина. Я шел на север берегом моря. Моим попутчиком был нивх Тога. Когда мы прошли 40 километров и приближались к нивхскому селению Танги, Тога показал мне на скалу у берега и сказал, что раньше их тут было две, а потом одна «рассердилась и ушла». Мы шли оба рядом. Два одинаковых человека. Мы были сделаны из одинаковых костей, мышц и крови, у нас был одинаковый мозг, но между нами пролегли непроходимой стеной сотни тысячелетий.

Я любил этих людей, среди которых я жил, и мне кажется, что некоторые из них мне тоже отвечали тем же. Я не могу забыть некоторых стариков из Чайво, в частности могучего старика Моклея. Ему было 70, а мне 20. У него умерло много сыновей, и я чувствовал, что он относится ко мне с исключительной нежностью. Однажды, когда я выехал вместе с нивхами селения на север на интереснейший лов рыбы, Моклей попросил меня принести жертву духу — хозяину реки, от которого зависела якобы удача всего лова. Ну как я мог отказать ему в этой просьбе. Я бросил в лунку, выдолбленную во льду реки, несколько кусочков сахару, чтобы доставить приятное ему и нивхам, которые глубоко верили, что от этого зависит их удача. В другой раз я сидел вместе с нивхами перед головой медведя, убитого на медвежьем празднике в селении Ванршкво, он же попросил меня подарить что-либо их медведю и попросить у него счастья, потому что все у него просят счастье, и Моклей искренно желал мне его. Я сделал то, о чем меня просил старик Моклей, так как в противном случае нанес бы им кровную обиду.

Все, о чем здесь рассказано, я сам видел либо записывал со слов нивхов. В этом отношении оказали мне большую помощь сказитель Шызныун и нивх Очи на Сахалине, а на Амуре - сказитель Кыйдык, которым приношу свою благодарность, хотя никого из них уже нет в живых.

Хотя я выбрал для доступности изложения форму дневника, я стремился предельно точно передать известные мне факты. Лишь в одном случае, где речь идет об освежевании медведя, некоторые факты, записанные мной от разных нивхов и в разное время, подаются в книге как виденные мной, поскольку их точность подтверждается рассказами самих нивхов. Исследуя разные стороны жизни нивхов, я стремился подать их наиболее целостно, сохраняя имена моих информаторов. Но из интересов связности повествования мне не всегда удавалось этому принципу следовать.

Многое из виденного и записанного мною в эту книгу не могло быть включено, так как объем ее увеличился бы вдвое.

В заключение я не могу не высказать своей глубочайшей благодарности людям, которые помогли мне издать эту работу. Прежде всего, это Д. А. Ольдерогге и С. Ю. Неклюдов, затем все сотрудники главной редакции восточной литературы. Приношу свою благодарность сотрудникам Ленинградского государственного музея этнографии, позволившим мне использовать коллекции музея  для некоторых иллюстраций.

 

 

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

 

«Нивхгу» — так называется книга. В названии этом содержится глубокий смысл. Нивх — это самоназвание народа нивхов, которых в прошлом именовали гиляками. Следовательно, нивх — это человек народа нивхов. Окончание «гу» — показатель множественного числа. Итак, название это может быть понято как народ нивхов.

Однако слово «нивх» означает также «человек», и поэтому название книги может быть переведено и в более широком смысле слова, т. е. «нивхгу» — «люди вообще».

Книга названа так не случайно. Для автора нивхи — не только объект изучения, который интересует исследователя своеобразными чертами древней культуры охотников и рыболовов. Нет, автор видит в них своих друзей, людей прежде всего. Глубокая симпатия к этому народу, жившему еще недавно в условиях страшной культурной отсталости, и знание его языка дали возможность автору понять чувства и мировоззрение нивхов.

Автор книги окончил этнографическое отделение Ленинградского университета в 1926 году и сразу же уехал на Сахалин, где работал учителем и был уполномоченным по туземным делам при Президиуме Сахалинского Революционного комитета. В первый раз автор прожил среди нивхов больше двух лет — с июня 1926 по август 1928 года. Затем он ездил к ним еще много раз и в общей сложности прожил среди них четыре года. Во время последующих поездок он имел возможность проверить и уточнить собранные им сведения, исправить первоначальные записи, но основу всех его материалов, публикуемых в предлагаемой читателю книге, составляют дневниковые записи первых лет исследований.

Одной из задач автора книги в первые годы его работы на Сахалине была ликвидация неграмотности. Е. А. Крейнович составил для нивхов буквари и учебники первых лет обучения и в процессе работы усовершенствовал свои знания нивхского языка, которым он занимался еще в университете у своего учителя, известного этнографа Льва Яковлевича Штернберга. Постоянное общение с нивхами дало возможность Е. А. Крейновичу глубоко изучить их язык, помогло всесторонне исследовать их культуру. Молодого исследователя интересовало вес: и быт нивхов, и их занятия, и способы охоты и рыболовства, и изготовление орудий, и т. п.

Правда, нужно иметь в виду, что данные, излагаемые в этой книге, отражают дореволюционный быт нивхов, поскольку автор изучал их жизнь в те годы, когда Советская власть делала свои первые шаги по их экономическому и культурному подъему. С тех пор жизнь нивхов резко изменилась. В районе Тыми, например, где во времена работы автора среди нивхов их только начали приучать к посеву картофеля, сейчас существует большой сельскохозяйственный колхоз «Чирунвд» («Новая жизнь»). Нивхи живут в хороших домах русского типа. При колхозе есть школа, детская площадка, ясли, клуб, больница. В низовьях Тыми, в поселке Ноглики, построена благоустроенная  школа-интернат,  в  которой  обучаются  около двухсот детей нивхов. Практика советского строительства среди малых народов Крайнего Севера, в том числе и среди нивхов, свидетельствует о том, что эти народы легко усваивают высшие достижения современной культуры. У них есть своя интеллигенция — учителя, врачи, из их среды выдвинулись ученые, писатели.

Много внимания уделил автор изучению общественного строя и мировоззрения нивхов. Все это было бы невозможно без знания языка, которое при исследовании жизни народов, не имевших в прошлом письменности, оказывает исследователю неоценимые услуги. Он может общаться с изучаемым им народом на его родном языке. Рассказывая исследователю па своем языке предания, повествуя о своих представлениях о мироздании или о приемах охоты и поведении животных — словом, о своем быте и жизни, нивхи могли точнее передать сообщаемое ими. Они не в состоянии были бы сделать это, пользуясь чужим языком. Хорошо зная язык, автор вел все свои записи не только на русском языке, но и на языке нивхов. В предлагаемой вниманию читателя книге много точных и дословных переводов различных рассказов, легенд, записанных исследователем от нивхов на их родном языке.

Но значение языка для исследования не ограничивается только этим. Понимание морфологической структуры языка, его синтаксиса и лексики, а также знание законов фонетических изменений помогают вдумчивому исследователю получить ценнейшие данные для исследования процессов мышления, мировоззрения и истории изучаемого им народа.

Уже в своей аспирантской работе о числительных в языке нивхов автор показал огромное значение языка для изучения истории развития мышления. В те времена под влиянием идей французского философа Леви Брюля многие лингвисты утверждали, что нашему логическому мышлению предшествовало первобытное мышление — диффузное, хаотическое и дологическое. Е. А. Крейнович показал, что характер мышления человека, жившего много тысячелетий назад и пользовавшегося еще каменными орудиями, было логическим, а представления его имели точный, конкретный, предметный характер; познание им природы начиналось не с созерцания неба, а с процессов труда. Внимательное изучение языка нивхов дало Е. А. Крейновичу возможность утверждать, что в этом языке имеется всего лишь два слова, обозначающих камни: пах" — камень вообще, и н'ак — кремень. Это показывает, что среди всех камней люди каменного века выделяли именно кремень, как материал, с помощью которого можно высекать огонь и из которого можно делать орудия. Уже это свидетельствует о том, что люди каменного века мыслили логически, знали свойства кремня и не смешивали его с другими химиями.

На протяжении всей книги автор сообщает много интереснейших введений, основанных на анализе данных нивхского языка. Материалы нивхского языка, о которых рассказывает автор, подтверждаются примерами из языков народов других частей света. Например, Е. А. Крейнович рассказывает, что когда нивхи впервые увидели телегу, которую везла лошадь, то они назвали ее мурн"т'у, т. е. «лошадь-+-нарта». Позднее автомобиль был назван таким же образом — парквинт'у, т. е. самоходная нарта.

Тот же самый ход рассуждения мы видим у многих народов Африки. Так, в языке народа хауса, у которого основным средством передвижения была долбленая лодка-однодеревка, пароход был назван «огненная лодка», паровоз — «сильная лодка», или «сильная огненная лодка», парусная лодка — «лодка ветра», а самолет — «лодка воздуха». Кстати, и нивхи, как сообщил нам автор книги, тоже назвали пароход «огненная лодка», а самолет «летающая лодка».

Многие народы Африки также подобно нивхам познакомились сначала с железом, а потом — с медью и поэтому назвали ее так же, как и нивхи, «красное железо». И это название встречается во многих языках народов Западного Судана. Мы видим, что в языке нивхов наименование той группы людей, которая постоянно собирается у костра или очага, нередко получает название по источнику огня — символу единства. То же наблюдается и у многих народов Африки, где семья, группирующаяся у огня для совместного приготовления пищи, называется очагом. Можно привести много таких примеров. Важно то, что они знакомят нас с процессом истории развития общества и мышления. Е. А. Крейнович правильно отмечает, что нет оснований говорить об особом первобытном мышлении, отличном от нашего. Мыслительные процессы, протекающие в мозгу людей, тождественны. Поэтому, с его точки зрения, можно говорить не о первобытном мышлении, но о первобытном мировоззрении, противополагая его современному естественнонаучному мировоззрению, поскольку они исторически сменяют друг друга.

В книге приведены не только сведения о хозяйстве и быте нивхов, но и их представления о душе, культе близнецов, многих обрядах этого народа, в том числе и о медвежьем празднике.

Стремясь сделать свою книгу доступной для широкого круга читателей, автор избрал для нее форму дневника — он описал реальные события своей жизни среди нивхов. Однако, как убедится читатель, основу книги составляет научное повествование. Эта книга — исследование, основанное на сведениях, собранных среди нивхов самим автором, результат многолетних размышлений его о жизни и мировоззрении этого народа. К сожалению, книга не могла вместить всех материалов, собранных автором у нивхов, и описания многих сторон их жизни и мировоззрения, изучением которых он занимался, не вошли в это издание.

Д. Ольдерогге[3]

 

 

 

 

 

 

 

 

КРАТКАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ РЕТРОСПЕКЦИЯ

 

Нивхи, по старому названию гиляки, до середины 20 столетия вели рыболовно-охотничье-собирательный образ жизни на дальневосточной окраине нынешней России. Об этих загадочных древних жителях[4] Сахалина и Амура в прошлые века имелось очень мало сведений.

В расширенной Большой Энциклопедии Палласа в 8 томе, изданном в 1892 году, в статье ″гиляки″ говорится, что они относятся к гипербореям, большинство проживает на острове Сахалин, малая часть по берегам реки Амур и, главным образом, на морском берегу. Пока их еще около 8000, однако, со времен прихода русских и ознакомления со спиртными напитками это число постоянно уменьшается и, не сегодня-завтра, исчезнут до того, как кто-либо основательно изучит их язык и обычаи. Их селения состоят из 3-6 домов, построенных из сосен. Почитают некоторых животных, медведя не обижают, считая, что тот нападает на людей по поручению высшего небесного существа.

Китайцы и японцы с незапамятных времен соперничали за владение Приамурского края и Сахалина, но никогда не удавалось им обосноваться там на длительное время. В китайских летописях нивхи упоминаются с 600 годов как воинственные дикари, граничащие на севере с Золотой Империей. Монголы тоже совершали походы, чтобы закабалить нижне-амурские и сахалинские народы, но имели лишь кратковременные успехи.

Русские чиновники, торговцы и авантюристы с 16-го века проявляли интерес к тихоокеанским берегам и островам, но это носило случайный характер. В 17-18-ых веках стали частыми грабительские походы казаков. Например, в 1643 году В. Д. Пояркова[5] отправили за реки Зея и Шилка собирать для государя ясак, разведать неясачные народы, серебряную руду, медь и зерновые. На земле нивхов добыли между прочим соболиные шкуры, захватили заложников. Узнали, что за Амурским Лиманом находится большой остров с поселениями 24 нивхских родов по 50-100 селений в каждом. Остров изобилует всякой рыбой, очень много соболей, так как тамошние жители торговлей не занимаются. В 1652-53 годы Е. П. Хабаров возглавлял опустошительный поход по Амурскому краю.

В 1658 г. маньчжуры и нивхи объединенными силами уничтожили казацкие отряды, но не смогли остановить экспансию Российской Империи. На дальних от центра страны местах чиновники, промысловики, торговцы за быстрейшее обогащение совершали неописуемые злоупотребления, бесчинства, что вызывало постоянные волнения. Просвещенная императрица Екатерина Великая из-за трудности контроля на покоренных дальних землях и злоупотреблений в 1779 году своим указом запретила требовать любого налога и применять насилие в отношении дальневосточных народов. Кроме того, приказала чиновникам ради ожидаемой выгоды от промысловой добычи и торговли дружески относиться к этим народам и улучшать уже установленные связи.

В 1779 г. Павел I подписал указ о создании Русско-американской компании с тем, чтобы деятельно содействовать захвату русских колоний в северной части Тихого Океана. Компания организовала несколько экспедиций, в ходе которых возникали вооруженные конфликты между Россией и Японией, в то же время и Китай претендовал на прибрежные территории Татарского пролива.

Вопрос о принадлежности этих земель не был решен до середины 19 века. Великобритания, Франция и Соединенные Штаты Америки тоже стремились усилить свое влияние, что стимулировало большей активности российского правительства. В организации Российско-Американской компании летом 1849 года капитан 2-го ранга Геннадий Иванович Невельской[6], командир военно-морского транспорта ″Байкал″ по указу царя Николая I возглавлял разведывательную экспедицию с целью выяснения возможности установления российской власти и колонизации края.

В ходе экспедиции командир составил карту района и подробный отчет: ″Историческое описание северо-восточного и северо-западного берегов о-ва Сахалина, реки Амура и восточного берега Охотского моря, народонаселения, их промышленности, одежды, нравов и обычаев.″[7]

         В отчете с большой точностью описаны географические данные, а также сведения о населении:

         ″Всем гг. офицерам при подобных отправлениях строго подтверждалось мною, входя в сношения с жителями для получения сведений об образе их жизни, числе населения, нравах и проч. под видом охоты, прогулок и т. под., скрывать от них, а особливо от могущих встретиться европейцев, настоящую цель посылки, как можно ласковее обходиться с ними, привязывая их к себе отпускаемыми на этот предмет от меня подарками, и, наконец, под самою строгою ответственностью избегать всяких неприязненных столкновений.

         ... По берегам реки Амур, лимана и его окрестностей представляется много мест, удобных к заселению, и обильное количество строевого (ель, горная сосна, кедр, частию дуб и преимущественно лиственница) и корабельного леса...

  ... Первая наша встреча с жителями была на восточной части острова. ... 12 числа июня посланные (г. лейтенант Казакевич[8] и мичман Гейсмар) на берег для осмотра имели первое свидание. Только что пристали шлюпки к берегу, как уже толпа любопытных шла издали навстречу и, как видно было в трубу, была вооружена стрелами, но с приближением жители положили это оружие за кусты. Первым постоянным правилом было принято на отправляющихся на берег шлюпках для предосторожности иметь гребцов, вооруженных ружьями, но только с самой крайности прибегать к нему и под самою строжайшею ответственностью, избегать всяких неприязненных столкновений, как можно ласковее и с большою осторожностию обходиться с жителями.

         После разных обоюдных приветствий, чтобы расположить их в свою пользу, делали им подарки, огниво, кремни были в большом почете, а табак кажется неоценим, они принимали его с жадностию. Из расспросов знаками нельзя было положительно узнать: что они за народ и чью принимают власть над собою? По физиономии смесь японского и китайского типа. Одежда их состояла из кухлянок, но без капюшона, или, лучше сказать, из коротких кафтанов, сделанных из тюленьей кожи; длинные торбаса из той же кожи были подвязаны под коленом, оставляя верхнюю часть ноги голую, как кафтан, так и торбаса были надеты на голое тело. У многих такого же покроя кафтаны были из синей китайки. Головы ничем не покрыты, волосы черные, гладкие и заплетенные в косу, висевшую сзади, глаза черные, не слишком узкие, с прорезью монгольского типа, кости в висках выступившиеся, некоторые были высокого роста, статные и плечистые, а прочие среднего, всякой имел при себе по одному, и некоторые по два ножа, висевшие на ремнях, опоясанных сверх одеяния, у других висело огниво и в сумках древесный ртуть.

  … Вообще же надо отдать преимущество жителям материка перед островитянами. ... удивил более всех геометрист (в реке и дер. Чнирх-рах), который чертил на песке границы владений гиляков и манжуров; знал якутов, а еще более поразил, когда начал по-русски называть некоторые вещи: чайник, ружье, курок, и знаками показывал, что он знает о винтовке. Этот же рассказчик был первым, который сказал, что он не манжур, а гиляк. И вся толпа начала называть себя гиляками. ...         Они сначала не знали, за кого нас принимать, и, когда мы спрашивали их Чи Манжу, они качали головой в знак согласия и непременно в свою очередь спрашивали, что мы манжу, и, когда им делали отрицательный ответ, они качали головой с недоверием …

         ... Главная промышленность гиляков рыбная ловля, что достается им весьма легко, потому что видимые нами стада белух покрывали все пространство лимана. Не говоря уже о множестве красной рыбы – хайко и горбуши и в реке огромных налимов и осетров, и проч. Этой рыбы в большом изобилии. ... Кроме рыбного промысла гиляки добывают тюленей, которых множество в лимане и его окрестностях.

         ... Ни родоначальников, ни старшин, имеющих, так сказать, общую власть, мы не заметили. Они, кажется, имеют одно только семейное патриархальное управление – старики уважаются, распри и споры между собою, по собранным мною сведениям, кончают поединками на палках, следствиями которых никогда не бывает убийств; но за кровь мстят кровью, эта месть переходит в семейства; хотя они не любят и боятся манжуров, но не признают над собой их власти.

         Они робки, миролюбивы, гостеприимны, толковы, склонны к оседлой жизни и домоводству, разврат, кажется, презирают, ибо узы брака и вообще, как можно заметить, семейная жизнь строго соблюдается. Пороки общие диким: наклонности к воровству, недоверчивость, хитрость, но наклонности к пьянству не замечены.... Ни о хлебопашестве, ни о скотоводстве, ни об огородничестве не имеют никакого понятия. ...

  Судя по устройству и зажиточности многих селений, по переимчивости и любопытству рассматривать каждую вещь, как она сделана, можно надеяться, что они способны принять все полезное, и я полагаю, что при благом направлении со стороны этих детей природы нельзя встретить препятствий к заселению между ими.″[9]

Г. И. Невельской в своем отчете тщательно обосновал, что Сахалин естественный бастион Амурского лимана. К отчету приложил несколько слов, переведенных с гилякского языка на русский и список деревень в лимане Амура с обозначением числа дворов[10]: ″По собранным мною сведениям о реке Амуре, ее лимане и окрестностях на севере и юге находятся обитаемые гиляками 106 селений, в которых около 980 дворов, а по замеченному мною числу женщин в некоторых домах, можно полагать, народонаселение гиляков по этому пространству более 5000 душ, присовокупляя же к этому народонаселение восточных и северных берегов острова Сахалина, число гиляков, обитающих на осмотренных мною берегах, будет более 6000 человек, и можно полагать, что гиляки как на Татарском берегу, равно и на острове Сахалине, обитают до параллели около 50 градусов сев. широты, т. е. гораздо южнее де Кастри.″[11]

         Значит, было о нивхах – главным образом об их селениях, географической среде – очень точное и подробное описание, но оно считалось военным секретом, больше ста лет лежало в архиве ЦГАВМФ.

         3-го февраля 1850 г. царь Николай I распорядился построить зимник на юго-западном берегу Охотского моря и через Русско-американскую компанию урегулировать территорию с нивхами. Экспедиция началась в июле 1850 г. Проплыв вверх по реке около 130 километров, встретились с манджурами, глава которых потребовал, чтобы немедленно покинули край, дал приказ своим прогнать русских. Невельской храбро разоружил его, а матросы обратили его воинов в бегство. Невельской перед манджурами и нивхами заявил, что Амурский край вместе с островом Сахалин до корейской границы русское владение. Потом поплыли обратно до лимана. 1 августа 1850 г. в 12.00 часов около селения Чорбах на утесе Невельской поднял русский военно-морской флаг перед нивхами и некоторыми иностранными моряками, от имени своего правительства заявил, что Амурский край вместе с островом Сахалин до корейской границы русское владение, здесь непозволительны никакие самовольные действия и притеснения местного населения. Для соблюдения такого порядка создают русские военные посты. В случае возникновения разногласий с местными людьми иностранцы пускай обращаются к командирам этих постов.

         Так началось закладывание военной крепости и обеспечение русского владычества. Военный пост в честь царя назвали Николаевском, и построенный там город по сей день называется так, только нивхи говорят Чорбах.

  Во второй половине 1850-х годов быстрыми темпами развернулась колонизация края. Строились военные крепости, посты, началась добыча природных богатств. Для этого применяли каторжников.[12] Первая группа прибыла в 1858 году. В 1869 г. Сахалин был официально объявлен местом каторги и ссылки. По окончанию срока наказания административных осужденных поселяли на месте. Первое такое поселение было создано на реке Тымь. Надзиратель Рыков определил участки для поселенцев, которые были обязаны строить дома, выкорчевывать тайгу, чтобы заниматься земледелием. Эта деревня получила название Рыковское по своему основателю (сейчас Кировское). Колонизацию края решили осуществить, главным образом, такими ″поселенцами″. Появились и русские рыбопромышленники, охотники, добытчики каменного угля, нефти, коммерсанты, авантюристы, которых притягивало большое богатство края. Вследствие этого число нивхов к концу столетия сократилось наполовину.

  Царское правительство ссылало и политических осужденных на Дальний Восток, Сахалин. Об условиях жизни там русская пресса молчала, просачивающиеся слухи говорили об ужасах. Лето 1890 года Антон Павлович Чехов провел на Сахалине, хотел лично убедиться о действительном положении. По приезду ему казалось, что здесь конец земного шара, дальше идти некуда.[13] Писатель проводил социологические исследования и перепись уголовников в тюрьмах. С политическими осужденными ему нельзя было встречаться. Он считал, что нивхов тоже надо было бы переписывать хотя бы раз в 5-10 лет, чтобы узнать, как влияет каторга на их численность. По официальным данным на Сахалине в 1856 году было 3270 нивхов, через 15 лет 1500, а в 1889 году только 320. Чехов считал, что это невероятно.[14] Несомненно, что число гиляков сокращается, но – предупреждал писатель – судить о причинах этого явления без серьезного изучения нельзя.[15]

А. П. Чехов уделил большое внимание не только внешнему виду, но и характеру аборигенов:

″Гиляки принадлежат не к монгольскому и не к тунгусскому, а к какому-то неизвестному племени, которое, быть может, когда-то было могущественно и владело всей Азиею, теперь же доживает свои последние века на небольшом клочке земли в виде немногочисленного, но всё еще прекрасного и бодрого народа.

… Лицо у гиляка круглое, плоское, лунообразное, желтоватого цвета, скуластое, немытое, с косым разрезом глаз и с жидкою, иногда едва заметною бородкой; волосы гладкие, черные, жесткие, собранные на затылке в косичку. Выражение лица не выдает в нем дикаря; оно у него всегда осмысленное, кроткое, наивно-внимательное; оно или широко, блаженно улыбается, или же задумчиво-скорбно, как у вдовы. … У гиляка крепкое, коренастое сложение, он среднего, даже малого роста. Высокий рост стеснял бы его в тайге. Кости у него толсты и отличаются сильным развитием всех отростков, гребней и бугорков, к которым прикрепляются мышцы, а это заставляет предполагать крепкие, сильные мышцы и постоянную, напряженную борьбу с природой. Тело у него худощаво, жилисто, без жировой подкладки; полные и тучные гиляки не встречаются. Очевидно, весь жир расходуется на тепло, которого так много должно вырабатывать в себе тело сахалинца, чтобы возмещать потери, вызываемые низкою температурой и чрезмерною влажностью воздуха. Понятно, почему гиляк потребляет в пище так много жиров. Он ест жирную тюленину, лососей, осетровый и китовый жир, мясо с кровью, всё это в большом количестве, в сыром, сухом и часто мерзлом виде, и оттого, что он ест грубую пищу, места прикрепления жевательных мышц у него необыкновенно развиты и все зубы сильно пообтерлись. Пища исключительно животная, и редко, лишь когда случается обедать дома или на пирушке, к мясу и рыбе прибавляются маньчжурский чеснок или ягоды. По свидетельству Невельского, гиляки считают большим грехом земледелие: кто начнет рыть землю или посадит что-нибудь, тот непременно умрет. Но хлеб, с которым их познакомили русские, едят они с удовольствием, как лакомство, и теперь не редкость встретить в Александровске или в Рыковском гиляка, несущего под мышкой ковригу хлеба.

         Гиляки говорили ему, что в течение последних 10 лет, то есть после 1850 г., народонаселение Сахалина значительно уменьшилось благодаря оспе. И едва ли те страшные оспенные эпидемии, которые в былые годы опустошали Камчатку и Курильские острова, миновали Сахалин. Понятно, что страшна не сама оспа, а слабая способность сопротивления, и если в колонию будет завезен сыпной тиф или дифтерит и проникнет в гиляцкие юрты, то получится тот же эффект, что и от оспы.

… Нет сомнения, что они часто болеют и нуждаются в медицинской помощи, и если обстоятельства позволят им воспользоваться разрешением лечиться, то местные врачи получат возможность наблюдать их поближе. Медицина не в силах задержать рокового вымирания, но, быть может, врачам удастся изучить условия, при которых наше вмешательство в жизнь этого народа могло бы принести ему наименее вреда.

Принятые на себя поручения гиляки исполняют аккуратно, и не было еще случая, чтобы гиляк бросил на полдороге почту или растратил чужую вещь. Поляков, которому приходилось иметь дело с гиляками-лодочниками, писал, что они оказываются точными исполнителями принятого обязательства, чем отличаются при доставке казенных грузов. Они бойки, смышлены, веселы, развязны и не чувствуют никакого стеснения в обществе.

… Начальник острова пользуется на Сахалине огромною и даже страшною властью, но однажды, когда я ехал с ним из Верхнего Армудана в Арково, встретившийся гиляк не постеснялся крикнуть нам повелительно: «Стой!» — и потом спрашивать, не встречалась ли нам по дороге его белая собака.

… Ген. Кононович говорил мне, что он хочет обрусить сахалинских гиляков. Не знаю, для чего это нужно. Впрочем, обрусение началось еще задолго до приезда генерала. Началось оно с того, что у некоторых чиновников, получающих даже очень маленькое жалованье, стали появляться дорогие лисьи и собольи шубы, а в гиляцких юртах появилась русская водочная посуда; затем гиляки были приглашены к участию в поимке беглых, причем за каждого убитого или пойманного беглого положено было денежное вознаграждение. Ген. Кононович приказал нанимать гиляков в надзиратели; в одном из его приказов сказано, что это делается ввиду крайней необходимости в людях, хорошо знакомых с местностью, и для облегчения сношений местного начальства с инородцами; на словах же он сообщил мне, что это нововведение имеет целью также и обрусение. Сначала были утверждены в звании тюремных надзирателей гиляки Васька, Ибалка, Оркун и Павлинка (приказ № 308-й 1889 г.), затем Ибалку и Оркуна уволили «за продолжительную неявку за получением распоряжений» и утвердили Софронку (приказ № 426-й 1889 г.).

... Что близость к тюрьме не обрусит, а лишь вконец развратит гиляков, доказывать не нужно. Они далеки еще до того, чтобы понять наши потребности, и едва ли есть какая-нибудь возможность втолковать им, что каторжных ловят, лишают свободы, ранят и иногда убивают не из прихоти, а в интересах правосудия; они видят в этом лишь насилие, проявление зверства, а себя, вероятно, считают наемными убийцами. Если уж необходимо обрусить и нельзя обойтись без этого, то, я думаю, при выборе средств для этого надо брать в расчет прежде всего не наши, а их потребности.

... Суда у них нет, и они не знают, что значит правосудие. Как им трудно понять нас, видно хотя бы из того, что они до сих пор еще не понимают вполне назначения дорог. Даже там, где уже проведены дороги, они все еще путешествуют по тайге. Часто приходится видеть, как они, их семьи и собаки гусем пробираются по трясине около самой дороги."[16]

Поездка Чехова на Сахалин было важным событием для русской интеллигенции и царского правительства.[17] Способствовала осмыслить проблемы управления дальних от центра территорий, некоторые аспекты колонизации, вопросы отношения к покоренным народам. Под влиянием поездки Чехова правительство несколько облегчило условия содержания заключенных. Благодаря этому стало возможно поручить перепись аборигенов политическому заключенному, этнографу Льву Яковлевичу Штернбергу.[18] Начальник Сахалина, генерал Кононович знал из донесений надзирателя, что Штернберг общается с аборигенами, так пусть продолжит чеховскую перепись среди аборигенов.[19] Штернберг в письме своему другу сообщил: ″... мне сделали предложение поехать и описать гиляцкие селения Северного Сахалина. Мне дают нарты с собаками, гиляка-переводчика и все необходимое на дорогу. Я давно мечтал о чем-то в этом роде, тем более, что я уже успел познакомиться с бытом местных гиляков. ... Особенно заманчиво в этом путешествии то, что о северных гиляках рассказывают неправдоподобные вещи, вроде того, что они людоеды...″[20]

Штернберг запечатлел дорогу в своем дневнике: ″20 февраля. утром при той же прекрасной погоде выехали из Туски. Дорога идет лесом, извиваясь змеей между стволами деревьев и кустарников. Чрезвычайно поэтична такая дорога. Ежеминутные повороты, неожиданные спуски и подъемы. Порой расстояние между двумя стволами не шире самой нарты. Седок ни на одну секунду не смеет забываться: оторвать ногу, расшибить голову об лесину – ничего не стоит. Нарта мчится с необыкновенной быстротой. Гиляк неутомимо тормозит палками и отталкивается лыжами, спасая нарту и пассажира от столкновения. Ежеминутно он оглядывается, чтобы убедиться, невредимы ли вы. Но горе, если вы забыли сами следить за дорогой, балансировать, наклоняться то в одну, то в другую сторону, то нагнуть голову, то убрать ноги, то нагибаться вперед, то откидываться назад!

Наконец начинается подъем. Гиляк лезет из кожи, убеждая собак, работая палками, как шестами на лодке, но все напрасно. «Тха, тха!» – весь корпус гиляка уходит в палки. Но я уже слез и иду пешком. Дорога давно уже шла в гору, но подъем так постепенен, что не замечал его. И поэтому не сразу я мог опомниться, когда неожиданно, через десять минут, очутился на вершине подъема и предо мной открылся прекрасный ландшафт. Прямо передо мною тянулся центральный хребет со своими бесчисленными конусами, падями и террасами. Снежные вершины верхней части и бока особенно рельефно выдавались на густом черном фоне тайги, покрывшей весь горизонт ландшафта. А над цепью хребта белый туман высился торжественно до самого неба, возвышая собою и самые горы. Казалось, вот-вот белая пелена опустится, как занавес, и закроет волшебную декорацию... Не успел я оторваться от этого вида, как мой переводчик, только что поднявшийся со своей нартой, вывел меня из созерцания: «Вот Голова Земли». Я обернулся: перпендикулярно к созерцаемому мною хребту тянулся другой, выше первого, т. к. он был ближе к нам. ... Даже мои спутники смотрели с интересом на картину. Гибелка был возбужден: «Я давно слышал про Голову Земли – вот ее подбородок!» Гибелка достал из мешочка саранку и еще какие-то продукты и закопал их в снег. Это была жертва духу – хозяину Головы Земли.

С болышими затруднениями почти без провизии и припасов, с одним куском кирпичного чая и сухарями добрался я до головы земли, когда я неожиданно сообщил моим спутникам, что я решил взобраться на вершину ″головы″, чтобы собрать там  растения и отбивать камни, моими спутниками овладела паника. Они заклинали меня отказаться от моего ″безумного″ намерения, которое должно было повести за собою нашу обоюдную гибель, приводя в доказательство, что двое русских моряков, попытавшихся взобраться на вершину маленького бога Лазарева мыса, сразу же погибли и похоронены. Особенно волновался капитан моей лодки, умный, преданный и очень привязавшийся ко мне гиляк с. Танги, Гибелька.

– Тебе чего бояться – сказал я ему, ты останешься здесь, жив будешь, домой придешь, все хорошо будет, а обо мне не заботься.

– Нет, друг, – возразил с живостью Гибелька, это худой закон: мы вместе ходили, вместе работали, вместе писали, вместе каменный топор искали, вместе людей смотрели, вместе суд делали, а теперь я один домой пойду, и ты тут помирать будешь? Такой-ли закон? А самый большой начальник что скажет? Ты почему, скажет, не смотрел, чтобы ″тянги″ (господин) хорошо ходил? Скажет, что я убил тебя. Это большой грех будет. Нет, уж лучше не трогай, шибко большой он, сильный, шибко сердиться мастер.

Видя, что я непреклонен, Гибелька, после некоторого раздумья, сказал: ″И дать тебе нечего Голове земли, такой большой ″тянги″, а не имеет чего давать. Если дать ему гостинец, и слово хорошее сказать, может быть, и сердиться не будет. Тогда я вспомнил, что у меня в кармане осталось несколько леденцов, которые я употребляю для утоления жажды при восхождении на гору, и, показав их обрадовавшимся спутникам, сказал, что я их  преподнесу сердитому богу и слово хорошее скажу. Спутнини немного успокоились, и я пустился в путь. Когда я к вечеру вернулся, нагруженный коллекцией растений и минералов, спутники с радостью меня обступили и стали допытывать, какое слово сказал я Голове земли. Я вынужден был прочесть им на экспромт молитвы в их национальном стиле: “Владыка Земли, ты очень большой и сильный, и шибко большой мастер сердиться. Все люди тебя знают. Я из далекой земли пришел, из самой далекой земли, чтобы посмотреть на тебя пришел: пожалуйста, сделай так, чтобы я и мои спутники были здоровы и домой пришли и чтоб мы по пути голодом не помирали! Хорошенько, пожалуйста, меня накорми” Когда мы в тот же день истомленные, проголодавшиеся вернулись в ближайшее селение Ныур, и Гибелька, пока варили чай, рассказал изумленным слушателям про мое жертвоприношение и про красноречивую молитву, произошло нечто необыкновенное. Все лица смотрели с умилением, а женщины бросились в амбар доставать драгоценную буду, хранившуюся для жертвоприношений, чтобы накормить меня и моих спутников и, таким образом,  исполнить волю Головы земли.[21]

Штернберг первый европеец, освоивший в какой-то мере нивхский язык. Среди местного русского населения никто не знал этого языка, хотя многие чиновники хорошо говорили на языках других аборигенов. Штернберг при переписи семей обратил внимание, что у одного человека есть несколько отцов, несколько матерей, несколько мужей, несколько жен. Из этого сделал вывод, что у нивхов существует древний родовой строй, живут по нормам группового брака. Его очерк о нивхах был обсужден и опубликован Антропологическим и Этнографическим Обществом Императорской Академии Наук. На эту работу Штернберга реагировал Фридрих Энгельс статьей ″Вновь открытый пример группового брака″, усматривая в ней доказательство своей эволюционистской теории.[22]

         По описанию Штернберга у полуоседлых нивхов единственной высшей общественной структурой является род. Они живут в обществе древнего типа, не знают ни патриархальной власти, ни других принудительных элементов. Глубоко и безоговорочно верят в сверхъестественную силу, во всемогущество шаманов. С громадным миром духов порожденным своим воображением, общаются и сказители.

         ″Нет ничего легче, как иметь случай послушать гиляцкого сказочника. Но записывать за ним чрезвычайно трудно. Прежде всего, Гиляк говорит чрезвычайно быстро; далее, язык сказочника – архаический, очень отличный от разговорного, и многие Гиляки сами нуждаются в разъяснениях.

... Гиляцкий сказочник – исключительная натура, настоящий избранник богов. Недаром сказочниками чаще всего являются шаманы или их наследники. О знаменитых гиляцких шаманах обыкновенно, наряду со всевозможными сверхъестественными подвигами, рассказывают, что они проводили целые дни в беспрерывном рассказывании сказок и распевании импровизированных поэм. Бывают, конечно, исключения, но по психической природе своей сказочник и шаман – родственные натуры. И те, и другие – болезненные, нервные, истеричные типы, легко впадающие в экстаз – обладающие даром видений, и те, и другие верят в свое избранничество и имеют собственных духов-покровителей.

Характерной чертой гиляцкого сказочника – это дар импровизации. Самые замечательные формы импровизации имеют место в состоянии настоящего транса. Внезапно лицо поэта бледнеет, глаза становятся большими и неподвижными, весь он вытягивается в полный рост, и из груди его выкатывается неудержимый поток нечеловеческих речитативов, то глухих и страшных, как вой голодных хищников, то мрачных, душераздирающих, как причитания на посмертных кострах, то нежных, ровных и тихих, как звуки гиляцкой однострунной скрипки, и поток этот без всяких пауз и передышек льется до тех пор, пока поэт не исчерпает сюжета и, изможденный, обессиленный, не падает среди немого одобрения аудитории на твердую нару.

...Импровизация поэта, даже самые обычные – внушения особого духа, миф-кехн (земной дух), который имеет свое местопребывание на кончике языка певца, диктуя ему свои божественные фантазии. С покровительством этого духа связана сама жизнь певца. Существует трогательное поверье, что тот момент, когда покровительствующий дух покидает бедного певца, последний умирает. Оттуда и то страшное напряжение всех физических и духовных сил певца во время импровизации, когда путем нечеловеческих выкриков и завываний он бессознательно гипнотизирует себя, чтобы поддержать в себе тот подъем, с которым связана его жизнь. Оттуда и трогательная заботливость аудитории певца, которая во все время сеанса поддерживает его ободряющими восклицаниями, не давая ему уснуть внезапно, ибо бывают случаи, когда под утро усталый певец, после целой ночи напряжения, обрывает на полуслове и засыпает, и бывало также, что при этом, не то от переутомления, не то от страха быть покинутым своим духом-покровителем, действительно засыпал навеки."[23]

Штернберг побуждал и других политических ссылных заниматься аборигенами, записывать все наблюдаемое. Один из таких, Бронеслав Пилсудский действительно начал изучать обычаи сахалинских народов.[24]

Айны презирают ороков - писал Пилсудский, - но вынуждены считаться с уверенными, смелыми гиляками, к ним относятся с уважением, осторожно. Например, на своих медвежьих праздниках, если присутствуют оба соседа, лучшие места отдают гилякам, орокам же худшие места. Пилсудский сообщил и то, что Шренк[25], в начале исследования Сахалина имел опасные недоразумения с гиляками, но когда лучше узнал их, установил с ними дружеские отношения, высоко ценил их достойное поведение, их верность.[26]

Л. Я. Штернберг выступал против русификаторской  национальной политики царского правительства, сформулированной в 1870 г. в циркуляре министра народного просвещения: ″Конечной целью образования всех инородцев, живущих в пределах нашего отечества, бесспорно, должно быть обрусение их и смешение с русским народом″.[27] В 1896 году Л. Я. Штернберг писал, что приамурские народы унесут с собой в историческую могилу много такого, ″что может служить к разгадке самых таинственных сторон истории учреждений, верований и древнейших миграций народов. Поэтому во имя науки, во имя общности рода человеческого мы их потерять не смеем и не должны!″[28]

У нивхов письменность, как одно из действенных способов унаследования культуры, – не возникала. В 1906 году Вестник воспитания опубликовал: ″По официальным подсчетам, всеобщей грамотности предполагалось достигнуть в европейской части России через 120 лет, на Кавказе и в Сибири – через 430 лет, в Средней Азии – через 4600 лет.″[29]

Колонизация нанесла слишком большой удар образу жизни малых народов, живших в основном в дорабовладельческом строе. Они были неспособны приноровиться к новым (феодальным, капиталистическим, социалистическим, рыночным) общественным формациям. В 1950-ые годы форсированно приступили к ″поселению″, ″цивилизации″ полукочевых нивхов. Под предлогом развития и укрупнения их хозяйства нивхские деревни был объявлены нежизнеспособными и разрушены, людей сосредоточили в больших селениях городского типа, детей отделили от родителей, с шести лет забрали в интернаты. Вследствие число владеющих родным языком сильно сократилось. По официальному утверждению ″... в жизни палеоазиатских народностей родной и русский языки не противостоят один другому. Гармонично сочетаясь, они функционально связаны и находятся в определенном взаимодействии. При помощи родного языка палеоазиатские народности легче овладевают русским языком. В свою очередь, русский благотворно влияет на развитие палеоазиатских языков.″[30]

Однако влияние русского языка имеет иное направление. По последним сообщениям эта маленькая народность – вместе с другими северянами – на грани исчезновения. На родном языке говорят только старики, молодые только понимают. По данным переписи 1989 года лишь 23,3 процента указали родным нивхский язык, 76,2 – русский язык.[31] В 1999 году появились и такие данные, что только около 3 процентов говорят на родном языке. На Сахалине в Ноглинском и Охинском районах недавно ввели предметом изучения нивхский язык в 1-3 классах начальной школы.[32]

Среди поступающих на факультет народов Крайнего Севера только 6 процентов владеют своим родным языком. А ведь они будущие педагоги и призваны охранять и передать следующим поколениям культуру и язык предков.[33]

Ерухим Абрамович Крейнович – ученик Л. Я. Штернберга – в 1920/30 годы несколько лет жил среди нивхов, изучал их еще неолитический образ жизни. В 1937-1954 годах на дальневосточных каторжных работах, переименованных исправительно-трудовыми, будучи невинно осужденным, продолжал изучать языки ему подобных рабов из коренных жителей. Он первым из европейцев в совершенстве овладел языком нивхов, не знавших обработку металла, земледелия, гончарного дела и считавших все живое и неживое своим собратом. Е. А. Крейнович стал создателем нивхской письменности. Он определил фонемы нивхского языка, его интереснейшую фонологическую систему, раскрыл чрезвычайно важную роль звуковых сигналов, разработал азбуку, выявил неолитическую систему счета. Раскрытием структуры актуального членения речи установил те условия, при которых происходят чередования, определил их место, роль и назначения.

Это очень серьезное достижение, ведь на описания прежних исследователей невозможно было опираться, так как они были ошибочны, и между ними была слишком большая разница в интерпретации вопросов грамматики, фонетики. Например, Н. Зеланд считал, что в нивхском языке имеются те же звуки, что и в русском, В. Грубе определил 15 гласных и 48 согласных, Н. Акира 12 гласных и 23 согласных; Штернберг около 20 гласных и более 60 согласных звуков. Е. А. Крейнович определил точно фонемы нивхского языка: 6 гласных и 33 согласных звука.

Помимо расшифровки фонетики сложность составляло и создание современной терминологии. Не было таких понятий и слов, как, например, нация, народ, государство, страна и др. Несколько примеров созданных Крейновичом слов: больница ″себяпоправляющий дом″, руководитель ″руль держащий человек″, самолет ″летающая лодка″, летчик ″летающей лодки руль держащий человек″.[34]

Работами Е. А. Крейновича начался новый этап изучения нивхского языка, стало возможным издания книг, газет, словарей. Он сам разработал первые буквари, учебники на нивхском языке. Наступила пора перехода от мифического к историческому развитию. Наступила и, к сожалению, тут же заглохла.

Книга Е. А. Крейновича ″Нивхгу″ – обобщение всего увиденного у этого народа и обнаруженного в связи с его мифами, обычаями, образом жизни. Это произведение в сущности отчет очевидца о той эпохе человечества, которая в Европе закончилась две-пять тысяч лет тому назад. Как монография крошечного народа по своему энциклопедическому характеру заодно введение в историко-этнографическую науку.[35]

 

 

 

 

 

Глава 1

 

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО

 

 

НА САХАЛИН

 

12 апреля 1926 года. Сегодня мне исполнилось 20 лет. Лучший подарок я получил от Льва Яковлевича Штернберга и. Встретив меня около университета, он вытащил из кармана пальто свернутый листок бумаги и протянул его мне:

— Посмотрите, что я получил для вас— это ответ на мое письмо.

Я взял листок и развернул его. Это была телеграмма: «Ленинград, Университетская 3, Музей антропологии [и] этнотрафии Академии наук, профессору Штернбергу Льну Яковлевичу. Студента Крейновича устроим работать среди гиляков. Председатель Сахалинского ревкома Шишляников».

Итак, мечта осуществилась. Ведь для поездки к нивхам на Сахалин ни на какую субсидию я не мог рассчитывать. Кто дал бы ее мне — студенту, пожелавшему изучать их жизнь. И вот теперь наконец появилась возможность поехать к ним. Несомненно, люди для работы в советских административных учреждениях на Сахалине нужны: еще нет и года, как с Сахалина ушли японцы, и там установилась Советская власть. Я же соглашусь на любую работу, а в свободное время буду изучать жизнь нивхов. Надо только поскорее сдать последние экзамены и приготовиться к отъезду.

15 апреля. Университет дает студенческий билет для бесплатного проезда от Ленинграда до Владивостока. Владимир Германович Богораз[36] выдает мне для поездки на, Сахалин 200 руб. из средств Комиссии по организации студенческих этнографических экспедиций. Я ни о чем его не просил. Но разве его нужно просить?! Он неустанно заботится о питомцах этнографического отделения, словно отец о своих детях. Теперь-то я смогу купить себе сапоги, валенки, кое-что из теплой одежды, чтобы не страшиться простуды и обострения туберкулеза.

2 мая. Сестры встревожены моим решением уехать на Сахалин, но, видя мою непреклонность, готовят меня в дорогу. Ставят заплатки на все, что можно еще починить, и покупают, ограничиваясь самым необходимым, теплые вещи. Предстоит долгий путь. «Кто знает,— говорят они,— с чем тебе придется встретиться в дороге и на Сахалине? Надо, чтобы у тебя было хотя бы немного денег!»

13 мая. Сегодня сдал последний экзамен по топографии. Отнес матрикул в деканат географического факультета. Зашел на этнографическое отделение — проститься со всеми, кого я там найду. Ведь завтра отъезд!

На отделении застал учителей, друзей. Они, оказывается, меня ждали, чтобы на прощание сфотографироваться во дворе факультета.

Прощаясь, Владимир Германович сказал: «Ну, лирический тенор,—так он называл меня, когда хотел сказать мне что-либо ласковое,— желаю тебе удачи. Поклонись от меня там знакомым местам». Мне показалось, что он взволнован. Знакомым местам!.. Какой смысл он вкладывал в эти слова? Может быть, он вспомнил свою молодость и сравнил свой первый отъезд на Север с моим? Но его везли тогда в ссылку, а я еду заниматься любимым делом.

Конечно, он родился в иную эпоху, и молодость его сложилась иначе, чем моя, но прекраснее моей... Как народовольца царское правительство арестовало его, посадило в тюрьму, а затем выслало в Нижне-Колымск, где он встретился с чукчами и занялся изучением их быта и языка. Жертвы и страдания во имя высших идеалов — счастья человечества, из-за которых он был арестован, прекрасны! Я пожал ему руку и поблагодарил за заботы и помощь, которые сделали возможным мою поездку на Сахалин.

14       мая. У вагона собрались Лев Яковлевич Штернберг, друзья по этнографическому отделению — Нама Шпринцин, Леля Таланова, Павел Молл, Сережа Стебницкий — и родные. Мои друзья были радостны — они знали, что осуществилось мое заветное желание. Встревожены были только родные.

Когда до отхода осталось уже немного времени, Лев Яковлевич сказал:

— Ну, желаю вам здоровья и успехов в ваших исследованиях. Я уверен, что вы не напрасно едете на Сахалин!

Он обнял меня и поцеловал. Я посмотрел в доброе лицо своего учителя, и слезы выступили у меня на глазах — так я был тронут его просьбой и неожиданным поцелуем. Я быстро простился с друзьями, родными, вбежал в вагон и стал у окна, чтобы видеть провожающих. Поезд тронулся. Когда он пошел быстрее, за ним бежал лишь один человек и махал мне рукой. Это был беспредельно близкий и родной Лев Яковлевич.

21 мая. Поезд оставил позади Европу, перевалил через Урал и идет уже по просторам Азии. В дороге не отхожу от окна — знакомлюсь с новыми для меня местами. Омск... Красноярск... Иркутск... Байкал...

26 мая. В Чите в поезд села молодая женщина с ребенком. Оказывается, она едет к мужу в Александровск на Сахалине. Я обрадовался, что еще один человек едет в это отдаленное место.

Хабаровск... Вяземское... Вынужденный антракт. Из-за длительных проливных дождей и создавшейся пробки задержка движения на несколько дней. Времени хоть отбавляй для размышлений о прошедшем и раздумий о будущем....

Мысли в основном уходят в воспоминания о немногих прожитых годах: Днем работа, вечером учеба в школе.... Первые годы Революции. Мы жили тогда в Витебске. Что за чудесные годы это были! Несмотря на гражданскую войну, тяжелое время разрухи, голода и холода, солнечные чувства и мысли заменяли людям хлеб. Они возвышали над бедами, придавали силу духу и были опорой в вере в будущее. В эти годы согрелась и моя детская душа и проросла зелеными всходами. Помню, как в 1918 году нас, детишек, собрали в клуб и организовали кружок, которому присвоили имя Владимира Галактионовича Короленко. В клубе было холодно. Все сидели в верхней одежде. Иногда привозили дрова, и мы топили буржуйку — железную печку, сделанную из бочки для керосина. При свете керосиновой лампы мы по очереди читали рассказы Короленко, пересказывали их и разбирали. Нам помогал в этом учитель Горкер, который и организовал этот кружок. Как сейчас помню этого пожилого человека в старом демисезонном пальто, в котором он ходил и зимой. Возможно, ему и ничего не платили за эту работу, но он жил тем, что отдавал нам все свое душевное тепло. С ним мы читали стихи и даже поставили в клубе одну пьесу. Я любил читать стихи, и меня направили в городскую драматическую студию, куда собирали таких же детишек. Кому же пришла в голову мысль создать в голодные годы эту чудесную студию? Иван Иванович Соллертинский[37] читал нам, детям, историю театра и драматургии, Альфред Оскарович Цшохер — историю искусства и эстетику.

Актер Ярославцев объяснял нам, что такое сцена, показывал, как нужно на ней держаться, а потом занимался с нами художественным чтением. Пожилая актриса обучала нас правильному произношению, правильной дикции, а молодая очаровательная балерина с прекрасными глазами— пластике и танцам. И все это происходило в течение двух лет в годы гражданской войны, в огромных почти нетопленых залах бывшего дома витебского губернатора.

Появление Ивана Ивановича Соллертинского в моей жизни мне не забыть никогда. Перед нами, детьми, появился юноша в гимназическом кителе, голова его была острижена под машинку. Юноша выглядел ненамного старше некоторых из нас, и странным казалось, что только что окончив гимназию, он будет уже чему-то нас учить. Но этот юноша оказался дивом! Когда он стал рассказывать о происхождении европейского театра, начав его историю с зарождения древнегреческой трагедии, он сразу же полонил мою детскую душу. Он словно брал нас за руки и два года водил по миру прекрасного— по театрам и драматической литературе древней Греции, Италии, Испании, Франции, Англии, Германии, Норвегии. Он показывал нам одно человеческое чудо за другим и открывал в каждом из них его особое понимание таинственной природы человека. С Эсхила, Софокла и Эврипида началось наше систематическое ознакомление с драматургией Европы. Никогда до него и после него я не встречал человека, который так любил бы и знал мировую поэзию.

Каждый раз по окончании лекций этот удивительный юноша выходил вместе со мной и с девочкой Надей, слушательницей студии из здания бывшего губернаторского дома. Дом стоял на горе, и нам приходилось спускаться по ней вниз. Иногда у Ивана Ивановича от недоедания начинала кружиться голова. Тогда он клал руки на наши детские плечи и просил нас немного постоять вместе с ним. Потом он находил скамейку, садился на середину нее, а мы, дети,— по обе стороны от него. Иногда он спрашивал нас, о каком поэте нам рассказать, но выбор мы всегда предоставляли ему. И тогда Иван Иванович преображался и казался нам несказанно прекрасным и непостижимо глубоким. Он читал нам все не в переводах, а в оригинале. На древнегреческом мы слушали в его чтении Гомера, Эсхила, Софокла, Еврипида, на латинском—Овидия и Лукулла, на итальянском—Данте и Петрарку, на французском — Расина, Бодлера, на английском — Шекспира, Байрона, Шелли, на немецком — Гете, Шиллера, Гейне. Мы ничего не понимали, но нас увлекала его увлеченность и покоряла музыка стиха. Нас поражала его память. Он рассказывал нам, как систематически тренирует ее, ежедневно заучивая стихи, с постепенным увеличением числа запоминаемых строф. Теперь он вбирал в свою изумительную память поэзию Блока. Он жаловался нам, что не может достать в Витебске грамматики испанского языка и вынужден изучать этот язык по найденному им переводу Библии на испанский.

Вспоминается зима 1920—1921 годов. В большом зале губернаторского дома холодно. Иван Иванович, не снимая старой гимназической шинели, ходит по залу, держит в руках томик Шекспира, подробно рассказывает нам о его трагедиях и читает из них отрывки. Тогда-то впервые услышал я вдохновенные слова о величии человека, и они запечатлелись в моей памяти:

«Какое образцовое создание человек! Как благороден разумом! Как безграничен способностями! Как значителен и чудесен в образе и в движениях! В делах как подобен ангелу, в понятии — богу! Краса мира! Венец всего живого!»[38]

Милый Иван Иванович, да ведь Шекспир написал это о вас! Если я понял, что познание есть высшее человеческое счастье, если я ищу в людях и в их творениях прекрасное, то этим я обязан исключительно вам! Как хорошо, что в истоке моего духовного формирования стояли вы — лучисто-светлый юноша, Иван Иванович!

В вечерней школе для рабочих подростков от учителя Бориса Александровича Фингерта я впервые узнал об утопическом и научном социализме. О каких чистых  человеческих сердцах и умах он рассказывал!

Сколько сердечного тепла отдавали нам учителя этой школы, сея в наших сердцах и умах семена разумного, вечного, доброго! Анастасия Яковлевна Кораблева, немало устававшая от преподавания курса истории в школах, все же организовала из учеников старшего класса кружок по изучению работы Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Ведь ей за эту работу не платили! Но она, жертвуя своим единственным выходным, собирала нас у себя по воскресеньям и помогала нам изучать эту книгу. Книга вызвала во мне большой интерес к отдаленному прошлому человека.

В университете я познакомился с Яном Петровичем Кошкиным[39] и по его совету я и мой друг, Павел Молл, перешли на этнографический факультет Географического Института. В университете были только отдельные лекции по этнографии с приглашенными преподавателями. В созданном в 1918 году Географическом Институте было этнографическое отделение, где деканом был Л. Я. Штернберг. Потом в 1925 году наш институт влился в Ленинградский государственный университет в виде географического факультета, а мы стали его этнографическим отделением. Вообще в 20-ые годы мы свободно могли посещать лекции любых учебных заведений. Очень удивило нас, когда мы перешли на этнографическое отделение геоинститута, что и там тоже доминировали естественнонаучные дисциплины. Мы в нашей группе пересмотрели программу. Цыплята стали учить куриц. Кошкин - кавалерист, комиссар - повез составленную группой студентов программу в Москву. Заместитель Луначарского, историк М. И. Покровский, утвердил программу. На заседании ученого совета я, желторотый воробышек, сообщил о нашей программе мудрой сове, ректору, академику Ферсману. Он обратился к ученым коллегам, светилам отечественной географии, геологии: — Они утверждают программы в Москве в обход меня. Я больше не ректор! — схватил портфель и выбежал из зала. Я чувствовал себя хуже побитой собаки, даже извиниться не мог, он не появлялся в институте. Не мог обратиться ни к Штернбергу, ни к Богоразу, они были на международном конгрессе. Через добрую неделю ректор ждал меня в вестибюле. Я удивился, обрадовался и испугался. Колени мои дрожали, когда он направился ко мне. Подошел, обнял: — Ну, мой молодой друг-коллега, мы погорячились, пора конструктивно решить наши дела. — Наша программа была принята. Приехавшие Штернберг и Богораз с ней согласились. Вот так вошли в учебный материал по этнографии история, экономия, история развития общественных формаций, статистика, введение в языкознание и другие социологические дисциплины.

Мой интерес к истории каменного века за время учебы углубился, и я решил заняться изучением истории каменного века — ведь именно тогда и физически и психически сформировался современный человек—«Краса мира! Венец всего живого!». Мне захотелось постичь, как возникли и развились люди с их поразительной мыслью и способностью к творчеству. Изучение культурно отсталых народов земли, несомненно, должно было дать очень многое для постижения истории формирования человека. Я решил стать этнографом и начать самостоятельные этнографические исследования. Я попросил профессора Богораза помочь мне выбрать, среди какого автохтонного народа вести исследования. Он рекомендовал нивхов и посоветовал обратиться к профессору Штеррнбергу, попросить давать мне уроки по нивхскому языку. Так и случилось. Лев Яковлевич очень много помогал мне.

Так история моей учебы перелетела из Витебска через Ленинград на станцию Вяземское между Хабаровском и Владивостоком. Там догнал меня Сережа Стебниский, ехавший на Камчатку в деревню Тилички к корякам. Он очень волновался, чтобы не закрыли навигацию на Камчатку до тех пор, пока прибудем во Владивосток. Мы добрались туда 30 мая 1926 года. К счастью, Сережа успел на последний пароход, отправляющийся на Камчатку.[40]

Через несколько дней я продолжил путь на пароходе «Монгугай». Соседом моим по нарам в трюме оказался студент пятого курса Ленинградского Горного института Николай Васильевич Дорофеев. Он геолог, едет на работу в геологическую партию. Приятно было узнать, что вместе со мной на Сахалин едет еще один ленинградец.

Мне было стыдно пользоваться помощью Николая Васильевича, но он подкармливал меня баклажанными консервами, которыми питался и сам. Я не смог сделать достаточных запасов еды на дорогу, так как женщина с ребенком, едущая на Сахалин, попросила меня одолжить ей на проезд до Александровска сорок рублей. Я отдал их ей, а у меня самого, после оплаты за гостиницу, осталось двадцать два рубля. Восемнадцать рублей стоил билет в трюме. Рубль я уплатил за доставку моих вещей от гостиницы до парохода. На рубль купил хлеба и кое-какие продукты. Два рубля оставил на возможные расходы, связанные с приездом в Александровск.

Днем выхожу на самый нос корабля. Хорошо ветер встречать грудью, смотреть в безбрежные просторы моря и неба. Впереди, кроме них, нет ничего, и кажется, будто ты один среди этого простора. Мысли мои все вращаются вокруг письма моей витебской учительницы. Письмо пришло, видимо, перед моим отъездом. Мои сестры, не сообщив мне о письме, положили его на дно корзины. Я его недавно обнаружил. Оно было от Анастасии Яковлевны Кораблевой — учительницы истории в вечерней школе рабочих подростков имени Н. Г. Чернышевского, в которой я учился. Она писалa: «Здравствуйте, Юра. Окончить университет не шутки... Определенная победа. Одна из жизненных побед! Пожелать еще побед в этом роде? Желаю! Важнее всего, чтобы всегда хотелось жить и трудиться во имя жизни. Что же вы собираетесь дать гилякам? Им нужно солнце, а вы едете к ним заниматься научными исследованиями. Сможете ли вы дать им солнце? Сумеете ли заставить их улыбаться, радоваться? Попробуйте! Для этого нужно иметь в себе огонь. Но вы сейчас гражданин мира. И все впереди! Жму вам руку, Юрочка! А. Кораблева. 13 мая 1926 года». Анастасия Яковлевна, видимо, решила, что научные исследования жизни нивхов заслонят во мне человека, и я забуду о своем человеческом долге перед этими самыми униженными и забитыми в прошлом людьми. «Им нужно солнце! Сможете ли вы дать им солнце?». Ваш вопрос, дорогая Анастасия Яковлевна, очень тонкий вопрос, наверняка, упорным трудом долгих лет можно будет ответить на него.

Письмо отца тоже не давало покоя. Умолял не ехать на Сахалин: «Подумай, сынок, что ты делаешь? Ведь Сахалин — это страшная каторга, на которую в царское время ссылали людей! Разве может разумный человек сослать себя сам на каторгу? Ты же едешь в это страшное место по своей воле, по своему детскому неразумению. Одумайся, умоляю тебя!″ Письмо отца, конечно, взволновало меня, но не поколебало мое решение ехать.

Вечером долго стою на корме и смотрю на завораживающую зеленую фосфоресцирующую воду.

8 июня. Сегодня на палубе неожиданно встретился еще с одним ленинградцем — Неволиным Александром Никитичем. Он подошел ко мне, когда я стоял у борта парохода. Мы долго молча смотрели на море, а потом стали разговаривать о Сахалине, куда оба ехали. Из разговора с ним я узнал, что ему тридцать четыре года, родился он в деревне. Сельскую школу не закончил из-за ранней смерти отца. Одиннадцатилетним мальчишкой вынужден был уйти в Петербург на заработки. Пристроили его учеником в булочную, где он обучился пекарскому делу. Проработал булочником двенадцать лет. Потом работал пекарем в хлебопекарне Нарвского района Петрограда. Затем ушел на гражданскую войну. Теперь едет на Сахалин в распоряжение Сахалинского комитета партии. Приятно было сознавать, что нас уже трое — ленинградцев, едущих работать на Сахалин.

11 июня. Проснулся в 4 часа утра. В трюме душно. Шума моторов не слышно — значит, пароход прибыл уже к берегам Сахалина. Выбравшись на палубу, увидел, что мы стали километрах в двух от берега. В предрассветной сизости Сахалин казался темно-синим. Белые снеговые шапки покрывали головы его хребтов. Кое-где во впадинах гор были видны облака тумана. Сахалин был суров, но очень красив. Так вот каков он — остров моей мечты! Казалось, Сахалин спит и не проснулся еще, как не проснулись многие, ехавшие вместе со мной в трюме и в каютах.

Постепенно стало рассветать. Отчетливее прорезались линии берега. Вправо от парохода стал виден мыс Жонкиер и торчавшие напротив него прямо из моря три скалы, известные под названием «Три брата».

Когда стало совсем светло, от порта отошел маленький катер и направился к пароходу. За катером на длинном канате волочилась небольшая баржа. На ней-то в несколько приемов и перевезли на берег пассажиров.

Ступив на берег Сахалина, я стал нажимать на него то одной, то другой ногой — будто ощупывал ногами землю этого острова страданий, как сказал Чехов.[41] И я понял, что это та же самая земля, на которой я родился и вырос. Так нечего же страшиться своей родной земли! Я не уеду с острова до тех пор, пока не выполню намерения, ради которого сюда приехал.

Итак, въезд на Сахалин состоялся.

Николай Васильевич не отпустил меня от себя. Он настоял, чтобы я поехал вместе с ним и остановился в здании Александровской школы, которое было предоставлено на летнее время в распоряжение геологического отряда. Мы приехали в школу. Вскоре он представил меня начальнику партии — геологу Петру Игнатьевичу Полевому, составителю карты Сахалина. Николай Васильевич рассказал ему, зачем я приехал на Сахалин, и просил его приютить меня на время, пока меня оформят на работу. П. И. Полевой радушно принял меня и отвел в одну из свободных комнат школы, где мне была выделена кровать. Так у меня сразу же по приезде на Сахалин оказался гостеприимный кров.

12 июня. Утром пошел в Сахалинский окружной революционный комитет, который помещался в здании бывшего губернаторского дома. Принял меня секретарь Ревкома А. И. Ильин. Я показал ему телеграмму Шишляникова и направление Университета. Секретарь сказал, что нет смысла представлять меня сейчас Шишляникову, так как вместе со мной на пароходе прибыл новый председатель Сахалинского ревкома, которому Шишляников сдает дела. Когда передача будет закончена, он представит меня новому председателю, и тогда меня зачислят на работу со дня прибытия на Сахалин. Он попросил меня зайти к нему снова через неделю.

Я вышел от него в невеселом настроении — в кармане у меня оставался всего один рубль. Я рассказал обо всем Николаю Васильевичу. Выяснив, что я даже не знаю фамилии женщины, которой дал деньги, он предложил мне взять документы и пойти с ним в единственную местную столовую, где питались все одинокие работники Ревкома. Он уже побывал в ней. По его плану мы должны были показать заведующему столовой телеграмму Шишляникова и попросить его зачислить меня на питание до оформления на работу.

Все произошло так, как говорил Николай Васильевич. Заведующий столовой оказался отзывчивым человеком и зачислил меня на ежедневное трехразовое питание. Таким образом, благодаря заботам Н. В. Дорофеева я получил кров и пищу. Теперь можно было спокойно ждать дальнейшего развития событий.

Вечером меня отыскал муж женщины с ребенком, вернул мне сорок рублей и поблагодарил за помощь, оказанную его семье. Это был Петр Иннокентьевич Лапардин — работник финансового отдела Ревкома и, кроме того, корреспондент газеты «Известия». Просил меня зайти к нему в гости.

Стало немного веселее. Теперь, пока меня оформят на работу, я могу подумать о своих предстоящих исследованиях жизни нивхов и, может быть, даже посетить ближайшее нивхское селение. Остаток дня решил посвятить разбору и систематизации большого количества выписок из разных книг, которые должны были мне помочь в моих исследованиях.

 

 

ПЕРВЫЕ ВСТРЕЧИ С НИВХАМИ.

СЛЕДЫ НЕОЛИТА НА САХАЛИНЕ

 

13 июня. Из литературных источников известно, что первыми обитателями Сахалина были тоньчи, затем их сменили айны, и, наконец — нивхи.

Кем были тоньчи неизвестно. Айны еще застали их на Сахалине, вели с ними войны и в конце концов заставили уйти с острова.[42]

Айны, по мнению Б. О. Пилсудского, пришли с юга. Доказательства этому он находил в их языке, богатом гласными, и в одежде. Он писал, что айнский халат с открытыми шеей и грудью показывает, что морозы и холодные ветры Сахалина не были знакомы отдаленным предкам айнов. Гиляки при первом соприкосновении с айнами были поражены отсутствием в их костюме штанов.

Для истории народов, населявших и населяющих Сахалин, чрезвычайно важно, что археологическими раскопками на острове и в низовьях Амура обнаружены не металлические, а каменные — неолитические орудия. Первым исследователем, обнаружившим и описавшим следы неолита на Сахалине, был И. С. Поляков, путешествовавший по острову еще в 1881—1882 годах. «Очевидно, что уже с давних времен, — писал он,— человек населял устье Александровской долины и пользовался ее естественными произведениями с тем или другим успехом, хотя первобытные обитатели здешнего края, как это было некогда почти повсюду на земном шаре, не знали металлов и заменяли их в домашнем обиходе разного рода каменьями,— одним словом, это были жители каменного века».[43]

Орудия каменного века и черепки глиняной посуды И. С. Поляков обнаружил в ямах — следах бывших жилищ. Из литературы известно, что нивхи называют их «айнскими ямками» [27, 16]. Айны же утверждают, что это следы жилищ тоньчей. Если бы исследователи встретились с последними, то вполне вероятно, что те сообщили бы им, что на Сахалине до них тоже жили какие-то люди.

Поскольку орудия каменного века И. С. Поляков обнаружил в районе устья речки Александровки, я решил пройтись по этим местам в надежде увидеть следы поселений древних аборигенов Сахалина. Выйдя из школы, пошел по направлению к реке. По пути увидел крепко сложенного старика с лицом монгольского типа. На голове его была европейская фетровая шляпа, из-под которой на спину свисала коса. Одет он был в длинный стеганый кафтан маньчжурского покроя, подпоясанный узеньким ремнем. На ногах его была обувь из тюленьей кожи. Сразу же подумал: «Да не нивх ли это?» — и подошел познакомиться.

Действительно, это оказался нивх. Зовут его Плетункой, живет в селении Хои, в пятидесяти километрах к северу от Александровска. В город пришел за покупками: чаем, табаком, сахаром. Рассказал ему, зачем я приехал на Сахалин. Оказалось, Плетунка помогал еще Л. Я. Штернбергу, когда тот проводил свои исследования на Сахалине. Это сблизило нас. Попросил его помочь мне найти следы древних обитателей Сахалина. Он понял, что я хочу увидеть «айнские ямки», но разочаровал меня, сказав, что вряд ли сейчас их можно отыскать в районе реки Александровки — все вокруг распахано под огороды.  Но  я все же упросил его пойти со мной.

Когда мы приблизились к устью, то в тех местах, где, по указанию И. С. Полякова, должны были находиться следы древних жилищ, увидели огороды. В одном из них работал старик. На мои расспросы, не находили ли местные жители каменных орудий и черепков глиняной посуды, он ответил, что находили, но это было давно и никем они не собирались.

— Правда, — сказал он,—на днях я нашел какой-то камешек, вроде как бы обработанный. Я его сейчас вам покажу и отдам, если он вам нужен.

Это оказался кремневый наконечник стрелы темно-малинового цвета. Плетунка с интересом схватил его и воскликнул:

— Это к'у— стрела. Она из н"ак — кремня![44]

Я был обрадован находкой, поблагодарил старика за подарок и ушел вместе с Плетункой. По дороге спросил его, не слышал ли он от стариков, что нивхи делали горшки из глины и наконечники стрел — из кремня. Он ответил отрицательно.

Придя в Александровск, зашел с Плетункой в ближайший магазин, купил ему в подарок фунт листового маньчжурского табаку, плитку чая, чем он остался весьма доволен.

Когда я расставался с ним, мне пришла в голову мысль спросить его, какие породы камней различают нивхи и как они их называют. Плетунка ответил:

— Всякий камень мы называем пах", а кремень —

н"ак. Из кремня мы огонь добываем. Других слов для названия камней у нас нет.

После этого мы расстались.

Сообщение Плетунки о том, что у нивхов для названия камней есть только два слова: пах"— «камень» и н"ак — «кремень», показалось мне чрезвычайно интересным. Оно заставило меня задуматься. Значит,  предки современных нивхов из всех разновидностей камня выделили и наименовали только один кремень. Это произошло, несомненно, потому, что из него люди с древнейших времен изготовляли орудия. Этот живой факт из современного нивхского языка словно унес меня в глубины древней истории человечества. Ведь в самых ранних стоянках нижнего палеолита обнаружены орудия, изготовленные из кремня! Таковы ручные рубила ашельского типа, скребла и остроконечники мустьерской эпохи. Еще трудно осмыслить в полной мере научную значимость совпадения фактов из области самой древней истории человечества с данными современного нивхского языка. Но оно заставляет задуматься над тем, каким образом нашими древнейшими  предками, походившими на обезьян больше, чем на современных людей, был выбран именно кремень. Перед ними было множество самых различных камней. Как же случилось, что для изготовления орудий они выбрали именно кремень? Кремень не еда — его по запаху и вкусу не обнаружишь! Значит, выбор его — акт рассудочный, а не инстинктивный. Открытие кремня,— возможно, первое открытие, совершенное людьми в природе. Однако вряд ли оно было одномоментным. Ему, вероятно, предшествовало огромное количество случайных проб. Ведь для того, чтобы учесть отличия кремня от других камней, — его твердость, хорошую скалываемость, острый режущий край, который образовывал оббитый кремень и его отщепы, — и выбрать его в качестве основного материала каменных орудий, должно было пройти значительное время оперирования им, которое   и   подсказало нашим    предкам   его   преимущества.   На   заре   человеческой истории познание природы могло осуществляться только путем осязания, обнюхивания, облизывания, разглядывания, раскусывания, разламывания.

Основоположник хронологической классификации палеолита Г. Мортилье говорил: «Кремень и все другие камни, от которых можно отбивать острые осколки, дают раковистые изломы, т. е. изломы, представляющие выпуклость или вогнутость, неправильно закругленную, подобно внутренней и наружной поверхностям  некоторых двустворчатых раковин...» [13, 53]. И далее: «Чтобы получить такой излом, необходим быстрый, сильный и решительный    удар — условия,    совокупность    которых возможна  только  при ударе намеренном.  Таким  образом, отбивная раковина является существенным признаком намеренного действия»[45] Но для намеренного действия нужно предвидение, нужна   последовательная цепь логических умозаключений, без которых невозможно изготовление самого простого каменного орудия. Значит,  намеренный удар  мог нанести только человек, обладавший уже разумом.

Я снова взял найденный наконечник стрелы, стал ощупывать его грани и вспомнил курс доисторической археологии, который слушал в Университете, и практические занятия по этому курсу, проходившие в отделе археологии Музея антропологии и этнографии. Изучая палеолитические орудия в хранилище отдела, я пришел к выводу, что непрочитанная история человеческой мысли, написанная на гранях каменных орудий, все же может быть прочитана. Разве невозможно с предельной четкостью ответить на вопрос: какие мыслительные процессы протекали в мозгу нашего предка, когда он изготовлял орудие? Можно! Надо только взять такое орудие в руки, ощупать его и подумать над тем, какие мысли должны были предшествовать его изготовлению. Трудясь над изготовлением орудия, наш предок не мот не думать, и взаимосвязь его мыслей и поступков могла быть только такой:

1) прежде всего творец орудия видел цель своего труда — орудие, т. е. думал о необходимости его изготовления еще до того, как приступал к труду над ним;

2) мысля об орудии, он искал и выбирал соответствующей породы камень, преимущественно кремень;

3) обрабатывая найденный кремень, он предвидел уже его назначение.

Л. Нуаре говорил, что орудие труда не только глубоко связано с разумом, но оно также предполагает функционирование разума. Вспомнилось увиденное в Музее антропологии и этнографии «ручное рубило шельского типа из кремня желтоватого цвета» из коллекции № 4452, зарегистрированное под № 10. Оно было массивным, с крупными грубыми отколами и пролежало в земле десятки тысяч, а может быть, и сотни тысяч лет, прежде чем попало в музей.

Взяв его в руки, я прежде всего ощутил, что ископаемые предки стремились пригнать это орудие к руке. Одна сторона орудия плохо укладывалась в мою ладонь, зато другая — удивительно хорошо. Один край этой стороны упирался о мышцу большого пальца, а другой — плотно охватывался остальными пальцами. В одном этом процессе подгонки орудия к руке был выражен разум, выражена мысль исключительной логической силы — ведь на стороне, прилегающей к ладони, я смог насчитать 28 отколов, а на противоположной—-20, хотя, несомненно, их было больше. В каждом отколе была видна последовательность, была видна цель, было видно осознание явлений причины и следствия.

Изготовляя его, наши предки должны были представлять себе, чго: 1) направленный удар камнем о камень отколет от последнего часть его; 2) такое действие заострит края камня; 3) камень с заостренными краями будет иметь большую разящую силу.

Разве стали бы люди каменного века изготовлять такие орудия, не зная этого? И можно ли подобные операции производить бесцельно? Это можно было делать, лишь видя цель работы.

К изготовлению каменного орудия вполне применимы слова К. Маркса: «Итак, в процессе труда деятельность человека при помощи средств труда вызывает заранее намеченное изменение предмета труда».[46]

Наш гениальный физиолог Иван Михайлович Сеченов утверждал: «Если обратиться с психическим анализом даже к самым зачаточным проявлениям цивилизации в человеческом обществе, то мы встречаем уже человека   одаренным всеми теми умственными средствами, которые делают из   него   наблюдателя, мыслителя, ученого и художника. Трудно думать в самом деле, чтобы на изобретение, например, искусственного способа добывания огня или способа выработки из руд железа, меди и пр. потрачено было менее умственной энергии, чем на любое из новейших технических или научных открытий. Притом психические факторы, работавшие в том и в другом случае, мы  не  можем   не признать  за тождественные. Мысль эту можно, я полагаю, скрепить следующим соображением: если бы доисторических изобретателей   искусственного   огня    и приготовления бронзы перенести с детства в XIX столетие, то из них вышли бы знаменитые физики, химики или техники».[47]

Значит, труд ископаемого человека, запечатленный в его каменных орудиях, и останки людей каменного века, которые удалось обнаружить, свидетельствуют, что люди эти были разумны, что им была свойственна логическая мысль — без нее было бы невозможно ни создание орудий, ни постоянное накопление знаний, основанных на трудовом опыте. Значит, «краса мира, венец всего живого» — человек — интеллектуально сформировался уже в самом начале верхнего палеолита. Жизнь и ее формы загадочны, но самое загадочное в ней — люди. В природе нет ничего более сложного, чем человек и его мысль. И в самом деле, в свой крошечный мозг человек вмещает землю, небо, звезды, вселенную и всем им в нем не только не тесно, но он способен вместить в себя еще бездну неведомого. Как возникло и работает это маленькое мыслящее чудо, вбирающее в себя безмерную вселенную?

Все это необходимо уяснить сейчас, перед началом изучения нивхов, изучения одной из весьма древних человеческих культур. И для этого нужно выработать твердые методологические установки.

В свое время Ф. Энгельс писал: «Всю историю надо изучать заново, надо исследовать в деталях условия существования различных общественных формаций, прежде чем пытаться вывести из них соответствующие им политические, частноправовые, эстетические, философские, религиозные и т. п. воззрения. Сделано в этом отношении до сих пор немного, потому что очень немногие люди серьезно этим занимались» [6, 371]. Пути, указанному Ф. Энгельсом, я и намерен следовать, если только у меня хватит для этого умения.

 

 

 

НИВХСКОЕ СЕЛЕНИЕ АРКОВО

 

14 июня. Ближайшее нивхское селение Арково — в 12 километрах от Александровска. Идти к нему надо берегом моря. Только на Половинке—это большой лог, находящийся на середине пути в Арково,— есть речка, которую, как мне сказали, переходят вброд. С собой я взял немного продуктов, подарки для нивхов, бумагу, карандаши, некоторые выписки из книг, чтобы легче было вести расспросы, и отправился в путь. Идти по гальке было трудно, у самого края воды по сырому песку— легче. Справа тянулся высокий обрывистый берег, поросший вверху лесом, слева — Татарский пролив. Было раннее утро. Вокруг ни души. Я шел один по острову своей мечты.

Шел и думал. Археологическими раскопками на Сахалине обнаружены явные следы каменного века, но у нивхов орудий этого века никто не видел. Однако в их языке для обозначения камней есть только два слова: пах" — «камень» и н"ак — «кремень». Это и есть подтверждение того, что нивхи жили в условиях каменного века. Но найду ли я другие доказательства? Как встретят меня нивхи? Захотят ли они беседовать со мной, совершенно неведомым им человеком? С чего начать изучение? С их хозяйством мне будет легче ознакомиться, чем изучить их общественный строй, семейную жизнь, религию. Пожалуй, начать нужно будет с выяснения их представлений о космосе. Эта область далека от их интимной жизни, и тут они могут пойти мне навстречу.

Речка на Половинке оказалась неглубокой. Я  перешел ее, немного отдохнул, съел кусок хлеба и пошел дальше. Примерно через час с небольшим  добрался до второй речки, где, как мне говорили, и должно находиться селение Арково. Пройдя немного вверх по реке, нашел нивхское жилище. В нем оказались старик, старуха, два мальчика — лет четырнадцати и пяти и девочка лет восьми.  Старика  звали Чурка,  старуху — Рурнет, старшего сына — Заган, младшего — Н"ыудин, девочку — Ягит. Рассказал им, кто я и зачем приехал на Сахалин к нивхам.  Оказалось,  что  Чурка  хорошо знал Л. Я. Штернберга и работал с ним. Это сразу же расположило его ко мне. Я передал Чурке   фунт   листового маньчжурского табаку, фунт рафинада, половину плитки чая, так как от Л. Я. Штернберга знал, что нивхи любят курить и пить крепкий чай. Подарок был принят молчаливо, как знак моего глубокого уважения  к хозяевам, Рурнет повесила над очагом чайник и подбросила в огонь дров.

Летнее жилище Чурки не имело ни пола, ни потолка. Первый заменяла земля, второй — крыша из коры. Внутри жилища были три нары — две продольные, идущие вдоль боковых стен, и одна поперечная — вдоль задней стены. В пространстве между нарами расположен квадратный очаг, состоящий из четырех толстых досок, внутри которых насыпан песок. На песке был разложен костер, над которым и висел чайник, повешенный хозяйкой, как только я к ним пришел и отрекомендовался.

В жилище Чурки было потрясающе грязно. По земляному полу ползали разные насекомые, валялись обрывки и обломки всяких вещей. У входа были две полки с грязнейшей посудой. На нарах валялись тюленьи кожи, обрывки одежды, грязные постели, собачья шуба, мешки. Под жерди, поддерживавшие кору крыши, были воткнуты палочки, на которых висели разные вещи, а под кору крыши — несколько ножей, какие-то бумажки.

Пока я рассматривал жилище Чурки, он постелил на поперечную нару старый брезентовый парус и предложил мне расположиться на нем, что я и сделал.

Чурка был общителен и хорошо говорил по-русски. Начали с того, что выяснили, какие еще селения находятся севернее Арково. Он их перечислил: Танги, Хои, Вайды, Трамбаус, Вияхты. На вопрос, почему их селение называется Арково, Чурка ответил, что так его называют русские, а по-нивхски оно называется Арк"и в"о — «Корюшкино селение» от арк"и — «корюшка» и в"о — «селение». Оказывается, в их реку в изобилии входит корюшка. Ее ловят и вялят на специальных сушилах. Действительно, когда я подходил к жилищу Чурки, то видел сушила с вялящейся на лей рыбой.

Конструкция сушил чрезвычайно проста. Они состояли из четырех примерно трехметровых пар столбов, врытых в землю на одинаковом расстоянии один от другого, на которые параллельно друг другу были уложены продольные перекладины. Между этими столбами, как бы внутри сушила, на других четырех столбах примерно полутораметровой высоты был сделан небольшой помост для обработки рыбы, представлявший накат из нетолстых бревен. На помосте стояло корыто для икры, и лежали доски для разделки рыбы. К помосту было прислонено бревно с зарубками—своеобразная лестница. В стороне от сушил стояли в виде шатра шесты для навешивания и нанизывания юколы.

Лов корюшки недавно кончился, и рыба была нанизана на прутья, связанные попарно. Прутья были перевешаны через шесты, положенные концами на продольные перекладины. Чтобы рыба не сползала, на конец каждого прута, вдоль него, была насажена целая корюшка, а остальные нанизывались на прут головками сквозь жабры. Свежепойманная и нанизанная на прутья корюшка висит на вешалах до тех пор, пока не провялится на воздухе. Потом ее связками складывают в амбар — это еда на зиму. Все это мне рассказал Чурка.

— Неужели нивхи только вялят корюшку? И не солят ее? — невольно спросил я.

Чурка засмеялся:

— Мы готовим юколу так, как готовили ее в старину. Тогда ее только вялили. Тогда соли у нивхов не было. Чтобы достать ее, они жгли деревья, выброшенные морем. Сожгут их, соберут золу и разведут водой из реки. Зола оседала, а вода становилась соленой. Ее и употребляли вместо соли. В старинной деревянной посудине наподобие подноса, из которой ели тюленье мясо, вырезали углубление. В него наливали этот рассол, макали туда мясо и ели.

Что и говорить, способ заготовки рыбы у нивхов очень примитивен!

Когда мы вернулись в жилище, чайник уже вскипел. Рурнет взяла маленький столик и поставила его подле Чурки. Затем она принесла две юколы — пласты вяленой рыбы, положила их на специальную дощечку и разрезала на мелкие куски. Нарезанная юкола была переложена на столик. Рурнет достала две пиалы и стала вытирать их обрывком старого невода. Одну пиалу она натирала особенно тщательно, до блеска, и если какой-либо участочек ее не блестел так, как ей того хотелось, она плевала на него и снова терла неводом. Нетрудно было догадаться, что эта блистательная пиала предназначалась мне. Подле каждой пиалы, поставленной на столик, она положила по куску сахара. Несколько ломтиков хлеба были положены на тарелочку, которая тоже была помещена на столик. Когда все это было приготовлено, Чурка взял столик, перенес его ко мне на нару и предложил выпить чаю. Он сел напротив меня и стал наливать в обе пиалы крепкий чай, который был заварен прямо в чайнике.

Чурка пил чай не торопясь. Я старался подражать ему, жевал куски невкусной вяленой рыбы и запивал их небольшими глотками. За чаем попросил у Чурки разрешение задать ему несколько вопросов, на что он ответил согласием.

— Скажи, пожалуйста,— спросил я его, — как нивхи думают, что такое солнце?

— Солнце, — медленно сказал он,—мы называем к'эн" и считаем его живым. Место, откуда оно выходит, мы называем к'эн" марф (марнт — «подниматься», «всходить»), а место, куда оно заходит, называем к'эн" кутьф (кутьнт — «падать»). Редко, но бывает, что солнце начинает умирать. То оно ярко светит, то вдруг на него начинает наползать что-то черное, и посреди дня становится темно и страшно. Тогда нивхи выбегают из домов, вытаскивают железные вещи — топоры, котлы, пилы, чашки, начинают в них стучать и громко кричать: пагр, пагр — красная, красная. Так называют у нас красных сучек (рыжей масти.— Е. К.). Тогда мало-помалу чернота отходит от солнца, и оно начинает оживать. На моем веку солнце два раза помирало, и мы два раза спасали его!

— А зачем же в это время зовут собаку?

— На солнце живет красная сучка, которая начинает поедать его, потому оно и помирает. Вот мы и зовем ее к себе. Тогда собака отстает от солнца, перестает его есть, и оно оживает.

И вдруг мне почудилось, будто Чурка на нивхский лад пересказывает легенду из книги Э. Тэйлора о том, что у туземных племен Америки «на северном материке некоторые дикари верили также в огромную солнце пожирающую собаку, а другие пускали стрелы в небо для защиты своих светил от воображаемых врагов, нападавших на них...»[48]

— А что такое луна? — спросил я у Чурки.

— Луну, — сказал он,— мы называем лён". Когда она полная, на ней видна женщина, которая на коромысле несет в ведрах воду. На луне тоже живет большая злая собака, которая ест ее. Больше ничего о луне мы не знаем.

«Чикитосы южного материка (Америки. — Е. К.),— сообщает Э. Тэйлор,— думали, что за Луною гнались по небу огромные собаки, которые хватали и терзали ее, пока свет ее не становился багровым и тусклым от крови, струившейся из ее ран. И тогда индейцы, поднимая страшный вой и плач, стреляли в небо, чтобы отогнать от нее чудовищ».[49]

Таким образом, представления нивхов о солнце и луне не являются исключением — они входят в огромную систему представлений, названных ныне анимистическими.

— А что нивхи думают о молнии и громе?

— Молния, —сказал Чурка,— это птица. Мы ее называем тьынт. Изо рта у нее выходит огонь, а когда она машет крыльями — раздается гром.

Когда зима наступает, молнии на дно Татарского пролива чуть севернее Погиби опускаются. Это место называется н"ыню. Там вода быстрее замерзает. Молнии там подо льдом живут, ничего не видят, как слепые живут. В это время пал ниг"вн" — горные люди делают длинные развилины, идут к этому месту, продалбливают во льду лунки и смотрят на дно. Увидев птицу-молнию, горный человек своей развилиной ее глаза колет, давит.

Весной, когда лед уходит, птицы-молнии вылетают. Тогда горные люди повсюду от них прячутся. Горные люди в горах, покрытых лесом, живут. Как только молния увидит след горного человека либо его самого, так она летит за ним. Горный человек тогда прячется. Однако он хоть в дерево войдет, хоть в камень войдет, молния все равно быстро его настигает, все дерево изломает, камень изломает. Так молния горного человека преследует, убивает.

Потом, когда зима наступает, горный человек опять молнии мстит. Он опять молнию мучает. Когда лето наступает, молния мстит, горного человека мучает. Так древние нивхи говорили.

Нивхи, ныне родившиеся, тоже вот думают, смотрят: действительно горный человек и молния воюют.

Бывает, что нивх во время грозы по лесу идет и видит, ,как горный человек, боясь молний, прячется. Прячась, горный человек под слоем земли ходит, ее приподнимает. А то в шмеля превращается — в одежду нивха залетает. Нивх, догадавшись, свою одежду снимает, ее вытряхивает. Тогда горный человек опять бежит, прячется, по как бы он ни прятался, молния все равно его увидит и убьет. Где бы горный человек ни спрятался, молния его огнем спалит. Из ее рта выходящий огонь в дерево ударит, дерево загорается, все пылает. Какое бы толстое дерево ни было, молния от вершины прямо до корня его раскалывает. Сильный ветер бывает, дерево закручивает, с корнем выворачивает, валит.

Только тогда горный человек живой остается, когда в гнилое дерево входит. Молния прилетает, в это дерево ударяет. Гнилое дерево в мелкие кусочки разлетается, а горный человек вместе с кусочками дерева выпрыгивает, спасается. Если в лесу во время грозы нивх увидит впереди себя бегущего человека, то это горный человек. Тогда ему надо крикнуть, чтобы он спрятался в трухлявое дерево. Он спрячется туда и спасется.

Бывает, горный человек в пуговицу нивха прячется, а нивх этого не знает. Молния прилетает, в нивха ударяет, нивха убивает, а горный человек вместе с кровью нивха выскакивает, живым остается. Молния считает, что она гордого человека убила, и улетает, а он живым остается. Но в пуговицу только маленькие пяти-шестилетние горные люди прячутся — ума не имея, в нивха прячутся, себя спасают.

Дерево, разбитое молнией, нельзя трогать. Человека, убитого молнией, тоже нельзя трогать. Его оставляют лежать там, где он был найден убитым, и лишь ветвями забрасывают.

Когда бушует гроза, в каждом нивхском жилище два вертела берут. Один их край соком ягоды или кровью рыбы обмазывают. Необмазанным краем их перед жилищем в землю втыкают. В дымовом же отверстии стрелу с развилиной укрепляют — она птицу-молнию отпугивает, от жилища ее отгоняет. Там, где белые сучки есть, люди их хватают, крепко держат и им уши кусают. От боли сучки визжат. Тогда гром и молния затихают.

— А если,— продолжал рассказывать Чурка,— нивх птенчика-молнию находит, он вату из своего халата нарывает, теплое гнездышко устраивает и туда птенчика кладет. Птенчика-молнию всегда маленькая птичка кормит, которую называют тэт. Эта птичка ахмалн" — тестем птицы-молнии считается, а птица-молния ее ымг"и — зятем считается. Внутри клюва птички-молнии очень красно, потому что у нее изо рта огонь выходит, а крылышки, которыми она гром делает, из восьми рядов перьев состоят.[50]

Я слушал Чурку и думал — не мистифицирует ли он меня? Но нет, он говорил серьезно. И тогда я вспомнил, что нечто подобное читал у Э. Тэйлора о представлениях североамериканских индейцев дакота, но не омолнии, а о громе: «Гром, говорят они,— огромная птица, отчего и происходит его быстрота. Старая птица начинает, а затем подхватывают и продолжают греметь бесчисленные молодые птицы, отчего и происходит продолжительность раскатов. Все бедствия, говорят индейцы, производятся молодыми птицами, или громами, которые подобно дурным юношам не слушаются доброго совета. Старая птица, или гром, добра и мудра, не убивает никого и не делает ни малейшего вреда».[51]

Да, сходство огромное! Объясняется же оно тем, что одинаковые уровни культуры порождают сходные и даже тождественные представления об окружающем мире.

15 июня. Мы сидим с Чуркой на бревне на берегу Татарского пролива у устья реки Арково. С моря в лицо нам дует ветер. Опросил его, как нивхи называют ветер.

— Просто ветер мы называем ла. А так каждый ветер свое название имеет: северо-западный (из Николаевска)— ари, западный — тунгур, юго-западный (из Де Кастри)—к"он"гор, северо-восточный — элвари, восточный — тлан"и, юго-восточный — лар вилант.

— А кто делает ветер?

— Мы считаем, что ветры вызывает женщина. Когда она в жилище сидит и что-либо делает, погода тихая. Когда же она на улицу выходит и танцует — ветер поднимается. Если она тихо, недолго танцует — ветер слабый, если она сильнее танцует — ветер сильнее. Если же она сильно танцует — и  ветер сильный. На Амуре один из ветров нивхи называют ариумгу, а другой — к"он"горумгу. Словом умгу они называют женщину.

Когда я молодой был, нивхи ветер убивали, если он был силен и опасен. Делалось это так. Нивх, собиравшийся убить ветер, расщеплял конец стрелы и вставлял в расщеп кусок трута, который затем поджигал. Взяв лук, он в него эту стрелу вкладывал и из жилища с ним выходил. Против ветра он шел, завихрение разыскивал.

В это время сзади него другой нивх шел и будто пытался задержать его, за плечи его хватал, за одежду и упрашивал: «Не убивай, не стреляй!». Нивх, шедший с луком, обязан был молчать. Стрелять можно только против ветра. Увидев завихрение, нивх стрелял в него и говорил: ихнт— «убил». Потом он поворачивался и в свое жилище шел — на то место смотреть, куда стрела попадает, нельзя. Брать ее оттуда также запрещалось.

Чурка помолчал немного, а потом продолжал свой рассказ:

— Когда на море или на земле лаврыр — «смерч» —крутится, надо из ножен нож вытащить и ему его острие показать. Тогда он в другое место уйдет или пропадет.

Я с интересом слушал Чурку. В его рассказах отчетливо видны были попытки древнего человеческого ума объяснить себе явления природы, не доступные еще его пониманию.

— Место, откуда ветер дует,— продолжал говорить Чурка, — называется лахути — «ветровое отверстие» (к'ути — «дыра», «отверстие». — Е. К.) Сказывают, что осенью лебеди сквозь эту дыру в другую вселенную улетают, а весною обратно к нам прилетают. От амурских нивхов слышал, что другая вселенная, куда лебеди улетают, называется заливливмиф.[52]

В это время начался прилив.

— А как нивхи объясняют, отчего происходят прилив и отлив?

— Все, что мы с тобой видим вокруг — и небо, и море, и землю, мы называем курн". Все это мы считаем живым. Когда курн" в себя вдыхает, тогда он воду в себя тянет. Тогда идет отлив. Когда он обратно выдыхает— идет прилив.

Чурка сказал мне об этом по-нивхски: курн" морк"анд; п'эрк"н"дох"тан"а — ч'ах" н"асра, г"уми тан"а — ч'ах" вэура [букв.: «вселенная живая, когда в себя (букв.: «к себе».— Е. К.) дышит—«вода мелкая, наружу когда выдыхает —вода глубокая»].

Надо обладать огромной, почти невероятной силой воображения, чтобы представить себе вселенную живой, но Чурка говорил то, что думал он сам, и что думали его предки.

—  Куда же уходит вода во время отлива?

— Видишь ли, говорят, в море есть толк'ылмыр — пуп моря (тол — «вода», «море», к'ылмыр — «пупок». — Е. К.). Вот сквозь этот пуп вода и втягивается, а потом сквозь него обратно выходит. Рассказывают, что амурские нивхи ловили на Сахалине соболя. Перезимовав, к себе на Амур на двух лодках поехали. В это время отлив шел. Одна лодка к пупу моря подъехала и пропала. Ее туда вместе с людьми затянуло. Другие, увидев это, обратно вернулись.

Слушая все это, я невольно подумал, что зеленое море сейчас плещется и ласкается у наших ног, и можно думать, что оно ласковое, доброе. Когда же оно вздымает темные валы и опрокидывает их на берег, можно полагать, что оно сердится, что оно недовольно. Да, да, можно думать, можно полагать... Но я-то так думать не в состоянии. Я не могу считать природу живой, как это делает Чурка, и поэтому то, о чем он мне сейчас говорит, проходит мимо моего мозга, мимо моего сердца. Я слышу, отчетливо слышу его речь, силюсь почувствовать его душу, хочу воспринять все окружающее подобно ему — и не моту.

Я подумал было, что надо бы Чурке рассказать, что приливы и отливы объясняются лунным притяжением, но почувствовал, что он еще меньше поймет меня, чем я его. Он, несомненно, подумает обо мне, что я ничего не понимаю и несу ему несусветную чушь.

Чурка и я сидели рядышком на бревне, но он мыслил образами каменного века, а я понятиями, выработанными наукой. Между нашими представлениями пролегали века. Наши мысли протекали в плоскостях различного опыта.

К нам подошли два старика, жившие в селении Арково, нивхи Кавкан и Фондаун. Я решил и у них выяснить, как представляют нивхи строение мира.

— Скажите, — спросил я их,— вот нивхи говорят, что солнце поднимается и солнце падает. Куда же оно вечером падает  или заходит и откуда утром восходит?

— Видишь ли,— сказал Чурка,—днем солнце светит живым людям, а ночью оно светит умершим людям, которые живут под землей в деревне, называемой Млыхво. Когда у нас день — в Млыхво ночь, когда у нас ночь, там — день.

Из дальнейших расспросов стариков я выяснил, что древние нивхи представляли вселенную состоящей как бы из трех плоскостей: верхней — неба, называемой ими тлы — «небо» или тлымиф —«небесная земля», средней, называемой ими миф — «земля» или ыхмиф — земля ых, и нижней — млых, или млыхв"о — селения мертвых, находящейся под землей.

— Вот вы говорите,— спросил я нивхов,— что на небе тоже есть земля. Кто же на ней живет?

— На ней живут небесные люди и разные звери,— ответил старик Фондаун.

— Древние люди рассказывали,— продолжал он,— что хороший небесный человек на землю золото кидает. Если нивх это золото найдет, он его спрятать должен и тогда во время охоты ему удача будет. Бывает еще, что небесный человек с неба на землю удочку с крючком бросает. Если нивх за нее шеей зацепится, небесный человек вздергивает его на небо. Однажды нивхи заметили удочку с медным крючком, спущенную с неба. Тогда они рядом с Ней нивха посадили, а на него шубу надели. Затем они с него шубу сняли и на крючок ее кинули. Как только она за него зацепилась, так тут же на крючке в небо и поднялась. После этого случая нивхи узнали, что это проделки человека неба. Тот, кто золото с неба кидает, тот хороший человек, а кто удочку — плохой человек, черт.

Слушая эти наивные представления, которые могло породить только воображение рыболова, выуживавшего крючком из реки рыбу, я вспомнил сообщение Л. Я- Штернберга: «Молодой гиляк Ильк рассказывал мне, что тлынивх (т. е. «небесный человек».— Е. К.) зацепил однажды золотым крючком его отца, который спасся только тем, что ухватился за дерево и таким образом отделался лишь испугом и изорванным халатом»[53]

— Древние люди говорили,— сказал Кавкан,— что когда небесные люди кроят шкуры зверей на обувь и одежду, то обрезки этих шкур на землю падают и опять в зверей превращаются. Если на землю кусочек шкуры чернобурой лисицы упадет, то он чернобурой лисицей станет, если же кусочек шкуры зайца — он зайцем станет. Первая красная (рыжая.— Е. К.) собака, говорят, тоже с неба упала.

— Ну а черные и белые собаки тоже с неба упали? — опросил я.

— Нет, — ответил Кавкан, — только красные собаки с неба падают.

Тут в разговор вступил Чурка:

— Белки тоже с неба падают. В один год белки на Сахалине не бывает, а в другой год ее здесь очень много. Откуда она на Сахалин придет? Только с неба упасть может!'

Поскольку мы говорили о небе, я решил выяснить и представления нивхов о звездах. Оказалось, что их познания в этой области ничтожны. Общее название звезды у них уньг"р. Из неисчислимого же обилия звезд они выделили всего лишь одну звезду, три планеты и три созвездия, для которых имеют особые названия. Полярная звезда — Тлы н'аур уньг"р (букв.: «звезда небесного живота»), Юпитер — Пилан" уньг"р (букв.: «Большая звезда»), Венера — Кувр, Марс — К'эк" уньг"р (букв.: «Лисья звезда»); созвездие Ориона (?) — Тех в"акрынт; Большая Медведица — Нън"аг"рнё (букв.: «Крысиный амбар»), Малая Медведица — Тамлан" уньг"р (букв.: «много звезд»). Про падающие звезды нивхи говорят: уньг"р ч'манд — «звезда в гости пошла». Никаких разъяснений по поводу этого выражения Чурка мне не мог дать.

Из сообщений нивхов понял, что о небе и небесных телах у них существуют примитивные представления.

16 июня. Взгляды, подобные тем, с которыми познакомил меня Чурка и другие старики, не новость. О них говорили в Университете на лекциях. Они описаны в специальных исследованиях религиозных представлений так называемых культурно отсталых народов, например у Э. Тэйлора. Но одно дело слушать об этом из уст ученых, читать о них в книгах, другое дело — видеть перед собой людей, которые так представляют мир и рассказывают об этом. Первое восприятие чисто умозрительное, но ко второму присоединяются еще восприятия эмоциональные, потому что ты видишь, потому что ты слышишь, потому что ты ощущаешь всем своим естеством людей, которые это говорят.

Человек со всеми его представлениями — историческое явление. Мы с Чуркой существуем в XX веке. Но мое миропонимание обусловлено достижениями науки этого же века. А устами Чурки говорит иной век.

Чтобы правильно понять представления нивхов о природе, необходимо прежде всего знать, какими орудиями воздействовали и воздействуют они на природу.

Учитывая, что на Сахалине были обнаружены следы неолита, я стал расспрашивать Чурку, какие орудия они изготовляют из камня, кости, металла. Но Чурка сказал, что из камня нивхи ничего не изготовляют. Тогда я рассказал ему, как Плетунка мне сообщил о том, что из кремня нивхи добывают огонь.

— Да, — сказал Чурка, — когда я был маленьким, нивхи добывали огонь из кремня. И теперь еще на медвежьем празднике добывают его из кремня. Потом, когда покойника сжигают, огонь тоже из кремня высекают.

Значит, кремень в хозяйстве нивхов уже не используется. А в религиозных обрядах? Там, оказывается, прошлые традиции удерживаются. И вот в каких случаях, как смог вспомнить Чурка.

1. Когда покойника укладывают на костер, на его животе кусочком кремня делают царапину. Это делают н"аур-к"ранд (букв.: «долбят живот»). Железом делать это нельзя.

2. После сожжения покойника на месте сожжения ставят деревянную фигуру и в ее основание втыкают кусочек кремня.

3. Когда делают землянку, в основание столбов втыкают по кусочку кремня.

4. Когда дочь выдают замуж, тесть и зять обмениваются котлами, внутрь которых кладут по кусочку кремня.

Других случаев употребления кремня Чурка вспомнить не мог, но и те, о которых он вспомнил, свидетельствуют, что нивхи еще не в очень давнем прошлом жили в условиях неолита. Особенно примечателен в этом отношении обряд «долбления живота». Производимый кусочком кремня, он является неопровержимым доказательством того, что в прошлом для этого употребляли каменный нож. Теперь он вышел у нивхов из употребления, и лишь по традиции на животе делают хотя бы царапину, но только кремнем, а не железом. Кстати, Чурка сказал, что в древности нож у нивхов назывался иначе, а слово тяк'о («нож») — новое. Это название, несомненно, пришло к нивхам от маньчжуров — словом чжоку они называют железный резак для соломы.

Из кости и рога, как Чурка помнит, нивхи на Амуре изготовляли п'ар — наконечник для остроги на белуху. Отверстие для ремня просверливали по середине наконечника. Когда он попадал в белуху и соскакивал с древка, то в теле животного поворачивался вокруг своей оси и становился поперек. Удерживаемая ремнем белуха в конце концов доставалась охотникам.

Из оленьего рога делают еще рукоятку для сверла, ручной пресс, которым женщины разглаживают выкройку для обуви, швы. Из кости оленьей голени делают татьр — скребок для кожи, футляр для иголок и развязыватель узлов. Кроме того, из костей делают вертлюги для собачьих ошейников. Других вещей, которые изготовлялись бы из кости, Чурка не знает.

Все орудия, по словам Чурки, нивхи изготовляют только из железа. «Из всех заимствований, сделанных гиляками,— пишет Л. Я- Штернберг,— самое серьезное и самое давнее, по-видимому, есть употребление железа. И тем не менее вследствие отдаленности их от центров цивилизации оно привилось у них в очень ограниченной форме. Они не только не умеют обрабатывать руды, но не умеют даже выделывать инструментов. Самое железо у них еще недавно было крайне дорого. В их лодке и «нарте нет ни одного железного гвоздя...» [27, 350].

Железо нивхи получали в готовом виде от других народов, стоявших на более высокой ступени развития. С одной стороны, оно проникало к ним из далекой Маньчжурии, с другой — из Японии. Однако с обеих сторон оно попадало к ним главным образом в виде больших подвесных железных котлов, которые они выменивали на собольи шкурки. Котлы использовались в прямом назначении — для варки пищи и как материал для изготовления железных орудий. Их ломали на части и из них изготовляли ножи, наконечники для стрел, острог, рыболовные крючки, вертлюги для собачьих ошейников, наконечники для пешней и тормозов для нарт.

Кроме железа, нивхи знают еще медь, которую называют паг"ла (букв: «красное»), или паг"лав"ат («красное железо»). Последнее название свидетельствует, что с медью они познакомились позже железа, почему и назвали ее железом. Никаких орудий из меди нивхи не делают. Используют ее иногда для изготовления грузил к рыболовным крючкам.

Кроме этих металлов, нивхи знают еще серебро — тота и золото — айсин". Название последнего свидетельствует о том, что нивхи узнали о его существовании от маньчжуров, так как в языке последних золото называется айсинь.

Непонятно все же, от какого народа впервые нивхи узнали о железе. Из записанных от Чурки слов в"ат —«железо», в"ань — «котел», в"алки — «цепь», в"а — «сабля» ни одно не совпадает с названием этого металла в маньчжурском, японском, китайском, корейском, монгольском языках.

Из сообщения Чурки следовало, что до появления у них металла нивхи могли делать свои орудия только из кремня, для которого они имели особое название, и из кости. Этот важный вывод основан на косвенных данных, но тем не менее его можно признать вполне правдоподобным.

И. С. Поляков, видевший вновь изготовленную нивхскую лодку, обратил внимание на то, что один из железных топоров, при помощи которого ее изготовляли, был вполне сделан по образцу топоров каменного века; острие его лежало под прямым углом к черню.

Значит, железный топор у нивхов заменил каменный топор, железная стрела — каменную, железный нож — каменный.

Но разве замена каменных орудий железными в состоянии, была изменить их представления,   выработанные тысячелетиями   каменного   века?  Чтобы  отчетливо ответить на этот вопрос, надо ясно представить, что в данном случае произошло в жизни нивхов. Под влиянием соседей произошла всего лишь замена одного материала другим. Однако при этом форма железной стрелы сохранила форму каменной. Каменный  век как бы господствовал в железе. Так что же вследствие этого могло произойти в смене их представлений? Абсолютно ничего. Железный наконечник стрелы заменил у нивхов каменный, но заменить их представлений о солнце он не мог. К тому же область мифологических и религиозных  представлений чрезвычайно консервативна. Идеологические представления отстают от развития техники. Следовательно, все, что я услышу еще от Чурки и других нивхов об их взглядах на мир,— это почти не тронутое еще ничем мировоззрение людей неолита — каменного века.

Вывод, к которому я пришел, удивил и обрадовал меня. Археологи и палеоантропологи раскапывают безмолвные останки культур и людей, которые ничего не в состоянии им сообщить. Я же — этнограф, буду жить в живой культуре неолита. Надо только за всем внимательно наблюдать. Я должен всегда помнить, что у исследователя, который изучает людей, должны быть широко раскрыты глаза, чтобы все видеть, а уши, чтобы слышать; у него должен быть напряжен ум, чтобы все понимать, и открыто сердце, чтобы все чувствовать.

И - как в университете Богораз внушал нам - нужно совершенствовать знание языка изучаемого народа. Фольклор является устным документом бесписьменных народов, их память слово в слово сохраняет, их родной язык охраняет те красочные и богатейшие формы устного творчества, которые уже отсутствуют в повседневной речи, поэтому необходимо без сокращений записывать на родном языке данного народа его чрезвычайно ценный фольклор.

Лежа на наре для почетного гостя, выкристализовалась и мысль о том, что помимо всего этого, фольклорные тексты и их местные варианты составляют и важнейший источник изучения бесписьменного языка, источник познания истории языка.

 

17 июня. Было 7 часов утра, когда я проснулся. Рурнет успела уже разжечь огонь и повесить на очаг чайник. Чурка сидел на краю нары, курил трубку и держал у колен своего маленького сына. В этом грязном, захламленном жилище было как-то удивительно тепло и уютно. Это тепло исходило от Чурки и Рурнет. От их гостеприимства, радушия, предусмотрительности, приветливости. Шутка ли — гость! Его надо принять так, чтобы он ушел довольным и унес с собой не только тепло очага, но и тепло их сердец. Неважно, что Рурнет плевала на пиалу, чтобы натереть ее для меня до блеска. Она не понимала, что это негигиенично. Она от всего сердца хотела поставить гостю блестящую чашку, чтобы гость был доволен. И я пил из этой пиалы, не выражая и тени недовольства, чем мог бы оскорбить этих хороших и добрых людей. Когда я собрался уходить, Чурка встал и вышел со мной за дверь. Так провожают нивхи гостя. Потом вышла и Рурнет. Я пожал им руки и пошел вниз по течению реки к берегу моря.

На берегу не было ни души, как и тогда, когда я шел сюда. Я быстро шел к югу по направлению к Алек-сандровску и через два часа достиг порта.

 

 

 

ПОЕЗДКА В НИВХСКОЕ СЕЛЕНИЕ АГНЕВО

 

18 июня. День сегодня теплый, солнечный. После завтрака пошел бродить по городу, вышел на дорогу к порту и пошел к морю. На берегу увидел костер и сидящих вокруг него людей — трех мужчин в национальной нивхской одежде. Несколько комичный вид, как и Плетунке, придавали им фетровые шляпы, не гармонировавшие с черными длинными косами, свисавшими вдоль спины. Спросил их по-нивхски: «Вы нивхи?». На это получил ответ: «Да, нивхи». Мы рассматривали друг друга с любопытством. Я не решился продолжать разговора на нивхском языке и уже по-русски попросил у них разрешения присесть к их костру, на что они сказали: «Садись». Так состоялось мое знакомство с ними. Сообщил им, зачем я приехал на Сахалин, и опросил, из какого они селения. Сказали, что приехали из Агнево, расположенного южнее Александровска. Я поинтересовался, как далеко находится это селение и какие еще селения расположены к югу от Александровска. Они ответили, что Агнево находится примерно в сорока километрах от Александровска и что южнее его находятся еще два селения — Наганай и Пиляво. Кроме то-то, немного выше порта по речке Александровке некогда стояло нивхское селение по названию Руив"о, т. е. селение, стоящее на берегу речки Руи, которую русские называют Александровкой.

Нивхи оказались общительными. Один из них, старик Форун, сказал, что нивхи рода Руивн", жившие в этой деревне, были очень храбрыми — только им одним удавалось убить ормиг"ис паин тьхыф — «медведя, обмазанного глиной». Меня заинтересовало, что это за медведь. Тогда Форун рассказал мне следующее.

У обмазанного глиной медведя шерсти совершенно не было видно. Глина толстым слоем покрывала медведя целиком — и лапы и голову. Восемь поколений назад нивхи рода Руивн" в последний раз убили такого медведя. Не всякий член этого рода был способен на это. Убить его могли только шесть братьев, родившиеся от одних отца и матери, при условии, что последние два брата рождались близнецами. Лишь они отваживались идти на такого медведя. В тот год, когда братья собрались сразиться с ним, они рыбы не ловили и юколы не сушили, надеясь на мясо и жир медведя. Это они делали для того, чтобы разозлить медведя, так как он знал, что они пойдут сразиться с ним. В год похода на него братья заготавливали в тайге дрова. Каждый рубил их отдельно и не складывал в поленницы, а устанавливал стоймя. И это называлось у нивхов те. Таких те заготовили шесть. Когда братья отправились на охоту, то взяли с собой человека из рода зятьев — предпочтительно берут сына сестры отца. Придя на место, каждый брат раскладывал из заготовленной им кучи дров костер. Костры располагались друг за другом: костер самого старшего брата разжигался в месте, наиболее близком к горе, а младших — в месте, наиболее отдаленном от нее. Невдалеке от каждого костра   складывались кучи березовой коры, заготовленной ранее. Еще братья валили деревья и делали из них пешни, а из березовой коры сшивали чуманы (ведерца) для воды.

Вскоре после того, как охотники уходили на охоту, их сестры, остававшиеся в деревне,  начинали  «музицировать», ударяя палочками   по подвешенному   бревну, и кричать при этом:  «О, сало толщиною в длину голени будем есть! Ох, как приятно!». Это они делали для того, чтобы разозлить медведя, обмазанного глиной, у которого толщина сала была равна длине голени, и заставить его пойти  сразиться с   их   братьями.   Тогда   к братьям  начинали прибегать посланцы  медведя, обмазанного глиной: утки, всякие птички, лисицы, соболи. Каждого из этих посланцев братья колотили  и   гнали обратно, говоря: «Своего хозяина пришли!». Звери уходили к медведю, обмазанному глиной, и жаловались на них. Тогда медведь, обмазанный глиной, послал против нивхов злого духа халофинт. От его  страшного  крика люди падали мертвыми. Но и он ничего не мог поделать с этими братьями. Они не пугались его крика, смеялись над ним и вынудили его уйти ни с чем. Лишь тогда отправлялся к ним сам медведь, обмазанный глиной. Он был велик, могуч и страшен. Убить братьев он мог только в том случае, если погасит их костры. Огня он не боялся, так как весь был в глине. Бросаясь на костры, он их гасил, поскольку его броня была непроницаемой для огня. Потушив один костер, он бросался на второй, третий и т. д.  В это время   зять, взятый  братьями, лил медведю в глаза воду, чтобы тот ничего не видел. Лил он ее и на спину, а нивхи разбивали размокшую на медведе глину пешнями.  Потом приготовленной   корой быстро разжигали потушенные медведем костры. Таким образом, когда медведь тушил последний костер, ему снова приходилось бросаться тушить вновь зажженные костры. Нивхи же в это время продолжали долбить на нем глину и, когда освобождали от нее один кусок кожи, убивали медведя копьем.

В течение трех лет через каждые шесть дней убивали эти братья по одному такому медведю и после этого отдыхали три года. В годы охоты на такого медведя нивхам рода Руивн" сопутствовала удача.

Пять поколений назад снова родились такие братья, но они не пошли охотиться на этого медведя.

— Вот с тех пор,— сказал Форун,— удача оставила нивхов рода Руивн", и их род стал вымирать. Когда снова родятся такие братья, они обязательно пойдут охотиться на медведя, обмазанного глиной. В древнее время подобные братья рождались через каждые три |поколения. Увидеть медведя, обмазанного глиной, ни кому, кроме них, не удавалось.

Образ медведя, обмазанного глиной, удивил меня. Если бы люди, знавшие бронзу или железо, создавали эту легенду, то они наделили бы этого медведя металлическими когтями и зубами, а возможно, и металлической шкурой. Но, как явствует из легенды, люди, создавшие ее, не в силах были вообразить более крепкий панцирь, чем глиняный. Значит, они не знали еще металла. Следовательно, этот образ мог быть создан людьми, не знавшими металла, — людьми неолита.

— А кто же обмазывал медведя глиной? — спросил я Форуна.— Может быть, он рождался таким?

— Нет, — ответил он,— такой медведь сам ложился в мокрую глину и вываливался в ней. Потом он обсушивался, а затем снова лез в жидкую глину. Так он поступал до тех пор, пока на нем не образовывался глиняный панцирь нужной толщины. На Амуре нивхи из селения Вайды пошли раз охотиться на медведя, обмазанного глиной, так он их всех убил. Только люди рода Руивн" могли его убить.

— А есть ли еще люди этого рода на Сахалине? — спросил я Форуна.

— Есть. Они в Агнево, Найнае, Пиляво живут. Я сам и они, — он показал головой в сторону двух других сидящих нивхов, — тоже Руивн". Давно какая-то болезнь среди нивхов была. Тогда нивхи рода Руивн" из селения Пиляво на две лодки сели, на север уехали и за селением Тамлаво (в Рыбновском районе) поселились. Там еще должны нивхи этого рода жить.

— Вон видишь,— продолжал Форун, показывая в сторону мыса Жонкиер, — там на горе нивхинка рода Руивн" окаменела. Древние нивхи нашего рода сказывали, что давным-давно вон там, — он показал мне в сторону моря,— кита выбросило. Когда отлив начался, он лежащим на отмели оказался. Тогда три нивха из рода Руивн", братья этой нивхинки, медведя к киту поведи, чтобы покормить. В это время из селения Руив"о по склону горы их сестра шла. Она беременная была, а в руках ребенка несла. Когда она в сторону моря посмотрела и братьев с медведем увидела, то все они окаменели и она сама тоже. Вон видишь, три скалы из моря торчат,— он показал мне на скалы, носящие по-русски название Три брата,— это три нивха. Впереди них ближе к морю длинные камни лежат — это кит. А ближе к берегу перед ними большой камень лежит — это медведь. А вон там, — он показал мне на каменистый склон горы выше мыса Жонкиер, — нивхинка стоит.

Я пытался увидеть этот камень среди других, но это мне не удалось.

В легенде, рассказанной Форуном, скалы, которые видишь первыми во время приближения к порту Алек-сандровску, начали жить иной жизнью: живой для нивхов, а для меня — в образах каменного века. От их рассказов веяло этим веком, и я понял, что мне необходимо глубоко погрузиться в него, чтобы постичь мировоззрение и жизнь этих людей.

— Приезжай к нам в Агнево. Мы много еще тебе расскажем,— сказал Форун.

Спросил старика, когда они поедут обратно. Форун сказал, что они уже готовы к отъезду. Тогда я попросил их взять меня с собой, если у них найдется в лодке место. Они согласились.

Обегав в школу за некоторыми вещами, я вернулся обратно, и вскоре мы уже вышли в море. Это была моя первая поездка по морю вдоль берегов Сахалина.День был безветренный, солнечный, плыть в лодке было приятно. Две пары весел быстро мчали лодку по направлению к мысу Жонкиер. Вспомнив совет Л. Я. Штернберга[54] изучать топонимику, попросил Форуна называть мне места, мимо которых мы будем проплывать. Захотелось сравнить знания нивхов о небе и о земле.

Форун начал говорить.

— Река Александровка по-нивхски — Руи. Что это за слово, мы не знаем. За ней идет н"айк"икрн"аю — ручеек, где щенят привязывали; потом ч'уръён'аю — ручеек, где есть перекат, водопад; ухваран"кшы — мыс, на нос похожий; п'алилё н"аю — распадок, где речка течет, на которой спорили два нивха, кому здесь петли на соболя ставить. Один говорил: «Я буду ставить!» Другой тоже говорил: «Я буду ставить!» Вот потому так и назвали это место от слова п'алнт — «спорить». Дальше идет хойндя — место, где крыжовник растет; хойндяхшы — мыс Жонкиер; хэмкс чт это за слово, мы не понимаем; туг"рваски — тут шел муж с женой. Жена шла впереди и несла ребенка. Она шла и качалась. Муж спросил: «Почему ты качаешься?». Она ответила: «Не вижу камней». А по дороге были камни. Вот и назвали так это место от слова туг"ртуг"рнт — «качаться в стороны».

Когда лодка обогнула мыс Жонкиер и поплыла к югу вдоль берега, я будто увидел иной Сахалин. За этим мысом шли высокие скалистые берега, склоны были покрыты зеленью различного тона — от светло-зеленого до темно-зеленого. Море было так спокойно, что казалось, будто вода налита в какую-то огромную чашу. Да и по цвету оно было как разбавленное молоко. А утки на ней казались черньши. В одном месте мы плыли по светло-зеленой волшебно-прозрачной воде. Далеко в глубине было видно каменистое дно, а у темных окал, отвесно опускавшихся в море, вода казалась темно-зеленой. Весь этот чудесный мир был залит ярким солнцем и оттого, что я впервые плыл по морю в лодке вместе с нивхами, на душе было радостно.

Продолжая свой рассказ, Форун показал мне на огромный камень или скалу на берегу:

— Вот видишь этот камень на берегу. Мы его тянд-раф называем. Он похож на большой зимник, в котором нивхи на Амуре живут. За ним место есть — Ныркин милкау мыф — место, где нивх Ныркин голос черта услышал, а еще дальше скалистое место, которое мы называем наг"ривитыф — место, где повешена шкура. Об этом месте рассказывают так.

Давным-давно в роде Руивн" могучие люди только рождались. Как-то один из рода Руивн" трусливым был. Однажды он со стороны мыса Пэсрихшы (Октябрьского мыса.— Е. К.), который вон там виден, к ручью студеную воду попить пошел. Попив воды, он какой-то голос услышал. Испугался, спрятался; к своим сородичам придя, сказал: «Голос злого духа (черта.— Е. К.) я слышал». Тогда его товарищи, свое оружие взяв, черта искать пошли. И что же... там медведица со своим маленьким детенышем играла. Нивхи ее убили. Потом шкуру взяли, на склон горы сушить положили. Тогда эта шкура в камень обратилась, чтобы стать преданием о трусе. Это место и называется наг'ривитыф. Мы теперь когда там ходим, видим: на склоне горы, правда, будто шкура сушится. Того трусливого нивха имя — Ныркин. По его имени это место и назвали.

Дальше идет, — продолжал Форун, — паг.ъюг"ф — мысочек, который будто осел в море. Потом пурвысн"и — маленькая речка, на берег которой разный мусор выносит. Потом н"этьрн"и —Глухая речка. О названии ее есть такой рассказ.

Шли два нивха. Дошли до речки и стали раздеваться, чтобы ее перейти. Тот, кто перешел речку, был глуховат, а тот, который еще ее не перешел, спросил первого: «Ты что, уже одеваешься?» Первый не расслышал и сказал «А?». Вот потому и назвали эту речку Глухой. Теперь ее называют Каменная речка.

Дальше, — продолжал Форун,— место идет, которое мы называем хиулаф — берлога. Давно-давно нивхи рода Руивн" след медведя нашли и по нему пошли. Когда они до того мыса дошли, след оборвался. Они поняли, что внизу берлога. Один из них, плохой по своему характеру нивх, сказал, что он спустится вниз к берлоге. Товарищи обвязали его ремнем и спустили вниз. Потом они бросили ремень и ушли — там его оставили.

Придя в селение Руив"о, они жене этого человека сказали, что с ее мужем несчастье приключилось — полез в берлогу и пропал.

Жена того нивха взяла оленя и поехала. Около реки н"этьрн"и она оленя бросила и он в камень превратился— тлан"ибах" — олень-камень. Сама она пошла пешком, но до берлоги у мыса пэсрихшы (мыс Октябрьский.— Е. К.) не дойдя, она окаменела. Окаменевшие олень и женщина лет семь назад пропали, но берлога еще осталась, ее можно посмотреть.

И вот уже камни, скалы и реки Сахалина начали оживать и жить неведомой мне жизнью. Если из бесчисленного количества звезд нивхи выделили не больше десятка и наименовали их, то на земле каждый приметный объект имеет у них свое обозначение и со многими из них связаны легенды.

Наконец к вечеру мы стали подплывать к селению Агнево. Встретить нас вышло несколько нивхов.

Остановился я в летнем жилище Форуна такого же типа, как и жилище Чурки.

19 июня. В то время как мы с Форуном завтракали, в его жилище стали заходить нивхи, заинтересованные приездом незнакомого человека. Форун, знавший с моих слов, зачем я приехал на Сахалин, рассказал им об этом.

Видя, что нивхи непрочь поговорить со мной, решил использовать их приход для дальнейшего выяснения их географических знаний. Они так хорошо начали раскрываться во время поездки в Агнево, что было бы нелепо прерывать начатую тему.

Из топонимических терминов, записанных от Форуна, нетрудно было выделить названия таких общих географических понятий как река, лог, мыс. Захотелось выяснить, какие другие названия употребляются нивхами для обозначения общих особенностей ландшафта, рельефа. Беседа на эту тему была оживленной и интересной. В результате коллективной помощи нивхов смог установить, что в их языке имеется большое количество слов для обозначения особенностей ландшафта. Классифицировал эти слова на две группы.

В первую группу вошли географические термины, употребляемые нивхами для обозначения особенностей водных бассейнов—моря, реки, озера: к'эрк"н" — «море»; т'ару — «залив» (так называются заливы на Охотском побережье Сахалина); тв"ах — «пролив»; н"алу —«бухта» ч'у — «фарватер»; ту — «озеро»; ч'атьф— «озеро» (в языке нивхов Тыми); ньы — крайняя точка в овале озера, противоположная стороне, откуда берет начало устье реки; и — «река»; ими — «исток реки»; иамх — устье реки при ее впадении в озеро или залив (на Охотском побережье); ишв"ах — устье реки при ее впадении в море; плый — основная река; мэха — «приток реки»; маск"и —«маленькая речка»; н"аю — «ручеек» (также «лог»); т'айг"ур — яма в реке, где рыба останавливается на отдых; ч'ур — «перекат на реке»; пур —«нанос леса на перекате»; н"аслаф — «мелкое место в реке»; вэулаф — «глубокое место в реке»; к″ор — «крутое дно»; к″орн"ард — «обрывистое дно»; тор — «отмель»; сайриф—«водное пространство среди морских льдин»; нен" — скалы в море с острой вершиной; мосьр — круглые скалы в море.

Ко второй группе я отнес географические термины, употребляемые нивхами для обозначения особенностей суши — береговой линии, поверхности земли, гор, леса: к'"омр — «песчаная коса»; к'имбг"и, к'ибг"и — конец косы, расположенный вверх по течению; амбг″и, абг"и — конец косы, расположенный вниз по течению; хэн"гви — берег, о который ударяется течение; расположен напротив косы и круто опускается в реку; хурк — часть берега, охваченная изгибом реки; ыркыр —- «берег с крутым обрывом»; ч'улриф —- «крутизна берега», «обрывистость берега»; пан"нь — горка, спускающаяся к реке крутым обрывом; к'"ормолод — отвесный спуск горы в реку или в море; к'шы — «скалистый мыс на море»; паг"р — пологий мыс, выходящий на залив; мэлг″уф — сырая часть морского берега, заливаемая приливом; к"он"г:олар — берег, поросший травой к"он″г:он" и возвышающийся над песчаной частью берега; пхотуф — «берег, покрытый лесом»; пырынт — «равнина»; пуир — «возвышенность»; пал — «гора»; хыт — «склон горы»; ч'ир — «пологий холм»; халу — «сырая поляна»; пльыф—«сухая поляна»; тай — «марь», «тундра»; вог"дён"р — «кочки на тундре»; пупх — «песчаные бугорки»; пхи — «лес»; х.уру — «редкий лес»; нонгспуг"лаф— «чаща из молодых деревьев»; чх"арнег.нег.оф — «редкий лес»; ч'хах — два клинообразных лесных выступа, сближающихся друг с другом на тундре.

Прислушиваясь к разговорам нивхов, которые они вели вокруг меня, пока я записывал и систематизировал эти слова, обратил внимание на то, что они употребляют еще особые слова для обозначения различных направлений движения и мест, расположенных в указанных направлениях. Ознакомившись с ними, понял следующее.

Поскольку север Сахалина нивхи называют к'эк"р, юг — к"ок"р, восток — к'эн"марф (место восхода солнца), запад — к'эн'кутьф (место падения солнца), мне раньше казалось, что нивхи подобно нам ориентируются по странам света. Однако сегодня убедился, что термины к'эк"р и к"ок"р никакого отношения не имеют ни к северу, ни к югу. Основой же ориентации нивхов в пространстве служат реки, на берегах которых они живут. При этом совершенно не важно, текут ли эти реки на север, юг, восток или запад.

Для ознакомления с ориентацией нивхов в пространстве важен учет таких направлений: вверх по течению реки; вниз по течению реки; из леса к берегу реки, с вершины горы к ее основанию, сверху вниз; с водной поверхности (моря, озера, реки) к берегу, а с берега в глубь суши (в лес, к горе); с берега на водную поверхность (моря, озера, залива, реки) и на противоположный берег; вверх над головой, снизу вверх.

Материал, записанный сегодня от нивхов, показывает, что они обладают блестящим знанием своей территории. В городах мы привыкли к районам, улицам, номерам домов и номерам квартир, которые дают нам возможность безошибочно найти разыскиваемое место или лицо. Однако в море, прилегающем к берегам Сахалина, в реках, текущих со склонов его гор, в лесах, расположенных на нем, нет ни районов, ни улиц, ни домов, и тем не менее каждый нивх блестяще ориентируется на территории, прилегающей к его селению, на многие десятки километров, потому что каждый приметный пункт на ней имеет свое название, по которому он его безошибочно обнаружит. Больше всего я удивился, когда узнал, что во время охоты на тюленей во льдах охотники могут договориться о встрече лодки с лодкой в определенном месте на море, расположенном на одной линии относительно какого-либо места, находящегося на берегу. Так, например, абусьпг"иухыты обозначает встречу лодок в море, на месте, находящемся напротив абусыг на берегу. Разве такое обозначение места встречи на море не замечательно?

На основе фактов, собранных сегодня, можно сделать некоторые предварительные выводы.

1. Нивхи плохо знают все то, что отдалено от них. Но то, что близко к ним, что жизненно важно для них, они знают прекрасно. Поэтому неба нивхи не знают, но землю они знают великолепно, и это знание обусловлено потребностями их хозяйственной деятельности — рыболовством, морской охотой, лесной охотой, собирательством.

2. Основой ориентации нивхов в пространстве служат не страны света (учитываемые ими при обозначении ветров), а течения рек. Видимо, нивхи — исконно речные обитатели и на побережье моря вышли относительно недавно. Заселяя Сахалин с севера на  юг, они назвали северное направление на острове к'эк"р, словно это было верховье реки, а южное направление они назвали к"ок"р, словно двигались с вершины горы к ее основанию.

3. Выделение и обозначение всех мельчайших особенностей ландшафта и рельефа свидетельствует о том, что аналитические способности нивхов абсолютно ни в чем не уступают интеллектуальным способностям цивилизованных народов.

Вечером в жилище Форуна пришло несколько нивхов, заинтересовавшихся беседами со мной. Решил использовать их приход и выяснить, знают ли они что-либо об истории земли.

— Слышал я,— сказал Форун,— что раньше одно море только было. Потом шторм стал, волны большие были. Волны застыли, и так земля стала. В хребтах Мгачи кости кита есть. Я думаю, наверное, вместе с водой они застыли. Кто их туда таскать будет?

— В горах и в верховьях рек иногда раковины находят, которые бывают на берегу моря, —- дополнил его Гунач.— А кто их туда таскал?

И сам ответил на свой вопрос:

— Однако все раньше море было!

Значит, нивхи способны к верным наблюдениям и правильным выводам, когда обстоятельства представляют им для этого соответствующие условия.

Вспомним, что нивхи говорили Л. Я. Штернбергу, будто бы Сахалин — это живое существо. Тогда я решил спросить Форуна, что такое Сахалин, и он мне ответил:

— Сахалин — это н"а — зверь. Его голова мифтён"к"р (букв.: «земли голова». — Е. К.) лежит на севере (кэк"рэрк"н" — букв.: «в верхней стороне». — Е. К.), а ноги миф н"атьх (букв.: «земли ноги».—Е. К.)—на юге. Лес на нем — это все равно как его шерсть, а мы, люди, все равно как вши в его шерсти.

Подумав немного, Форун продолжал:

— Бывает, что он начинает шевелиться. Это мы говорим миф п'эньин"аунт — земля себя пошевелила. В это время иногда слышен гул — лын". Может быть, ему надоедает лежать, а может быть, потому что людей на Сахалине много стало. Всякую грязь на него льют. Поэтому он отряхивается, все равно как собака.

Так вот как нивхи объясняют землетрясения!

Слушая Форуна, вспомнил строки Э. Тэйлора о том, что в Полинезии по верованию тонганов Мауи держит землю на своем распростертом теле, и когда он ворочается, желая принять более удобное положение, происходит землетрясение, вследствие чего народ кричит и бьет землю палками, чтобы заставить его лежать спокойно.

Было поздно, когда мы закончили беседу. Давно уже пора было спать. Нивхи ушли.

20 июня. Собранные факты не дают мне покоя. Как-то не могу их осмыслить. С одной стороны, у нивухов выявляются блестящие знания поверхности Земли. С другой стороны, Сахалин — животное, и землетрясения вызываются тем, что оно меняет положение, когда ему надоедает лежать. Как объяснить это несоответствие?

Что же могли постичь в мастерской  природы люди, руки которых были вооружены только каменными орудиями? А ведь предки нивхов, передавшие современным нивхам эти представления, обладали только техникой камня!

Опыт и знание находятся в прямой зависимости друг от друга. Объем же опыта и его глубина зависят от уровня техники и обмена народов опытом. Технические достижения людей направляют их интеллектуальные способности в глубь познания природы. Однако техника каменного века положила предел познавательным способностям людей. Их мозг был еще не в состоянии создать вспомогательные средства познания в виде микроскопов, телескопов, биологических, химических и физических лабораторий. Но тем не менее это был мозг, могучий человеческий мозг, который жаждал знания, и в этой жажде он смог вырваться из каменного плена- только в область воображения. Тут техника веков камня не могла создать ему преград для фантазии, тут при всем ограниченном опыте интеллектуальные способности людей будто вырвались в безграничность. Мозг людей каменного века при помощи слов тоже вбирал в себя и землю, и небо, и звезды, и вселенную, и всему этому он дал свое, истинно человеческое объяснение. Ведь только мозг животных ничего не в состоянии объяснить, а люди каменного века все объясняли, и их мифы — это их подлинная гордость.

Казалось бы, люди каменного века, ютившиеся в пещерах, одетые в звериные шкуры, были сами близки к зверям и ничего, кроме куска сырого мяса, не желали. Но в том-то и состоит величайшая загадка человечества, что ему, начиная с первых его шагов на Земле, всегда было нужно еще что-то, кроме еды. Вот и людям каменного века, оказывается, нужно было еще знать: «что?», «как?», «зачем?» и «почему?». Если бы их не интересовало это, они не оставили бы нам своих мифов, в которых отражена их попытка осмыслить сущее.

Но как, каким путем они осмысляли его?

Будто угадывая мои мысли, Форун стал задавать мне вопросы. Его интересовало, верно ли будто в городах дома сделаны из камня и поставлены друг на друга. Сказал ему, что это правда, и вдобавок сообщил, что у нас есть такие большие многоэтажные дома, что в нескольких таких домах могут уместиться все сахалинские и амурские нивхи, число которых, вероятно, не превышает четырех тысяч человек. Форун был удивлен рассказанным, и я стал бояться, как бы мне не потерять его доверия. Не сказал ли я ему этой правдой того, что ему трудно себе представить. К счастью, этого не произошло, и он стал говорить снова.

— Правда ли,—спросил он меня,—что люди в городах ездят на парквинт'у?

Я был озадачен его вопросом, так как не мог понять, о чем он меня спрашивает. Я подумал было, что он имеет в виду какие-то сани, так как нивхское слово т'у означает «нарта».

— Нет,— сказал Форун.— Когда русские пришли на Сахалин, мы первый раз увидели телегу — мурн"т'у, а теперь, говорят, что в городах есть телеги, которые сами ходят, без лошади, — парквинт'у.

Тут я понял, что Форун имел в виду автомобиль, и сказал ему, что действительно теперь люди в городах ездят на парквинт'у. Но до чего же интересными показались мне слова, которые я услышал от него! При его помощи этимологизировал их.

1) Т'у означает «нарта», мурн" — «лошадь», мурнт'у — «телега» («лошадиная нарта»); 2) т'у — «нарта», парк — «сам», винт — «ходить», парквинт'у — автомобиль» (букв.: «самоходящая нарта»).

Я задумался. Вот находка! Ведь эта этимология наглядно указывает на движение познающей человеческой мысли от известного к неизвестному. Нивхам в их опыте была дана «нарта». Но вот в их поле зрения впервые попала телега. Они увидели, что в нее запряжены не собаки, а лошадь, и что при помощи телеги люди передвигаются так же, как они на нартах. Они поняли, что телега у русских выполняет ту же роль, что у них нарта, и поэтому назвали ее «нарта». Отличается же она от их нарты лишь тем, что в нее впрягают лошадь. В связи с этим они и назвали ее — «лошадиная нарта». Отсюда же понятно и движение их мысли, лежащее в основе того, что автомобиль они назвали «самоходящая нарта».

Эти факты подсказывают очень важный вывод. В основе осмысления того, что людям еще не известно из их непосредственного опыта, лежит процесс сравнения с тем, что им уже известно из их опыта. Значит, сравнение предмета с предметом, явления с явлением для нивхов, как и для всех людей, — одно из важнейших средств познания, позволяющее сближать сходное и разграничивать несходное. Но пытаясь на основании своей ограниченной практики постичь то, что им не было дано еще в их опыте, они, с нашей точки зрения, нередко впадали в заблуждение. Ведь автомобиль —это все же не нарта, в которую впрягают собак.

Если современные нивхи и народы, находящиеся на аналогичной с ними ступени культурного развития, допускают ошибочные умозаключения, в основе которых лежит их небольшой опыт, то совершенно естественно, что на более древних ступенях человеческого развития ошибочных умозаключений по поводу всего, что не входило в сферу их непосредственного опыта, было еще больше.

Прорезывающийся разум людей каменного века мог осмыслять природу, лишь двигаясь по пути от известного к неизвестному. Чисто поверхностные признаки близкого неизбежно переносились ими на далекое, неизвестное. Поэтому-то предками нивхов  молния  была  отождествлена с птицей, мечущейся в небе; красный цвет планеты Марс, который они все же отметили, дал им повод сравнить ее с лисой, а на солнце они своим воображением поселили собак, которые пожирают его в момент затмения. И в самом деле, с чего же оно станет «умирать», если бы его не ели собаки, если бы кто-то не стал причинять ему зло? И предки нивхов и предки североамериканских индейцев не оставались безучастными к этому грозному космическому явлению. Они истошно вопили, они стучали разными предметами (а когда появилось железо, то и железом о железо), чтобы отогнать зло от светила, без которого нельзя жить.

На первых порах осмысления явлений природы, находившихся вне непосредственного человеческого опыта, поверхностные аналогии были единственным путем ее достижения. Сахалин во время землетрясений трясется. Разве это явление не говорит о том, что он живое существо? Разве неживое существо может трястись? Объяснив шевеление Сахалина во время землетрясений явлениями, наблюдаемыми ими у животных, древние нивхи потом определили, где находится его «голова», а где— «хвост». Признание Сахалина колоссальным зверем, с нашей точки зрения, является абсурдом, заблуждением. Но как иначе могли отдаленнейшие предки нивхов, жившие в условиях каменного века, объяснить причину его шевелений? Как?

Заблуждения людей каменного века — это не свойство их интеллекта, а неизбежное временное историческое преходящее явление, возникшее на пути движения человечества вследствие неразвитости его орудий воздействия на природу, недостаточности его опыта.

21 июня. Невероятно трудно проникнуть в историю развития древнейших представлений людей о природе. Изобретение письма произошло недавно — всего пять-шесть тысяч лет назад. Однако до этого в течение сотен тысяч лет жили люди, которые не могли записать свои мысли и рассказать своим потомкам, о чем они думали. Сотни тысяч лет! Как трудно охватить их умом. За это время люди освоили землю. Они заселили Юг и победили Север, усеяв весь земной шар своими костями. За каждой побелевшей от времени костью человека, выкапываемой из земли, скрыты чувства, мысли, радости и страдания. Как же в древнейшие времена люди познавали мир? Какими путями они шли при этом? Известно, что акт ощущения предшествует акту   сознания.   Если перенести эту истину в план истории, то надо предположить, что мироощущение у древнейших людей должно было    предшествовать   мироосознанию. Ежедневно и ежеминутно в течение многих тысячелетий наши отдаленные предки видели, что солнце, луна и тучи движутся по небу, что молния сверкает в небе, что почка превращается в лист, икринка — в малька, куколка — в бабочку. Ведь люди все это подмечали, и все это рассказывало им о процессах, протекающих в природе. Что же удивительного  в  том,   что .на   смену  векам   ощущения природы пришло и осознание ее в   процессах .жизни, и "вечных превращениях?  Но если мир   осознавался   живым, то естественно, что эта жизнь могла представляться людям только в тех формах, которые они наблюдали вокруг себя, — в формах животных, людей, птиц, рыб, пресмыкающихся. Поэтому-то все в  мировоззрении людей каменного века оказалось персонифицированным.

Внезапно мысли мои были прерваны — дверь в жилище Форуна отворилась. Какой-то парнишка что-то крикнул Форуну и убежал. Форун вскочил и, бросив на ходу: «Косатки плывут», — побежал на берег. Я следом за ним. На берегу уже были нивхи, нивхинки, и Форун на ходу стал бранить женщин за то, что они вышли на берег.

Косатки плыли вдалеке. Разглядеть их я не мог, но зато видел выбрасываемого из воды огромного дельфина-белуху. Было видно, что белуху будто кто-то подбрасывает и она, перекатываясь через что-то и показывая свое светлое брюхо, исчезает и снова появляется над водой.

Когда косатки проплыли, я спросил Форуна, почему он бранил женщин. Он ответил:

— Когда косатки проплывают, молодым женщинам не надо на них смотреть. Косатки сердятся, смущаются и тогда нивхам ничего не посылают. Если женщины не мешают, нивхи быстро делают экнау («просящее инау».— Е. К.)[55], выходят к берегу моря, бросают его в воду и просят: «Пожалуйста, тюленя дай». Тогда косатка ни за что не откажет и непременно выбросит на берег — тюленя  ли, дельфина  ли,  кита ли. Если не целого, то хоть половину или кусок кита, но непременно выбросит.

Если древние нивхи, когда в лодке по морю плыли, косаток видели, они бросали в воду рукоятку ножа, кусочек кремня или трута и просили: «Пожалуйста, тюленя дай!». Тогда косатка прямо около лодки живого тюленя целиком выбрасывала, и нивхи сразу же его гарпуном убивали ,и себе забирали. Настоящий хозяин косатки — это маленькая косатка. Она человек. Большие косатки, идущие сзади,— это их лодки. Идя сзади, они подбирают все то, что косатки убьют впереди.

Интересную легенду о косатках услышал я и от Шызн"ыуна.

— Давным-давно древние люди думали, что косатка — животное. Они ее словом «хозяин» тогда не называли. Но через какое-то время древние нивхи стали говорить, что косатка — это человек. Вот как это случилось.

Однажды один человек по берегу моря шел. Вдруг на берегу людей полно увидел. Все в белую одежду одеты: и рубашки, и трусы, и наколенники, и обувь — все белое. Наблюдая за ними, увидел—люди ему неведомы. Потому к ним шел подкрадываясь. Подойдя поближе, услышал, что они по-нивхски говорят, увидел, что они играют: в длину прыгают, в высоту к поднимаемому вверх ремню прыгают, через веревку, которую вертят, прыгают, борются. Все их игры подобны нивхским играм. Но откуда эти люди? Тогда с берега он к ним спускаться стал. Когда близко подошел, один из них его увидел, к морю быстро побежал и в него вошел. Его товарищи следом за ним побежали. Войдя в море, они нырнули. Потом недалеко от берега вынырнули, в косаток превратись. Одни лишь косатки во множестве в море вынырнули.

Тогда он к месту их игры пошел. Там одна сабля лежала. Он эту саблю взял.

Косатки то вглубь ныряли, то наружу выскакивали— у них у всех на спине были плавники. Лишь у одной косатки плавника не было. Она то пыряла, то из моря выпрыгивала и неотступно следом за нивхом плыла.

Все косатки в море уплыли, но косатка без плавника не уплывала. Когда этот человек к своему селению пришел, косатка вместе с ним к нивхскому селению приплыла. Уплывать не хочет. Целых три дня возле селения она находилась. Тогда нивхи стали говорить: «Беда! Мы нивхи в море ходим. Если мы эту саблю возьмем, принесет ли это нам добро? Не лучше ли эту саблю снести в море? Не лучше ли инау (ритуальные стружки — Е. К.) сделать и шелк у самого края моря повесить? Если со своим счастьем на примирение пойти, это лишь хорошо будет». Так они говорили.

Тогда они шелковую материю на берег снесли, у самого края моря развесили. Инау сделав, море кормили. Саблю в море кинули. После того косатка с брызгами из моря выпрыгнула, а потом уже с плавником на спине в море уплыла.

С того времени до сих пор нивхи их ызн" — «хозяевами» называть стали. Их плавник саблей считать стали.

Не так давно косатки кита убили. Тогда нивхи, различные прутья нарубив, с ними к косаткам на лодке поехали. Подъехав к ним, они сначала сказали: «К вам пришли. Специально для того, чтобы с вами поиграть». — «А в море как играть?» — «На лодках давайте состязаться». Вот нивхи друг другу стали кричать: «Сильнее! Сильнее!»,— и так повторяя, гребли. «Ох-ох! Ох-ох!»,—крича, гребли. Тогда косатки тоже вместе с нивхами состязаться стали. К нивхским лодкам подплыли. Нивхи подумали, было, что они плавниками лодки ударят, но косатки возле самых лодок боком повернулись и мимо них проплыли. Так косатки вместе с нивхами играли. Потом все играть закончили. Отдыхали.

Тогда нивхи сказали: «А ну-ка, вы большую добычу взяли. Мы этому радуемся. Вот мы вас просить в море выехали». Так сказав, они разные прутья в море кидать стали. Когда много прутьев в море погружаться стало, то множество большущих кусков китового сала из моря на поверхность всплыло и плавать по нему стало.

Тогда нивхи их взяли и свои лодки полностью нагрузили. Потом нивхи опять косаток кормили (букв.: «им прутья кидали».— Е. К). Отсюда нивхи, в свое селение возвратившись, вес сало между односельчанами поделив, ели. С предосторожностями, без грубого обращения ели.

Так древние нивхи поняли, что косатки — это морские люди.

Древние люди рассказывали, что небольшие косатки большим косяком плывут. Вместе с ними три большие косатки плывут. Это их лодки (лодки косаток.— Е. К.) —так говорят. С маленьким косяком косаток одна ли, две ли большие лодки вместе плывут. Когда они зверя убивают и на куски его режут, то больших косаток заставляют эти куски глотать, а потом их куда-то с собой уводят. Где их селение, нивхи не знают.

Давным-давно такая большая косатка мертвая к берегу пристала. Нивхи ее нашли, разрезали. Ее брюхо пустое, как дупло, было. Ничего, ничего в нем не было. Уголь и пепел лишь там были. Так нивхи узнали, что эта большая косатка — их лодка.

Не так давно, в Лунском заливе (на Охотском берегу Сахалина — Е. К.) одну такую косатку, на берег выброшенную, увидели. Действительно, нутро ее пустое было — уголь и пепел лишь там находились. Тогда старики сказали: «Когда их лодка становится старой и их добычу глотает, сало в ней таять (портиться) начинает. Тогда они свою лодку начинают ненавидеть. Они ее бросают, и ее к берегу приносит».

Какая любопытная легенда! Однако как же случилось, что предки нивхов отождествили морского хищника — косатку, с человеком, что они стали представлять мир по образу своему и подобию? Это произошло, конечно, стихийно. Люди, только начинавшие осознавать мир, оказались как бы в центре вселенной и совершенно неизбежно стали наделять ее всеми свойствами, которые были присущи им самим. Люди — это было то известное, из чего "они исходили в своих суждениях о неизвестном. Иного пути при первых шагах осмысления природы не было и не могло еще быть. Ничто так легко не объяснялось из аналогии с поведением людей, как поступки животных. Поэтому-то у народов, живущих еще в условиях рыболовно-охотничьего быта, почти все животные наделены человеческими свойствами.

Представления нивхов о косатках, записанные мной на материке, в селениях Куль, Варки и Вайда в основном совпадают с теми, что бытовали на Сахалине. Здесь приведен сахалинский вариант. Заодно хотелось бы привести и уточнить мнение моего учителя, Л. Я, Штернберга, об обожествлении косаток. Он писал следующее:

«Не меньше поклонение, чем медведь на суше, вызывает китообразное зубастое морское животное ─ косатка. Казалось бы, что может быть сильнее и страшнее в глазах гиляка, чем кит, это огромное могучее чудовище, плюющее фонтанами, для которого шторм ─  развлечение, у которого каждый позвонок тяжелее самого здорового гиляка? А между тем есть зверь, пред острыми конусообразными зубами которого кит бежит безоглядки, с ревом отчаяания вырасываясь на банки и отмели сахалинского побережья, где айны и гиляки устраивают из него роскошные пиршества. Это ─ косатка. Даже на европейца производит импонирующее впечатление, когда касатка неожиданно появляется близ его лодки, и начинается всеобщее бегство обитателей моря. При виде этого страшного зверя разбегаются, как угорелые, рыбы, тюлени, дельфины, сивучи, и, забыв всякую осторожность, бегут на острогу гиляка. Горе животному, которое попадается ему в зубы: огромного сивуча он разрывает пополам. Но самое ужасное зрелище представляет охота косаток на кита. ″Завидев его, стая косаток разделяется на партии. Младшие пускаются по бокам, стараясь опередить кита. А старшие держатся сзади. Выстроившись таким образом в облаву (с осторожнотью, без шуму, чтобы не испугать кита), они внезапно появляются на поверхности воды, тогда, когда рассчитают, что добыча должна быть в середине составленного ими круга. Тогда со свирепостью набрасываются на кита и начинают рвать его тело большими клочьями и с жадностью проглатывают их. Особенно все на перерыв стараются достать у него язык. Кит при этом поднимает душу раздирающий рев, который слышен за мноого верст. Услышав такой рев, я всегда знал, что где-то по соседству происходит охота косаток на кита.″ Так описывает зоолог Вознесенский это страшное зрелище в Алеутском море, и то же зрелище много раз приходилось наблюдать мне в водах территории гиляков.

И вот это самое чудовище, перед которым дрожат титаны моря, этот tyrannus balaeanum (тиран китов), как его прозвал старинный китовод, Фабрициус, не только никогда не трогает лодки гиляка, но еще является его истинным благодетелем, нагоняя ему млекопитающих и рыбу!

По целым часам гиляк выжидает на своей утлой лодчонке, не появится ли над поверхностью моря голова тюленя, чтобы пустить в него свою длинную осстрогу. Но осторожные тюлени или предпочитают вовсе не являться, или покажутся из под воды, только для того, чтобы ускользнуть самым невероятным образом от направленного удара. Но вот совершенно неожиданно на острогу гиляка начинают бежать, словно насланные кем-то специально тюлени, сивучи, белухи... То появилась косатка, заставившая опбитателей моря бросаться без оглядки во все стороны! ─ Как гильяку после этого не считать это могучее существо, никого не щадящее кроме его одного, и в добавок являющееся кормильцем, посылающим ему всяких зверей морских, как не считать своим богом-благодетелем?»

Из разговоров с нивхами и из их легенд у меня создалось мнение, что они косатку, как и медведя, считают не богом, а им подобному, но более могучему человеческому существу, с которым надо быть в хороших отношениях, в духе взаимного дарения предоставить ему то, чего ему нехватает, и просить у него то, что им нужно. Нивхи не дошли до понятия всемогущего единого бога. Однако образовалось у них на основании сновидений понятие людей-духов, которые способны и на то, на что реальные люди не способны. Поэтому можно у них просить помощи, счастья. Так как терминология этого явления пока отсутствует, простоты ради в дальнейшем и я прибегаю к применению утвердившихся в научной литературе выражений ″бог″, ″обожествление″.

Поскольку старик Форун говорил о том, что косаткам надо бросить экнау — «просящее инау», Шызн"ыун говорил, что им делают инау, я не мог не вспомнить работу Л. Я. Штернберга «Культ инау у племени айну», где Лев Яковлевич этимологизирует айнское слово инау как «язык дерева» и сообщает, что по представлениям айну инау выполняет роль посредника между людьми и духами [27, 622]. Инау у айнов — заструженные палочки разной формы, которые по их верованиям выполняют различные их поручения. Нивхи заимствовали у айнов их деревянных посредников и включили их в свой религиозный культ. На нивхском языке они называются нау. Шызн"ыун говорил, что инау для духов гор и инау для духов воды значительно отличаются друг от друга. Так, на «груди» инау, предназначенного духам гор, делают косые полоски, чтобы медведь шел на человека не напрямик, а сбоку (так легче было сразить), и встреча с ним не была опасна. На «груди» же инау, предназначенного духам воды, делают три прямые полоски, чтобы морской зверь шел на охотника прямо. Шызн"ыун говорил также, что на инау, посылаемом духам воды, делают из стружек голову.

Вечером разговаривал с Форуном об истории селения Агнево. Он говорит, что между селениями Арково и Пиляво живут нивхи только трех родов: Арк"ифин", Руивн" и Крыусп'ин".

Самый древний из них, по словам Форуна, Руивн", так как мужчины других родов брали в нем жен. Следовательно, они пришли позже. Свидетельством того, что род Руивн" пришел сюда раньше двух других, служит еще и то, что он владеет очень большим числом речек, на которых древние нивхи ловили соболей. Так, все речки вокруг селения Пиляво — его владения. Этому роду принадлежат также реки Верхний Ормудан, Нижний Ормудан и Мало-Тымовская. Поскольку промысловые владения рода Руивн" так велики, Форун считает, что этот род — самый древний в этих местах. Откуда пришел род Руивн", Форун не знает. Род Арк"ифин", пришедший позже двух других, владеет лишь одним притоком реки Агнево, который так и называется Арк"и фин"и, т. е. «речка обитателей Арково».

— В древности,— сказал он,— род Руивн" состоял в родстве с каким-то родом айнов, но с кем и как, никто не знает. О роде Руивн" много чего рассказать можно.

Однажды один нивх из рода Руивн" зимой к Руик'шы (мысу Жонкиер. — Е. К.) выходил и напротив него рыбу ловил. Как-то он рыбу ч'аг"лик поймал — по виду она похожа на камбалу, а по вкусу на калугу. На лед ее вытащил, с ней сблизился и ее отпустил. Так он с ней каждый раз поступал, когда вылавливал. Однажды весной один нивх по льду бить тюленя отправился. Среди расщелин во льду он в воде рыбу увидел — она человеческого ребенка держала. Эта рыба ребенка подняла и нивху сказала: «Это ребенок такого-то. Пойди и скажи ему, чтобы он его забрал. Держать его я не могу — здесь мокро». Пошел этот нивх и сказал отцу ребенка: «Вот так и так мол, пойди и ребенка возьми». Пошел нивх ребенка взять. Когда он пришел, рыбы уже не было, а ребенок лежал на льду. Он на мысу шалашик выстроил и туда ребенка отнес. Он в нем четыре дня прожил, а потом ребенка домой понес. По дороге тот закричал. Обратно нивх пошел и снова жить в шалаше стал. По ночам, когда он спал, из моря женщина приходила и грудью ребенка кормила. Он в шалашике еще шесть дней прожил и опять ребенка домой понес, но по дороге ребенок снова заплакал. Тогда он его снова обратно отнес и прожил в шалашике еще десять дней. Затем он ребенка в свое селение унес. В селении ребенок заболел и через недолгое   время   умер. Ребенка  на  самом мысу похоронили, его могилу инау обставили.

Нивхи рода Руивн' рыбу ч'аг"лик не едят — нельзя это. Эту рыбу поймав, они ее обратно в воду бросают. Нивхи других родов эту рыбу едят.

В этой легенде грань между человеком и животным миром как бы стерта, поскольку за рыбой может скрываться человек, в данном случае женщина, с которой даже в образе рыбы можно вступать в физическую связь и иметь от нее ребенка.

Какие неожиданные образы могла породить фантазия людей каменного века! Ведь ничего реального за этим плодом воображения не могло и не может быть.

22 июня. За завтраком Форун спросил:

— А о горе Крыуспал тебе кто-нибудь рассказывал?

Я ответил отрицательно. Тогда он рассказал следующее:

— За нивхским селением Найнай, — может, ты когда-либо поедешь туда, — гора Крыуспал есть. Древние нивхи сказывали, что давным-давно она человеком была — мужчиной рода Крыусп′ин″. У него две жены рода Руивн" было. Они на одной речке жили. У них мальчик был. Он к реке поиграть спустился. В это самое время обе жены Крыуса растительную еду готовить пошли. За своим ребенком не наблюдали, а он в реку полез и утонул. Их муж своего ребенка не нашел, потому что тот утонул. Потом, когда жены пришли, они своего мужа за то бранили, что их ребенок утонул. Тогда одна жена,  рассердившись,   отделилась от него и ушла. К селению Сакран (к югу)   ушла. Там  поселилась и окаменела. Другая его жена отделилась от него и в сторону нашего  селения Агнево пошла. Она пришла к бухте и там поселилась. Там она родила и окаменела. Так своего ребенка в объятиях держа, она стоит. Эта  гора  называется Н"алувал. И действительно, она детеныша будто обнимая стоит.  Вместе с ней окаменели ее вещи. Они лежат за речкой Ах"зн"и (Башмакина речка). Она совсем недалеко от нас по дороге к Найнаю течет. Мы могли бы с тобой туда сходить и посмотреть. Имеется там в"аульсиф— место, где сабля лежит, а над ним трухулъсиф — место, где защитное кольцо сабли лежит, а над ним   темрнирнуль-сиф — Место, где лежит  круглая деревянная чашка. Действительно, на той  стороне речки эти камни, друг на друга как бы положенные, вверх поднимаются.

Когда обе жены Крыуса окаменели, он тоже окаменел.

Окаменевшая жена, которая туда [к Сакрану] ушла, на месте, с которого можно было бы мужа видеть, расположилась. И другая окаменевшая жена, которая в нашу сторону пришла, на месте, с которого можно было бы видеть мужа, расположилась. Расстояние между ними не очень далекое — близкое.

Мы вышли с Форуном из жилища и прошлись по селению. Оно находилось на левом берегу реки у самого ее устья. Селение одновременно было обращено к реке и к морю. За ним к югу виднелась огромная гора, покрытая лесом. Удивительно удачно вписалось маленькое селение нивхов в пейзаже на фоне моря, горы, леса, реки.

Спросил у Форуна, что означает слово «Агнево». Он сказал, что по-нивхски селение называется Арнив"о по названию реки Арни. Что означает это слово, он не знает.

Мы шли берегом моря. По моей просьбе он стал объяснять, как называются мыс за селением и другие расположенные за ним места.

Арник'шы — мыс реки Арни, — сказал Форун, — ирмыдъиф — дорога через гору, г"эниг"вн"мусьпи — место причала для лодок г"эниг"вн", лыг"дык — там сквозная дыра (тоннель) сквозь гору есть, абусьп — не знаю, что за слово.

Я прекратил запись топонимических терминов и опросил Форуна, почему берег за мысом называется г"эниг"вн"мусьпи — причалом для лодок г"эниг"вн", а не просто ниг"вн″ мусьпи — Причалом для лодок нивхов?

— Как ты можешь так спрашивать? — сказал Форун.— Ниг"в"— это мы, нивхи, а г"эниг"вн" — это все равно как черт. Он карабчи — воровать шибко мастер. Он кругом тут живет. Пойдем, я тебе покажу.

Форун повел меня обратно к реке. Мы прошли по ней немного вверх, и он показал мне на валун, лежавший на той стороне реки.

— Это, — сказал он, — г"эниг"вн" даф — жилище г"эниг"вн", а там повыше на реке есть камни, это г"э-ниг"вн" к"арган" — заездок г"эниг"вн", где он ловит рыбу. Мы тоже там заездок ставим, рыбу ловим. Однажды ночью я там подле нашего заездка сидел и слышал, целую ночь на том берегу люди разговаривали. О чем они говорили, не понимал, на другом языке говорили. Если нивх возле того места, где они живут, рыбачит, обязательно им надо немного рыбы оставить, а то они всю рыбу украдут.

Тут только в моем сознании этимологизировалось слово г"эниг"вн" — «берущий человек», от г"энт — «брать» и ниг″вн" — «человек».

Между тем Форун продолжал рассказывать. — Г"эниг"вн" очень сильные. У них собаки, ружья есть, а зимой они на лыжах ходят. У них дети есть. Слышно было, как они их на той стороне нянчат. Несколько лет назад они отсюда куда-то укочевали. Забрали своих собак и ушли, а в жилище оставили жить одну старуху.

Я смотрел на Форуна широко раскрытыми глазами— с какой неоспоримой убежденностью он говорил мне о живущих вокруг их селения духах. О том же, что это не его личный домысел, а глубокая вера всех живущих здесь нивхов, говорили топонимические названия: г"эниг"вн даф — «жилище г"эниг"вн"», г"эяиг"-вн" к"арган"— «заездок г"эниг"вн"», г"эниг"вн" мусьпи — «причал для лодок г"эниг"вн"». Что может более убедительно свидетельствовать об уверенности нивхов в существование духов г"эниг"вн", чем эти названия?

В то время как мы разговаривали, к нам подошел безрукий нивх Гунач из соседнего селения Найнай. Он вступил в наш разговор.

— В море живут ч'харур, — сказал он. — В старину наш род Крыусп'ин" с ними дружно жил. Они к нам приходили, котлы еду варить брали. А потом случилось, что одна молодая нивхинка, которую привез к себе один нивх в жены, по неведению бросила в одного ч'харур заячью шкурку, и он умер, потому что заяц для них самый страшный черт. С этого времени они на нас злые и зло нам делают.

Наши нивхи весной в море охотиться на тюленей едут. Бывает, что они во льдах охотников встречают, одетых как нивхи. Эти охотники к нивхам подъезжают, разговоры заводят. «Что вы делаете, где живете, что едите, надеваете?» Им надо только так отвечать: «Зайцев едим, заячью кожу надеваем». Тогда они в сторону уезжают и пропадают куда-то, будто их и не было. Это самые ч'харур и есть. Это они пытаются к нивху во время охоты пристать, чтобы потом его убить.

Лет десять назад я и Авган из Пиляво в Найнай шли. В дороге мы заночевали. Был с нами китаец. Если бы не он, ч'харур бы нас убили. Он ночью не спал и три раза меня будил: «В море кричит что-то», — говорил он. Я ничего не слышал и подумал, что он выдумывает. Опять уснул, а во сне вижу — все море полно ч'харур. Вижу, китаец ружье берет, чтобы в них стрелять. Я прыгнул через костер, отнял у него ружье, чтобы он не стрелял, а то совсем беда будет. Тут проснулся Авган и говорит: «Давай в другое место пойдем спать. Видел я во сне, как человек через огонь прыгнул, а собака, которая с ним была, огонь стала есть». Бросили мы костер и в другое место ушли. Там тоже плохо было спать. Все море было полно ч'харур. Бросили мы и то место и пошли в Найнай.

Я всегда ношу с собой кусочек заячьей шкурки, чтобы спастись от них, если они ко мне пристанут.

Своим рассказом Гунач озадачил меня не меньше, чем Форун. Совершенно ясно, что в основе его лежит галлюцинация.

Когда старики излагали мне представление нивхов о солнце, луне, ветре, вселенной, Сахалине, то мир в их понимании представляется живым, дышащим одной с ними жизнью. В рассказах же о г"эниг"вн" и ч'харур мне пришлось впервые встретиться у нивхов с представлениями совершенно иного свойства.

Ведь солнце, луна, ветер, вселенная, Сахалин существуют! Они реальные объекты окружающей нас действительности, и у нивхов по поводу них существуют свои представления. Это вполне понятно. Но ведь ни г"эниг"вн", ни ч'харур в природе не существуют. Ведь они не что иное, как плод воображения люден каменного века, заселивших весь мир призраками, о которых можно сказать словами К. Маркса: «Здесь продукты человеческого мозга представляются самостоятельными существами, одаренными собственной жизнью, стоящими в определенных отношениях с людьми и друг с другом» [3, 82]. Галлюцинации, несомненно, сыграли немалую роль в создании воображением людей каменного века огромного мира духов.

Как возникли в истории человечества эти продукты человеческого мозга? Как случилось, что люди породили своим воображением «целое человечество духов», как его назвал Л. Я. Штернберг. Неужели человечество древнейших эпох не могло обойтись без их создания?

Ответ один. Очевидно, не могло. Очевидно, это заблуждение было неизбежно на пути познания природы, когда за всеми ее явлениями надо было поставить живые человекоподобные существа.

Разве воображение древних славян не населило мир лешими, водяными, русалками, домовыми, чертями, ведьмами и прочими продуктами своего воображения? Разве воображение древних египтян, греков, римлян, индийцев, персов, китайцев не породило своим воображением колоссальный пантеон добрых и злых духов?

Однако понимая закономерность и неизбежность этого заблуждения, чрезвычайно трудно наглядно представить себе условия его зарождения и все звенья формирования. Сложность этой проблемы усугубляется еще тем, что люди каменного века не только создали своим воображением «человечество духов», но вступили с ним в определенные, условно выражаясь, дипломатические отношения.

23 июня. Был в Ревкоме. Секретарь Ревкома мне сказал:

— Ну, теперь мы сможем поговорить и о вашей работе на Сахалине. Зайдемте к председателю Ревкома.

Он открыл дверь, пропустил меня вперед, и я увидел в кабинете своего знакомого по пароходу — Александра Никитича Неволина.

— Вот мы с вами снова встретились,— сказал Александр Никитич и, выйдя из-за стола, пошел мне навстречу.

У нас была прекрасная, душевная беседа.[56] Мы говорили о том жутком наследии, которое оставила на острове каторга. Перед нами стояла задача донести новые принципы человеческих взаимоотношений до самых отдаленных углов Сахалина. Особенно сложной представлялась нам задача приобщения нивхов к новым формам жизни. Обследованием Ревкома установлено, что в ряде селений нивхи находятся на уровне крайнего обнищания, что у них нет ни ружей, ни охотничьих припасов, ни неводов, что они живут в антисанитарных условиях и поголовно неграмотны.

Из беседы я узнал, что уже в прошлом году на Сахалине на Чайвинском заливе была создана первая туземная школа, в которой обучаются дети эвенков, сроков и якутов, но что нивхи до сих пор еще боятся отдавать своих детей в школу, так как не могут преодолеть своего недоверия к этому нововведению.

Я узнал также, что в этом году Ревком впервые в плановом порядке пытается приучить нивхов к посадке картофеля. Нивхи, живущие в бассейне р. Тыми, каждой весной испытывают голод вследствие нехватки юколы. Поэтому и принято такое решение. Здесь нивхам должны помочь   сельсоветы   ближайших  русских селений — они могут вспахать землю и посадить картофель.

А. Н. Неволин предложил мне выехать к нивхам р. Тыми, проверить на месте, как проведена эта работа.

Вдруг А. Н. Неволин протянул руку, взял одну из книг, лежавших на столе, и прочитал:

— «Сахалин. Сборник статей о прошлом и настоящем. Под общей редакцией губернатора Д. Григорьева. Остров Сахалин. Типография при Канцелярии сахалинского губернатора. 1913 год. Интересно, что писали здесь о нивхах всего лишь тринадцать лет назад. «Отсутствие своего внутреннего управления и отдаленность от администрации ставит гиляков в безвыходное положение. Они не знают, у кого защищать свои права и кто бы их научил, как нужно жить и воспитывать детей, а также отстать от своей лени, беспечности и дикости. Допущение детей гиляков в русские школы, находящиеся в Славо и Тамлово, могут оказать на них благотворное влияние, но специфический запах от этих детей едва ли позволит соединить их с детьми русских крестьян»[57]

А. Н. Неволин повторил как бы про себя: Они не знают, у кого защищать свои права... Мы, Ревком, Советская власть, будем теперь защищать их права. Мы должны добиться, чтобы нивхи поняли, что мы их друзья, что мы идем к ним с открытым сердцем, с самыми лучшими намерениями, хотим им помочь, что свои права они могут защищать с нашей помощью.

Какая нелепица, чтоб не сказать больше: ведь в этом официальном сборнике, изданном типографией губернатора, пишется, что запах нивхских детей может стать препятствием к их образованию. А Советская власть, как только она пришла на Сахалин, создала для детей местных туземцев школу-интернат. Ваша задача, — обратился он ко мне, — переломить недоверие нивхов к туземной школе на Охотском берегу Сахалина и убедить их посылать туда своих детей.

А. Н. Неволин перевернул  страницу и стал читать:

— «Условия экономического быта этого племени становятся с каждым годом все более и более тяжелыми. Гиляки по природным местным условиям должны заниматься  главным   образом рыбной  ловлей и охотой, служащей им подспорьем. Между тем в настоящее время они крайне стеснены в рыбной ловле. Целые партии рыбопромышленников, рассеявшиеся по морскому берегу Сахалина, не довольствуются отведенными им казною участками, а ловят рыбу на гилякских участках, так как гилякам не известны их границы и им по необходимости приходится уступать, передвигаясь в другие свободные места. В данное же время этих свободных мест нет. Везде появились русские рыбопромышленники, которым гиляки за бесценок должны отдавать свои уловы, так как они от них находятся в экономической зависимости»[58].

Мы не можем допустить, чтобы остатки старого эксплуататорского класса в виде рыбопромышленников обманывали и эксплуатировали нивхов. Если вы встретитесь на месте с какими-либо фактами обмана и эксплуатации нивхов, пресекайте их немедленно и оформляйте для подачи в суд.

— Ну, — казал он, вставая,— желаю вам удачи. Я знаю, что вы приехали к нам по телеграмме из Ревкома. Так как вы будете проходить здесь свою производственную практику, Ревком удлинит срок вашей командировки для того, чтобы вы имели больше времени для научно-исследовательской работы среди нивхов. Это в дальнейшем будет полезно и для работы органов Советской власти среди них.

На этом наш разговор закончился.

25 июня. Получил документы о зачислении меня инструктором Окружного сахалинского ревкома со дня приезда на Сахалин и командировочное удостоверение. Выезжаю в нивхские селения по р. Тыми.

 

 

 

 

Глава II

 

ИЗ ХОЗЯЙСТВЕННОЙ ЖИЗНИ НИВХОВ

 

 

 

 

ПОЕЗДКА В НИВХСКОЕ СЕЛЕНИЕ УСКВО

 

 

28 июня. От русского селения Ускво к нивхскому селению того же названия дорога шла через густой лес. И когда мы выехали на берег Тыми, я впервые его увидел. Оно было небольшим, но очень колоритным. Сразу чувствовалось, что люди, живущие в нем, всем существом своим связаны с окружающей их богатейшей природой.

Остановился я у старика Самыгина. От него узнал, что на нивхском языке селение Ускво называется Выскв"о, от выскнд — «бороться» и в"о — «селение». Следовательно, русское название — это искаженное нивхское.

Вечером спросил у Самыгина, какой род живет в их селении. Он сказал:

— Один род — Высквонн" (т. е. жители селения Выскво. — Е. К.).

— Есть ли какие-нибудь предания о нем?

— Есть предание. Нивхи этого рода и змеи, живущие у обрыва Улбан"нь — один род. Это случилось так. Давным-давно один нивх на охоту ушел. В жилище жену оставил. Когда с охоты вернулся, услышал — в жилище разговаривают. Он не вошел, а стал смотреть в отверстие в стене, чтобы узнать, что там делается. Посмотрев, увидел — его жена с неизвестным мужчиной обнимается. Выстрелил он сквозь отверстие стрелой с развилиной на конце. И вдруг мужчины не стало. Вместо него на полу перебитая надвое змея валялась. Он в жилище вошел и жену убил. Года через два нивхи увидели убитую нивхинку гуляющей по обрыву Улбан"нь. Она уже со змеями жить стала. Потом через несколько лет туда же пошли и с детьми ее  увидели.   Поэтому у нивхов рода Высквонн" змея считается человеком. Вот так из-за женщины у рода Высквонн" стал один род со змеями. Бывает, когда в наше селение привозят жену, змея, заползает в жилище   посмотреть на нее. Тогда мы змею выгоняем. Род Высквонн" убивать змей не может.

Я слушал, о чем мне с самым серьезным видом говорил Самыгин, но не мог понять истоков таких представлений.

29 июня. Утром пошел осматривать селение. На берегу у самой реки стояли лодки, обращенные носом к воде. На высокой части берега увидел сушильни для юколы с помостами между ними. Повыше, к лесу, находились летние жилища на вывороченных пнях либо просто на земле. За жилищами — амбары на вывороченных пнях. В селении были две пустые клетки для выращивания медведей. В глаза бросалось большое количество ездовых собак, как привязанных под специальными заслонами, так и бегающих свободно.

Увидел нивха, по имени, как я узнал из разговора с ним, Мугдын — он делал лодку-долбленку. Стал расспрашивать его о процессе изготовления лодки. От него узнал следующее.

По Тыми нивхи ездят не в дощатых лодках, как нивхи Татарского побережья, а в долбленых, сделанных из тополя — муськыр. Лодка же называется му. Следовательно, можно полагать, что тополь был назван по предмету, который из него делают, т. е. по лодке.

Не всякий тополь пригоден для ее изготовления. Маленькая лодка-долбленка по длине — не менее трех маховых саженей, а большая — пять маховых саженей. Отсюда отпиленный ствол без ветвей должен быть не меньше трех маховых саженей для маленькой лодки и пяти — для большой. Поэтому, когда подыскивают тополь для лодки, прежде всего, обращают внимание, на каком расстоянии от земли находятся ветви. Но одного этого условия мало. Необходимо еще учесть качество древесины тополя. Нивхи различают несколько видов древесины: с жилами (т'он"рд), с трещинами (ч'х"олг"д), с древесиной упругой, но ровной и одинаковой на протяжении всего ствола (к"аг"д). Тополь с такой древесиной может быть использован для изготовления лодки. Четко различаются и другие свойства древесины.

В тополе нивхи различают три древесных слоя: наружный — к"анс, следующий за ним — ыг"с, сердцевину — н"ур. В других деревьях, например в лиственнице, различают лишь два слоя: тла — наружный, н"ур — сердцевину. При изготовлении лодки выдалбливают два внутренних слоя, стремясь максимально сохранить наружный. Годовые слои древесины называется ч'ог"р.

Когда находят тополь, удовлетворяющий необходимым требованиям, определяют его теневую и освещенную солнцем стороны. На теневой стороне древесина мягче, и на ней делают отметку, называемую «рот», чтобы отсюда начать выдалбливание лодки. Затем по ветвям определяют, в какую сторону упадет тополь. На эту сторону заранее кладут два-три бревна, чтобы тополь рухнул на них и оказался лежащим поперек бревен. Когда подрубленный тополь падает, нивхи прежде всего срубают ствол какого-то кустарника, застружнвают его и втыкают в середину оставшегося пня тополя. Это называется муськыр техн" айд — «тополя душу делать». Следовательно, нивхи считают, что тополь имеет душу, о которой они обязаны позаботиться. Поэтому они и втыкают в его пень ствол кустарника, в котором после того, как дерево свалено, будет обитать его душа. Потом в зависимости от того, какой длины предполагают сделать лодку, нивхи отмеривают нужное количество маховых саженей и отпиливают верхушку тополя. В результате остается огромное бревно, на котором размечают, где будут располагаться борта лодки.

Для изготовления лодки-долбленки нужно произвести десятки операций. Само собой разумеется, что они были выработаны .нивхами не сразу, а в течение вековой практики.

При изготовлении лодки нивхи преследуют две цели: во-первых, чтобы она легко и быстро двигалась, во-вторых, чтобы была устойчивой.

Первая цель достигается тем, что корму они делают на стороне вершины дерева, а нос — на стороне комля. Подобным расположением носа и кормы нивхи сразу же добиваются трех преимуществ. Во-первых, их лодка продвигается вперед наиболее широкой и тяжелой частью. Так как ствол у вершины уже, чем у комля, нивх сравнительно легко проводит широкий нос лодки через препятствие (на реке, например, через перекат, а в море среди льдин); если же нос проведен, то узкая корма и подавно преодолевает препятствие. Во-вторых, при таком расположении носа и кормы лодка легко скользит по поверхности воды — широкий нос не погружается глубоко в воду, а узкая корма не создает препятствия для движения лодки. В-третьих, создается лучшая обтекаемость лодки — волокна наружного слоя древесины располагаются как бы по ходу воды и не задираются во время движения лодки, что происходило бы, если нос был сделан на стороне верхушки, а корма на стороне комля.

Устойчивость придается долбленой лодке двумя способами.

Первый из них состоит в том, что окружность ствола по наружной поверхности дна лодки немного стесывается; более плоское дно, естественно, делает лодку не такой верткой, какой она была бы при совершенно круглом дне. Второй способ заключается в том, что дно лодки делается толще ее бортов. Это позволяет сосредоточить центр тяжести на ее дне. Примечательно, что толщина дна и соотношение этой толщины с толщиной бортов определяются на ощупь. Нивх, изготавливающий лодку, прикладывает одновременно ладони к внутренней и наружной сторонам дна или 'борта лодки, определяя таким образом их толщину. Так же определяется равномерность толщины различных частей лодки — дна и бортов.

Когда все это выяснилось, я был удивлен теми познаниями, которые нивхи приобрели в области динамики полой древесины, плывущей в воде. Все это, конечно, было найдено ими в процессе изготовления, путем практики, подсказывавшей интеллекту, в каком направлении должно быть произведено то или иное улучшение. В овладении тайнами природы человечество, в том числе и нивхи, продвигалось путем испытывания деятельности мышлением, мышления — деятельностью.

Мугдын показал мне три топора, которыми нивхи пользуются при изготовлении лодки. Матьин"к — топор, которым выдалбливают лодку. Его лопасть с лезвием расположена поперек по отношению к топорищу. Тэуг-ин"к — топор, которым обрабатывают изнутри борта лодки. У него два изогнутых топорища. Когда обрабатывают один борт, лопасть с лезвием надевают на топорище с изгибом и закрепляют его палочкой, просунутой вверху в отверстие топорища, чтобы лопасть не соскочила с него. При обработке второго борта лопасть снимают с топорища и надевают на другое, имеющее изгиб, противоположный изгибу первого топорища. Третий топор— пандю — секирообразный. Им, насколько это оказывается возможным, выкалывают внутреннее пространство лодки и обтесывают ее дно. Откуда проник к нивхам этот секирообразный топор, Мугдын не мог мне объяснить.

Топорище топора матьин"к — это сук, вырубленный из дерева вместе с куском ствола. Последний выравнивался и превращался в ложе для лопасти топора. Под нее, чтобы она не скользила по дереву, подкладывается кусок бересты, лопасть привязывается к ложу ремнем, который входит в выемку, сделанную с задней стороны ложа. Когда берешь этот топор в руки, то видишь, что лезвие его, лежащее поперек ручки, образует по отношению к ней острый угол. Такой топор очень удобен для выкалывания внутреннего пространства лодки. Л. Шренк справедливо сопоставляет долбильный топор нивхов с такими же топорами с острова Отаити и Адмиралтейских островов, отмечая при этом, что «и тот и другой принадлежат еще к каменному периоду, так как у одного каменное лезвие, а у другого из раковины морской улитки»[59]. Значит, долбильный нивхский топор— изобретение людей каменного века. Таким образом, прекрасное знание нивхами древесины, весь опыт по изготовлению лодки-долбленки и понимание особенностей ее скольжения по воде были постигнуты их предками еще в этом веке.

После того как нивхи намечают на бревне борта лодки, они приступают к выкалыванию его сердцевины, чтобы получить внутреннюю полость лодки. Оно производится по теневой стороне ствола, где была сделана пометка, носящая название «рот». Для этого примерно через каждые пятьдесят сантиметров делают на бревне поперечные зарубки, а затем вырубают куски древесины. Выкалывают полость лодки в двух направлениях: сначала от носа к корме, а затем, когда доходят до середины бревна, в обратном направлении — от кормы к носу. После этого производят ошкуривание бревна. Затем повертывают бревно, лежащее на поперечных бревнах, рычагами, в качестве которых используют толстые жерди, и обкалывают нос и корму будущей лодки, обтесывают дно. Потом опять повертывают заготовку лодки внутренней полостью кверху и продолжают выкалывать ее бока простым топором. Дно лодки внутри обрабатывают долбильным топором. Затем обрабатывают борта лодки: сначала один ее борт изнутри топором с изогнутыми топорищами, потом другой борт тем же топором,— только меняют топорище. После этого повертывают лодку вверх дном, обрабатывают сначала нос (вытесывают на нем выступы в виде боковых крыльев), а затем — корму.

Когда эта работа закончена, зовут друзей, рубят тонкие деревья, счищают с них кору и делают из них накат, по которому заготовку лодки перетаскивают к реке. Чтобы ее легче было волочить, внутри нее — в носовую и кормовую части — вставляют два поперечных распора. По реке лодку сплавляют к жилищу. Там ее вытаскивают повыше на берег, устанавливают на поперечные перекладины и дают ей подсохнуть. После этого ее наружную часть обрабатывают строгальным ножом (иг"дяк″о). Затем продолжают обрабатывать изнутри борта лодки топором с изогнутыми топорищами.

Изнутри дно лодки обрабатывают также топором. Когда все готово, срубают стволы кустарников и изготовляют распоры для лодки. Их устанавливают в лодке крест-накрест: один край распора упирается в изгиб, образуемый дном и бортом лодки, другой — в верх противоположного борта. При этом следят, чтобы борта лодки были разведены равномерно. Если один борт выгнется больше другого, лодка будет крениться в сторону выгиба и утратит необходимую ей устойчивость. При подсыхании лодки распоры ослабевают, и тогда под их внутренние концы подкладывают деревяшки. Нивхи знают, что если в заготовке лодки древесина окажется неодинаковой, то высыхание лодки будет происходить неодинаково и она треснет. По окончании разведения бортов лодки из лиственницы изготавливают длинные накладки на верхние края бортов.

Из лиственницы же изготавливают гвозди, которыми прибивают накладки. Сначала гвозди, чтобы они подсохли, подвешиваются в жилище подле очага к верхней продольной перекладине, а верхние края бортов лодки, чтобы гвозди хорошо в них вколачивались, распаривают. После этого на край бортов накладывают лиственничные планки, заранее подогнанные к ним, и просверливают их. Затем обмакивают концы лиственничных гвоздей в тюлений жир и вколачивают их в отверстия, проходящие сквозь планку в борт лодки. Потом из лиственницы делают верхние поперечные распорки для бортов и устанавливают их так, чтобы края бортов удерживались на одинаковом расстоянии. Укладывают в корму специальную дощечку—скамеечку для рулевого. Из лиственницы изготавливают шест и вытесывают рулевое весло, делают черпак для вычерпывания воды из лодки. Из нее же изготавливают и гребные весла. Однако нивхи Тыми редко пользуются ими — они с детства приучаются плыть на лодке, отталкиваясь шестом. Чтобы стоять в такой лодке-долбленке да еще усиленно работать в ней шестом, нужно обладать врожденным чувством балансировки и большой силой.

30 июня. Сижу в летнике Мугдына вместе с хозяином за столиком на наре. Пьем чаи, едим юколу и беседуем. При свете костра, горящего на очаге, веду свои записи. Продолжаю наш разговор о том, как нивхи используют в быту дерево.

Любое растущее дерево, палку, дрова нивхи называют одним словом ч'х"ар, кустарники — н"акс, траву — ч'н"ыр, мох — в"ах", камыш — тиф, ягоды — алр.

Береза с белой корой у них — хивс, с менее белой корой — кэзг′ур,  ольха — хэун"и, верба (?) — тлон"и, рябина — мэзлан",  вяз — харсх"ар,  дуб — ёнин"ан,. лиственница — к"ой,   ель — т'уськ,    пихта — н"арн"и,   тополь— муськыр, осина — к"аньч'х"ар,   клен — нистан.

Кроме того, различаются старые и молодые деревья. Так, молодой тополь (с гладкой корой)—пикуй, молодая лиственница — пшон"р, молодая ель — пшун", молодая рябина (растущая несколькими стволами и многими прутьями) —мэзла-н"акс, молодая ольха (растущая кустарником)— хэун"и н"акс, старый тополь — муськыр, старая лиственница — к"ой старая ель — т'уськ, старая рябина имеющая один ствол) — мэзлан", старая ольха (имеющая один ствол) — хэун"и.

Корень по-нивхски называется мирлих; основание дерева с корнями — ос; середина ствола — вихл; верхушка ели — н"он"рр; кора ели, лиственницы — ог:м; кора березы, береста — хиф; сук — тер; лист — тёмр.

По моей просьбе Мугдын рассказал, какие породы деревьев используются для изготовления различных предметов. Лодки-долбленки, например, делают из тополя, шесты для лодок — из тальника и лиственницы; весла — из лиственницы; полозья нарт — из темной березы; ножки нарт — из темной березы; дуги в нарте — из черемухи; верхние продольные планки в нарте — из черемухи; настил в нарте — из ели; тормоз нарты — из темной березы; лыжи зимние (энь)—из ели; лыжи весенние (лак") — из лиственницы; древки острог (матл, ч'эвл, тла) — из лиственницы; лук — из рябины (и из стволов какого-то кустарника п'эр, растущего на склонах гор на Татарском побережье Сахалина, к югу от Александровска); древко стрелы с железным наконечником — из березы; стрела с тупым наконечником (на зайца, птицу) — из березы; стрелы, употребляемые на медвежьем празднике, — из лиственницы; рукоятки ножей — из клена, наплыва на березе; глубокие корыта (кэть), в которые складывают икру или тюленье сало для прокисания, — из тополя; корыта для кормления собак — из тополя; корыта для изготовления студня—из тополя и вербы; песты для растирания студня — из черемухи; посуда для еды разная — из ольхи, осины, березы; ложки — из ольхи и березы; палочки для еды — из шиповника; столики для еды — из тополя; трубки курительные — из наплыва на березе.

Такое знание древесины различных деревьев — это уже элементы подлинного знания природы, из которого развивается наука. По-видимому, предки нивхов не хуже знали свойства кремня и других камней, из которых они готовили каменные орудия. Приходится сожалеть, что эта область знаний полностью утрачена. Мы не в состоянии сейчас установить, как определяли свойства камней люди каменного века. Ведь от знания свойств кремня и других камней до знания свойства древесины различных деревьев пролегает непрерывная линия постижения природы.

1 июля. Утром, сидя с Самыгином за столиком, угощаю его белыми сухарями, сахаром, а сам время от времени беру кусочки нарезанной юколы, разжевываю ее и запиваю чаем, чтобы он не подумал, что я гнушаюсь его едой, поставленной на столик. Чай нивхи готовят по-своему. Когда чайник вскипает, они бросают в него накрошенный кирпичный чай, снова подвешивают чайник над огнем и дают ему вскипеть.

На мои расспросы о местах, расположенных вокруг их селения, Самыгин ответил, что выше их селения есть место, называемое К"амышк улан" — «возвышенность К"амышк». О ней старики рассказывали следующее.

«Жители рода Высквонн" очень часто охотились на медведя. У них сестра была, которую К"амышк звали. Однажды она вместе со своими братьями пошла медведя искать. Вот медведя увидели. Из лука в него выстрелили, попали, но медведь ушел. Они следом за ним пошли. Тогда их сестра в собаку оборотилась и за медведем побежала. Ее братья ей кричали: „Вернись!", но их сестра к медведю  побежала, стала его теребить, его остановила. Ее братья подошли, медведя убили. Потом в селение его притащили, там его наладили (т. е. съели, оказав ему необходимые почести.— Е. К.) Опять на медведя охотиться собрались. Старший брат [орокскую] доху из вытертой оленьей шкуры надел, с младшим братом пошел. Их сестра с ними пошла. Медведя увидели. Их сестра опять в собаку превратилась, к медведю побежала, теребить его стала. Старший брат ей кричал: „Вернись!", потом за ней пошел, дал медведю себя свалить, чтобы младший брат на нем медведя убил. Так жили. Потом осень настала. Братья на соболя охотиться ушли, петли на него ставили. Когда обратно вернулись, их сестры не было. Неизвестно, куда она ушла. Потом в лесу ее след увидели. По нему пошли. Долго по следу шли. Потом [вместо следов двух ее ног] одна нога медведя [была], одна нога человеческая [была]. Оттуда этот след в каменное отверстие горы вошел. Ничего иного нигде не было».

Я записал эту легенду, но, как и в предании о змее, не воспринял миропонимания нивхов. Ведь в основе таких легенд лежит не действительность, а воображение и, вероятно, сны, галлюцинации.

Днем, воспользовавшись тем, что Самыгин свободен, решил продолжить изучение области труда у нивхов. Интересно, как они определяют свойства материалов, употребляемых ими? Если Мугдын, рассуждал я, знает свойство прямой, витой, упругой и неупругой древесины, то, вероятно, в языке нивхов должны существовать и обозначения тех абстрактных свойств предметов, которые выражаются в русском языке качественными прилагательными. Спросил об этом Самыгина. Вот какие названия он привел: длинный (кылд) — короткий (пак"д); прямой (макырд) — кривой (пэрк'ард); твердый (кафкавуд) — мягкий (х-амуд); острый (т'уньд) — тупой (маймайд); большой (пилд) — маленький (мытькыд); высокий (улд) — низкий (х′ышкд); глубокий (вэуд) — мелкий (н"азд); широкий (вэшд) — узкий (носкд); толстый (тод) —тонкий (носкд).

В качестве синонимов к слову кафкавуд — «твердый» Самыгин назвал мне слова вэск"ард [1) «твердый», 2) «сильный»] и тяк"ад («крепкий»). О слове же тод — «толстый» он мне сообщил, что его можно употребить лишь применительно к человеку, дереву, любому цилиндрическому предмету. Если же говорят о доске, т. е. плоском предмете, употребляют слово виркырд.

— А как нивхи обозначают понятие «равный» по толщине, если у них есть различные слова для обозначения качества «толстый»? — задал я вопрос Самыгину.

Оказалось, что единого абстрактного понятия «равный» в языке нивхов нет, но что почти для каждого конкретного качественного равенства у них есть отдельные слова: равный, одинаковый по толщине (цилиндрической)— ролкид; равный по толщине (цилиндрической и плоскостной) — рагад; равный по ширине — в"эшкид; равный по высоте — в"улкид; равный по концу — вакад; равный по длине — н"акад; равный по величине — н"асид; равный по количеству — н"арод; равный по количеству (нин ишн харо-худ — «мы убили равное количество с ними») — харо; равный по количеству — вашод; равный по росту (о человеке, животном, рыбе) — н"ануд; равный по форме (турн"—«форма») — рурн"ыд; равный по силе (тьин") — вайнауд; неодинаковый по силе — вайрэрд; равный (при указании на предмет, в отношении которого утверждается то или иное равенство) — н"ах"ад не полностью равный, но подобный, похожий (о предмете) — вотьид; не полностью равный, но подобный (о предметах, о качествах, по отношению к которым выражают свое уважение) — варад.

Над этими словами придется еще немало поработать, чтобы в отдельных случаях определить объем выражаемого ими понятия равенства, но уже теперь поражаешься дифференцированности и точности понятий, употребляемых нивхами в процессах, связанных с их непосредственным трудом. Уже при изучении топонимики нивхов и их географических понятий я удивился конкретности их представлений, касающихся той природной среды, в которой они живут, занимаются рыболовством, охотой и морским промыслом. Теперь я убеждаюсь, что такая же конкретная точность существует у них и для обозначения качеств и той части природы, в частности растительного мира — деревьев, которые они освоили своим трудом.

Беседы с нивхами показывают, что они великолепно знают, что значит твердое, легкое, крепкое, гнилое, прямое, кривое, тупое, острое, холодное, горячее, белое, черное, равное, неравное и т. д. Для всех этих и других признаков в языке нивхов есть соответствующие обозначения. Трудовой опыт нивхов и язык нивхов показывают, что их мышление верно отражает мир, что их представления о свойствах и признаках предметов соответствуют действительности. Их трудовая практика показывает, например, никогда не станут делать лодку-долбленку из лиственницы. Они употребят только тополь, да еще не всякий, а только тот, древесина которого подходит для этого.

Следовательно, их мозг, их познавательный аппарат замечательно постигает природу. Но почему же они, тогда не понимают, что косатка — не человек? Почему Шызн"ыун со страстностью рассказывал мне о том, как нивхи узнали, что она человек? Почему старик Форун сообщил мне, что рыба ч'аг"лик родила от человека и поэтому нивхи рода Руивн" не едят эту рыбу? Почему Самыгин говорил мне, что женщина их рода жила со змеей-мужчиной и ушла жить к змеям? Ведь теперь для нас сказка о царевне-лягушке — это только сказка, но для них она еще выглядела бы действительностью. Значит, что-то в окружающей их природе они познали правильно, по чего-то они еще не постигли, что-то в ней осталось им непонятным.

Если начать анализировать с этой точки зрения представление нивхов о мире и расчленить его на две части, отнеся к первой то, что они действительно знают, где их понятия отражают природу верно, а ко второй — то, чего они еще не знают, где их понятия и представления отражают природу неверно, то получится следующее. Их правильные представления о природе ограничены той областью, которую они постигли непосредственным опытом, например блестящее знание ландшафта, свойств дерева. А неправильные относятся к тем явлениям, которые не вошли еще в сферу их непосредственного опыта, как, например, молния, затмение солнца, ветер, явления зачатия и т. д. Здесь познание природы взято еще не опытом, но подменено воображением, фантазией.[60]

Знания людей, как и их незнания, исторически обусловлены. Следовательно, при изучении представлений нивхов надо  прежде  всего  занять  верную исходную позицию и попытаться приурочить их мировоззрение к определенному историческому периоду. Я думаю, мы можем считать, что оно, как и мировоззрение очень многих народностей, не вышедших еще из условий охотничьего быта, порождено каменным веком,  без разделения  его на палеолит и неолит, поскольку еще невозможно сказать, что в этом мировоззрении порождено первым или вторым его периодами.

Однако при изучении мышления людей каменного века надо прежде всего исходить из изучения их труда. Надо всегда помнить, что в этом веке люди заложили мощный фундамент всей современной культуры. Ведь именно в каменном веке (а не в каком-либо ином) люди стали добывать огонь, создали топор, скребок, нож, сверло, копье, лук, иглу, нитки, узел, плетение, жилище, одежду, обувь, плот, лодку, мотыгу, приручили собаку и, возможно, других животных, культивировали некоторые злаки. Ведь в каменном веке сложились и языки, на которых мы сейчас говорим. Значит, люди этого длительнейшего периода истории имели верные представления об определенных областях природы — иначе они не могли, бы выстоять в борьбе за свое существование!

Неверные же представления людей каменного века выражены в их мифологии и религиозных представлениях. Следовательно, если я буду исходить в своих суждениях о мышлении людей каменного века только из их мифологии и религиозных представлений, то неизбежно приду к ошибочным представлениям о природе их мышления, что уже произошло с рядом исследователей так называемого первобытного мышления. Природа мышления у всех людей одинакова. Нет особого первобытного мышления и особого современного мышления, но зато существует первобытное мировоззрение, основывающееся па воображении, и современное научное мировоззрение, основывающееся на точных опытных знаниях.

Такой подход к процессу мышления нивхов, с одной стороны, и их мировоззрению — с другой, я считаю будет верным!

 

 

 

 

ПОЕЗДКА В НИВХСКОЕ СЕЛЕНИЕ СЛАВО

 

 

3 июля. Название селения Славо образовано от искаженного нивхского Тлав"о (букв.: «нерестовое селение» от тлад — «нереститься», тлаф — «место, где нерестится рыба»).

Остановился я в Славо у Муфчика, в его жилище, построенном на вывороченных пнях. Он и его жена молоды. Видимо, она хорошая хозяйка, так как в жилище чисто. Они оба одеты в чистую одежду, украшенную вышивками. Косы у обоих аккуратно заплетены. В жилище легко дышится — воздух проникает в него даже сквозь пол.

Л. Шренк писал, что нивхи, «которые еще сохраняют свои первобытные жилища и постройки, до известной степени могут быть приравнены — зимой к жителям пещер или троглодитам, а летом к людям свайного периода. В этом отношении они стоят на точке, которая на европейской почве принадлежит к далекому прошлому, ко временам доисторическим»[61]. Ну что ж, если это так, то мне предстоит сейчас ознакомиться с доисторическим первобытным свайным жилищем.

Я выпил чаю, которым меня угостили хозяева, и вышел осмотреть жилище. Муфчик вышел вместе со мной — он объяснял мне процесс постройки. Жилища и амбары на вывороченных пнях строятся одинаково. Только жилище больше по размеру и разделено на две половины —переднюю и заднюю. Передняя половина используется в качестве кладовой для самых различных предметов. В нее складывают небольшой запас юколы, используемый в течение нескольких дней, подвешивают на продольную перекладину пузырь с тюленьим жиром. Так же лежат некоторое количество различной берестяной и деревянной посуды, котел, тюленьи кожи, различные вещи. На продольной перекладине висят ружье, иногда обувь, одежда.

Во второй, задней половине живут люди. Примечательно, что в этом жилище нет ни единой железной скрепы, ни единого железного гвоздя. Конструкция его несомненно уходит в неолит. В постройке жилища, как летнего, так и зимнего, нивху помогают его сородичи, а также зятья. В общих чертах процесс постройки может быть описан так.

1. Прежде всего   нивхи   выбирают   ели   одинаковой толщины. Затем, отступя сантиметров на 75 от ствола, откапывают корни и обрубают их. Свалив ели   (вместе с обрубленными корнями), нивхи распиливают их ствол примерно па расстоянии полутора метров от корня. После этого пни с корнями очищают от коры. Для устройства жилища выбирают ровное место, расположенное вблизи реки. Пни устанавливают попарно  двумя рядами. Для летнего жилища нужно пять-шесть пар  пней. Чтобы они стояли ровно на одной линии и на одинаковой высоте от земли, под корни подсыпают землю. Пни перед столбами имеют то преимущество, что не гниют и не дают осадки. В редких случаях наряду с пнями в землю вкапывают и столбы.

Жилища, летние и зимние, строят так, чтобы вход и вся их передняя часть освещались солнцем, а задняя находилась в тени.

2. На срез каждого пня накладывают хорошо обработанный деревянный выгнутый щиток. Будучи положен вогнутой стороной на срез, он создает непреодолимый барьер для проникновения в жилище крыс и мышей.

3. На каждую пару пней со щитками накладывают по одному поперечному тонкому бревну, задние и передние концы которого выступают за пределы щитков. В этих бревнах вырублены небольшие выемки, которыми они накладываются на щитки.

4. Поверх поперечных бревен точно над срезами пней накладывают два длинных продольных бревна, служащих основанием для пола. Во всех местах соприкосновения этих бревен с другими бревнами на первых делают небольшие затесы, чтобы они не скатывались друг с друга.

5. Поверх продольных бревен настилают пол, образуемый накатом из хорошо обработанных тонких стволов деревьев или из подогнанных друг к другу плах.

6. Поверх пола накладывают два длинных продольных бревна, располагающихся над нижними, продольными бревнами. Таким образом поперечный накат, образующий пол, оказывается зажатым между двумя длинными продольными бревнами.

7. Возведение постройки на образовавшейся площадке начинается с присоединения к верхним длинным продольным бревнам трех поперечных бревен. Соединяются они друг с другом посредством вырубок, сделанных в обоих бревнах. Первое поперечное бревно кладется не меньше чем на метр от переднего края наката. Таким образом, перед входом в первое отделение жилища образуется небольшая площадка. Второе бревно укрепляется на заднем конце площадки, а третье — посередине, разделяя площадку на две половины.

8. В жилище устраивают две двери. Одна из них ведет в переднюю половину, другая — во вторую, являющуюся жильем.  Двери  возводятся на втором  поперечном бревне, накладываемом на первое.

9. На верхние концы косяков дверей, устанавливаемых на втором бревне снизу, накладывают верхнее по перечное бревно. Концы косяков укрепляются в выемках, сделанных в обоих бревнах —нижнем и верхнем.

10. Посередине верхнего бревна, лежащего на косяках дверей, делают выруб, в который укрепляют нижний конец столбика, служащий опорой для матицы. В верхнем конце такого столбика сделана овальная выемка, на которую накладывают один из концов матицы. Устанавливают три таких столбика — по столбику на каждом верхнем бревне поперечной стены.

11. После наложения матицы на столбики для ее укрепления устанавливают две пары жердей. Одну пару устанавливают в начале жилища, а другую — в конце. Верхними концами жерди входят в отверстия, вырубленные в матице, нижними концами — в отверстия, вырубленные в углах во втором верхнем бревне боковой стены. Будучи поставлены под углом, жерди прочно удерживают матицу и не позволяют ей колебаться из стороны в сторону.

12. Стены складываются из нетолстых, хорошо оструганных бревен; углы стен состыковываются посредством прямоугольных вырезок, вырубленных не в самом конце бревен, а с небольшим отступом от него. В поперечных стенах, где имеются двери, концы бревен, примыкающие к последним, вставляются в пазы, сделанные в косяках. Стены передней половины жилища могут быть сделаны также из плах, устанавливаемых перпендикулярно в пазы, вытесанные для них в нижнем и верхнем бревнах.

В каждой стене делают по два «стреловых» отверстия (к'ухути), назначение которых было, по-видимому, оборонительное. Всего в каждом жилище — восемь таких отверстий.

13. После возведения степ и установки матицы сооружают двускатную крышу. Опора для нее делается из жердей, очищенных от коры. Чтобы они не скатывались вниз, в их верхних концах вырубают выемки, не позволяющие им соскальзывать с матицы, на которую их накладывают. Нижними концами их накладывают на верхнее бревно боковой стены. С каждой стороны крыши кладут одинаковое количество жердей.

14. На жерди настилают листы березовой коры, которые укрепляют при помощи следующих жердей: а) жердей из молодой ели с кусками корня в конце, выполняющими роль крюков (эти жерди накладывают поверх коры таким образом, чтобы крюки, обращенные вверх, находились внизу крыши); б) продольных жердей, укладываемых в крюки первых жердей; в) жердей, придавливающих кору (их концы упираются в продольные жерди и поэтому не сползают вниз). Этими жердями придавливают кору по всей крыше. Двускатная крыша одновременно служит и потолком.

15. Поднимаются в жилище по бревну с зарубками, выполняющему функции лестницы. На ночь это бревно втаскивают на площадку, чтобы по нему не проникли в жилище крысы и мыши.

16. После возведения постройки приступают к устройству жилья.

Прежде всего в жилой половине жилища, в самой его середине, между нарами устраивают очаг. Его квадратную раму делают из четырех хорошо вытесанных досок. В середину рамы насыпают сухую глину (орми), а чтобы она не просыпалась сквозь щели наката, их закрывают.

Вдоль всего летнего жилища в верхней его части проходят две длинные продольные жерди (т'ови). Они укреплены в специальных отверстиях, вырубленных для них в верхних бревнах поперечных стен, и идут параллельно друг другу по обе стороны очага. Их назначение состоит в том, чтобы на них что-нибудь подвешивать. В жилой половине помещения, например, над самым очагом на них кладут несколько поперечных палок. На одну из них навешивают железный крюк или небольшой очищенный от коры кусок ствола кустарника с суком, выполняющим роль крюка. На крюк подвешивают котел или чайник, под которыми разводят огонь. В нежилой половине на продольные жерди вешают пузыри с жиром, ружья и другие вещи.

Несколько отступя от дверей, вдоль боковых стен из хорошо вытесанных досок устраивают две боковые нары (ивыф), а у задней стены — одну поперечную (понагн"). Нары делают ровными и гладкими. Их ширина соответствует росту взрослого человека, чтобы поперек них можно было лежать. На нарах у стен лежат подушки, постели. Днем на нарах сидят, едят, а ночью спят. Нивхи укладываются спать ногами к стене, а головой к огню, видимо, потому, что огонь по их представлениям отгоняет от людей злых духов. Когда человек умирает, его кладут в обратную сторону — ногами к огню, а головой к стене.

Итак, жилище закончено. Нивхи проявили в его постройке и технические знания, и мастерство. Казалось бы, ничего больше в нем не надо делать, но нивхи думают и поступают иначе. При вселении в жилище нивхи дополняют свои разумные практические действия рядом религиозно-магических обрядов.

1. Из крапивы сплетают длинную нить, которой производят религиозно-магический обряд обвязывания жилища — нё зихнд. Обвязывание производится внутри жилой части, по жердям, образующим внутоенний настил крыши. Нитку подводят под одну из жердей, и обвязывают ее. Затем несколько жердей пропускают, а следующую за ними обвязывают. Так делают до тех пор, пока не обвяжут таким образом все жерди настила с одной стороны крыши. После этого нитку переводят под жердями на другую сторону крыши и там обвязывают остальные жерди таким же образом. Так доходят до начала обвязки и соединяют нити вместе. Обвязывание производится в направлении с восхода на заход солнца.

2. Женщины в жилище занимаются приготовлением студня.

3. На восьми тонких стволах тальника, равных по длине руке и ширине груди, настругивают длинные белоснежные инау и втыкают их внутри жилища в верхнюю часть стен: по три инау на боковые стены и по одному инау — на переднюю и заднюю.

4. Срубают три молоденькие ели и украшают их, делая небольшие срезы коры на стволах. В жилище их втыкают по одной линии у задней доски очага, обращенной к задней поперечной наре. Затем опять делают инау и навешивают их на ветви елочек. Об этом обряде нивхи говорят: «Инау настрогали, на молодые елочки повесили». Интересно, что при этом употребляют глагол яг"д, которым обозначают также процесс пришивания медных украшений на женские платья. Следовательно, елочки в этом случае рассматриваются как живые существа.

5. Затем приступают к кормлению огня. В очаге вырывают ямку и кладут в нее немного студня. В этом случае нивхи говорят, что они кладут его на «дно очага». Затем на очаг кладут свежие ветви елей и зажигают их. Из ветки ели и инау делают подобие корытца, в которое кладут студень, корнеплоды сараны, высушенный стебель пучки, связанный узлом, табак. Корытце ставят на огонь, на котором все сгорает. При этом -к огню обращаются с просьбой охранять живущих в жилище от болезней, сделать так, чтобы все в жилище было благополучно.

6. Вершинки елочек обмазывают студнем. После совершения этого обряда  все ложатся спать.

7. Ночью старейший в жилище ждет, когда все на нарах, особенно молодежь, заснут. Тогда он встает и сжигает на очаге три украшенные елочки, чтобы от них не осталось и следа. Древний обычай требует, чтобы подростки и юноши не видели обряда сжигания елочек. Когда же утром молодежь просыпается и спрашивает, куда они девались, старейший отвечает: «Они, видно, улетели сквозь дымовое отверстие».

В передней половине жилища, выполняющей роль кладовой, никаких религиозно-магических обрядов не совершают.

Изучение процесса постройки летнего жилища на вывороченных пнях показывает, что у нивхов имеется огромный запас знаний и навыков, передаваемых ими из поколения в поколение. Построить такое жилище чрезвычайно сложно. Нивхи не имеют ватерпаса, уровней, отвесов, но тем не менее эти жилища гармоничны, поставлены удивительно ровно, устойчиво —им не страшен никакой ветер.

5 июля. Теперь я знаю, как устроен летник и как он строится. Попросил Муфчика показать мне нивхскую землянку, которую Л. Шренк приравнивает к жилищам троглодитов, и рассказать, как она строится. Муфчик повел меня в зимнее селение нивхов, и когда мы пришли туда, я смог, наконец, очень хорошо рассмотреть его.

Все нивхи живут в селениях двух типов — летних и зимних. Свои летние селения они строят на берегах рек, где занимаются рыболовством, а зимние — в лесу, в местах, хорошо защищенных от ветра.

Первое впечатление от осмотра землянки (то) таково. Это большая квадратная яма глубиной примерно в метр. Яма перекрыта крышей из жердей, поставленных на землю под косым углом. Вверху жерди образуют отверстие, сквозь которое проходит дым от очага, устроенного в землянке.

В общих чертах процесс постройки землянки выглядит так.

На участке, предназначенном для постройки землянки, женщины срезают траву. Мужчины же в это время валят в лесу молодые ели и лиственницы, из которых готовят жерди для покрытия землянки. Затем жерди притаскивают к месту постройки и складывают в стороне от «строительной площадки». Траву, срезанную женщинами, они убирают и также складывают неподалеку от жердей.

После этого мужчины готовят четыре балки. Две из них равны двум маховым саженям (примерно 3,5 м), а две — трем маховым саженям без длины одной руки (примерно 4,7 м). Кроме балок, готовят четыре столба. Их обязательно изготовляют из ели. На стволах елей, на стороне, обращенной к восходу солнца, предварительно делают топором небольшие зарубки.

Балки и столбы перетаскивают к месту постройки землянки. Прежде чем начать выкапывать яму, на площадке, где предполагают строить, укладывают балки. Сначала кладут короткие балки, потом на концы их кладут длинные балки. На концах балок делают выемки, чтобы балки плотно улеглись друг на друга. Кроме того, еще две небольшие балки кладут поверх коротких балок. Чтобы они не скатывались, на концах длинных балок также делают специальные зарубки. Такое расположение балок помогает определить размеры ямы, которую предстоит выкопать. Края ямы должны отстоять от уложенных балок не менее, чем на рост человека. Для этого при помощи палки определяют высоту роста взрослого человека, потом эту высоту отмечают на земле, отмеряя ее от балок. Таким образом, определяется ширина будущих нар. После этого начинают копать. Землю долбят деревянными пешнями, а затем отбрасывают ее в стороны от землянки деревянными же лопатами.

Прежде всего копают землю с той стороны будущей землянки, где будет устроена задняя поперечная нара, затем — с передней  стороны,   где   будет   дверь.   Потом уже выкапывают землю по тем сторонам землянки, где будут находиться боковые нары. Поперечная нара и дверь располагаются параллельно длинным балкам, а боковые нары — параллельно коротким. Участок же земли, ограниченный балками, пока оставляют невыкопанным.

После этого выкапывают ямы для четырех опорных столбов. В концах столбов, устанавливаемых в ямы, делают топором расщеп, в который втыкают кусочек красного кремня. На дно ям кладут еще две-три колючки боярки. Эти действия, 'несомненно, имеют религиозно-магическое значение. Их цель, вероятно, состоит в том, чтобы помешать злым духам проникнуть сквозь землю в столбы землянок.

При установке опорных столбов обращают внимание на зарубки и располагают их таким образом, чтобы зарубка на переднем левом столбе была обращена к зарубке на заднем правом столбе, а зарубка на переднем правом столбе была обращена к зарубке на заднем левом столбе. Столбы устанавливают на одинаковой высоте, засыпают их землей, которую плотно утрамбовывают. Поверх каждого столба кладут кусок бересты, а затем сверху укладывают балки по длине землянки. Поверх них кладут балки по ширине землянки, а потом уже укладывают дополнительные балки.

После этого выбрасывают землю, оставшуюся между столбами. Оставляют лишь немного земли для очага. Затем в место будущего очага втыкают топор топорищем в землю, чтобы острие его было обращено к двери. Это должно устрашить злого духа, если он попытается забраться в землянку.

После установки столбов и возведения на них квадратной рамы из балок приступают к устройству крыши. Назначение балок—служить опорой для жердей крыши. Жерди устанавливают таким образом. Нижний конец жерди втыкают в землю примерно на расстоянии одного метра от края ямы, а верхний конец накладывают на балку. Когда жерди установлены так по всем четырем сторонам землянки, они образуют вверху квадратное отверстие, которое служит для выхода дыма. При приближении нижних концов жердей к углам ямы их верхние концы начинают скрещиваться. Чтобы они плотно примыкали друг к другу, эти концы подрезают. Так образуются четыре ската крыши, но углы землянки остаются еще не покрытыми. Их также закрывают жердями, которые по мере приближения к земле укорачивают.

В передней стороне землянки делают дверь, устройство которой довольно сложно. Прежде всего устанавливают длинную поперечную раму, в пазах которой помещают подвижную дверь. К двери приделывают ручку в виде перпендикулярной палочки — при ее помощи дверь отодвигают в сторону. Дверь движется по раме свободно, открывая вход в землянку. В землянку ведут две-три ступени.

Уложенные на балки жерди образуют четырехгранную пирамиду со срезанной вершиной.

После этого на жерди накладывают много сухой травы, на которую набрасывают сухую глину и песок, лежащий по сторонам землянки. Трава мешает глине и песку просыпаться в землянку, а отсыревшая глина и покрывающий ее зимой снег не позволяют ветру проникнуть в нее.

В дымовое отверстие вставляют квадратную рамку из четырех дощечек примерно в две пяди высотой, которая служит как бы трубой землянки. Дощечки скрепляют между собой при помощи пазов.

Перед дверью зимника обязательно сооружают достаточно просторный крытый вход, тесно пристраивая его к землянке, чтобы двери не заносило снегам. Для устройства входа в землю на одинаковом расстоянии друг от друга вкапывают четыре столба, в верхних концах которых вырублены развилины. На столбы накладывают четыре поперечные балки. На балки настилают жерди. Жерди приставляют к балкам и по сторонам крытого входа, оставляя лишь место для прохода человека. Затем на жерди накладывают траву, которую сверху придавливают другими жердями. Снег никогда не проникает сквозь такое укрытие. Дверь зимника под ним остается сухой и легко отодвигается по раме в сторону как снаружи, так и изнутри землянки.

Немало работы предстоит нивхам и внутри землянки, где надо соорудить нары и очаг. В землянке, как и в летнике, устраивают три нары: заднюю — поперечную и две боковые. Последние соединяются с поперечной нарой. Между передней стенкой землянки и краями боковых нар оставляют свободное место. Нары устраивают из длинных гладко вытесанных толстых лиственничных досок, которые плотно подгоняют друг к другу. Укладывают их на опоры — врытые под каждой нарой три пары столбиков, на которые положены три поперечные перекладины.

Для очага из хорошо вытесанных досок изготовляют квадратную раму. Ее ставят посередине зимника на то место, где для него была оставлена часть земли. Землю измельчают и равномерно распределяют внутри рамы. Затем до верха в раму насыпают сухую глину.

Пониже верхних балок к столбам прикрепляют еще четыре поперечные перекладины из хорошо вытесанных толстых жердей. С каждой стороны прикрепляется одна жердь. Они называются т'ови и служат для поддерживания трех поперечных жердей, располагаемых над очагом. На одной из жердей укрепляют крюк, на который подвешивают котел для варки пищи, чайник. На жерди кладут для просушки рукавицы, обувь, а также замерзшую рыбу и оленье мясо для оттаивания.

На этом строительство землянки заканчивается. После этого нивхи приступают к выполнению религиозно-магических обрядов, которые, по их мнению, должны помочь охранить жилище и домочадцев от злых духов.

В связи с этим нивхи совершают следующие действия.

1. Убивают собаку. Ее голову обычно зарывают под порог, но некоторые нивхи вешают ее над дверью снаружи или внутри землянки. Голова собаки должна охранять землянку от злых духов.

2. На четырех опорных столбах, там, где на солнечной стороне ствола были сделаны предварительные зарубки, вырезают изображения лица, глаз, носа, губ. Кроме того, ниже делают «пупок». Это духи, называемые нивхами кок. На опорных столбах, стоящих возле задней поперечной нары, вырезают изображение духа мужчины, а на противоположных столбах, т. е. стоящих у двери,— изображение духа женщины. В этом порядке расположения мужских и женских духов отражены общественные отношения между полами у нивхов: мужчины располагаются ближе к задней стороне землянки, а женщины— ближе к двери.

3. Выполняют религиозно-магический обряд обвязывания зимника (то зихнд). Длинной нитью, ссученной из волокон крапивы, слева направо обвязывают четыре поперечные перекладины (т'ови), расположенные ниже балок. Когда конец обвязываемой нити доходит до ее начала, их связывают вместе.

Левая и правая стороны в жилище определяются от входа: левая сторона — влево от него, правая — вправо.

4. Втыкают между балками и крышей землянки инау. С этой целью мужчины срезают четыре ствола тальника. Вечером их очищают от коры, и на одной из сторон застругивают длинные инау. Затем в верху стволов делают изображения двух арн"а —«самцов животных» (ар —«самец», н"а — «зверь, животное») и изображения двух аньг:н"а — «самок животных» (аньх" — «самка»). При изображении самцов конический заостренный верх палочки закругляют, а при изготовлении самок его заостряют двумя косыми срезами, идущими сверху вниз. Затем эти символические изображения животных втыкают между настилом крыши и балками: изображение самца — напротив двери над самой серединой задней балки землянки, там, где находится задняя нара, самки—напротив самца, над самой серединой противоположной балки, расположенной напротив двери землянки. Так же над самой серединой боковых балок втыкают и два остальных изображения. «Головы» их должны располагаться друг против друга, а их белые стружки свисают из-под крыши, словно украшение.

5. Ставят елочки в очаг. Предварительно мужчины срубают три молодые елочки, украшают их боковыми стесами и тогда втыкают по одной линии в очаг у доски, обращенной к задней наре. Затем изготавливают небольшие инау и навешивают их на ветки елочек. После этого берут сушеные корнеплоды сараны и обертывают их сушеными стеблями пучки. Так делают три сверточка, называемые нивхами «изображениями медведей» (тьхыф ч'н"ай). На каждой елочке привязывают по одному такому изображению медведя.

6. Производят кормление огня. Для этого берут веточку ели, на нее кладут инау, а сверху— студень. Поверх него кладут маленькую петлю, сделанную из сушеного стебля пучки. («Это делают для того,—сказал мне Сарат, — чтобы хозяин огня помог нивхам в охоте на соболей при помощи петель».) Затем кладут сушеные корнеплоды сараны, табак. Потом производят «кормление огня» (т'уг"р ард): веточку ели и инау вместе с положенными на них угощениями кладут на огонь. В то время как пламя охватывает угощения и, следовательно, огонь принимает их, ему говорят: «Не допускай, чтобы дети (т. е. нивхи, кормящие огонь.— Е. К.) болели, сделай так, чтобы мы хорошо жили» (эх"лгунах т'а к"он"гшая, нинах ургур хунвгшая). В другой раз я слышал несколько иную молитву: «Сделай так, чтобы живот не болел, все по-хорошему только чтобы жили, и большие (взрослые) люди и дети» (т'а н'аур к"он"гра, сик урлаф паркр хунвгра, пиланивг"дого эх"лдого).

7. Производят сложный религиозный обряд над очагом.

Прежде всего в очаге раскапывают место, находящееся в середине очага, поближе к задней раме. Оно называется эврф. В него кладут веточку ели, инау, а сверху—студень. Затем все это засыпают песком. Этот обряд именуют к"ласинд — «дно класть».

Потом студень кладут в пшыуэспф — место, куда во время медвежьего праздника втыкают елочку, носящую специальное название пшыу. Затем студнем слева направо обмазывают углы очага. В таком же направлении мажут и раму очага, середину каждой ее доски.

8. Берут кусок студня и бросают его наружу сквозь левый угол дымового отверстия, потом по куску студня слева направо бросают наружу сквозь три остальных угла дымового отверстия.

9. Кормят студнем всех духов, которые, по представлениям нивхов, должны поселиться во вновь построенной землянке и, естественно, охранять ее.

Прежде всего плоской ложкой берут по кусочку студня и бросают его на каждое из четырех воткнутых под крышу поверх опорных балок инау, изображающих самцов и самок животных.

После этого таким же образом по куску студня бросают в каждый из четырех верхних углов, образуемых соединением четырех балок, лежащих на опорных столбах. Это действие называется у нивхов «склеиванием балок».

Затем «кормят» духов четырех опорных столбов — кок. В" данном случае каждому духу рукой «прямо губы мажут» студнем.

Потом студень бросают в порог, а после этого — в стену над дверью, где, по религиозным представлениям нивхов, живет сучка (кэлг"элн"анъх" ард — «сучку, валяющуюся на спине», кормят).

На этом заканчиваются религиозно-магические обряды, которые должны обеспечить полный покой, здоровье, удачу и счастье обитателям землянки.

Студень, предназначенный для кормления огня, разрешается есть только мужчинам, мальчикам и старухам. В связи с этим он и делится между ними. Молодым женщинам и девочкам этот студень есть запрещено. Религиозными нормами нивхов это признается грехом. Поэтому им дают есть лишь студень, называемый ч'мыйхкил-мос. Он получается таким образом. Растирая кожи в большом корыте, женщина поднимает пестик и смотрит, как полученная жижа стекает с него в специально подставленную чашку. Этот-то студень в чашке, когда он застывает, и разрешается есть молодым женщинам и девочкам.

Все, что осталось неиспользованным при изготовлении студня, — воду, в которой размачивали рыбьи кожи, рыбью чешую и все обрезки—дают съесть священной собаке (т'уг,ртоньин"г:анн"). Ей же скармливают все, что остается от жертвоприношений хозяину огня.

В этих религиозных обрядах обращает на себя внимание следующее обстоятельство. Нивхи принимают меры, чтобы в землянку не забрались злые духи, для устрашения которых в строящееся жилище втыкают даже топор, лезвие которого угрожающе смотрит на дверь. Злые духи, конечно, в этом случае не посмеют полезть в землянку, ну а для добрых духов, которые по представлениям нивхов поселятся в ней, они не пожалеют ничего. Они даже руками помажут им студнем губы, лишь бы они там жили.

Таким образом, анимистические представления нивхов невероятно усложняют их жизнь. Им приходится вступать в сложнейшие дипломатические отношения с миром вымышленных ими же духов. Одних надо опасаться и принимать против них меры, чтобы они не чинили зла, а с другими, которые по их верованиям будут им помогать, надо жить в дружбе и кормить их. Однако проникнуть в этот сложный строй представлений, заполненный духами, органически ощутить его, как-то очень трудно.

4 июля. Вселение в новое жилище сопряжено с обрядом кормления огня. Поэтому необходимо подробнее ознакомиться с представлениями нивхов об огне.

Слово «огонь» — т'уг"р имеет четыре значения. Первое — это «огонь», его первичное и основное значение. Второе — «костер». Третье — «очаг в жилище», летнем и зимнем. Четвертое — главный признак принадлежности человека к тому или иному роду. Т'уг"рняк"р — «один костер», «один огонь» означает одновременно" и «один род». Нетрудно понять, что этот признак родства, являющийся у нивхов самым важным, служит одновременно и доказательством того, что он самый древний. Охотники каменного века, собиравшиеся вокруг костра, ощущали на себе его ласку, его бодрящее тепло, которое придавало им душевную и физическую силу. Возле огня они грелись, и он избавлял их от болезней, которыми они заболевали во время стужи. Он охранял их от лютых зверей. Он светил им непроглядной ночью. Один костер, вокруг которого собирались древние охотники, мужчины, женщины, старики, дети, объединял людей. Вероятно, в таком вот объединении вокруг костра впервые и стали осознаваться узы взаимной человеческой близости, узы родства, а огонь, по-видимому, воспринимался как живое существо, охранявшее собиравшихся вокруг него людей, считавших себя его детьми. Ведь недаром нивхи при жертвоприношениях огню просят его «присматривать за своими детьми», т. е. за ними, нивхами. Нет ничего удивительного в том, что уважение к огню, почитание огня, оберегание огня 'своего рода пришло от далеких предков. Не случайно при разделении рода члены рода ломали пополам кусок кремня, из которого высекали родовой огонь — ныне священный огонь во время устройства медвежьего праздника.

Вполне вероятно, что в древности словосочетание т'уг"рняк"р — «один костер» было единственным обозначением принадлежности нивхов к определенной социальной группе.

Различные пережитки в быту нивхов свидетельствуют о том, что первоначально нивхи добывали огонь посредством деревянного сверла. Еще в конце прошлого и в начале этого столетия они поджигали им погребальный костер, символизируя этим передачу своего родича родовому огню. Поэтому когда умирает чужеродец, приехавший в гости из другого селения, то его не сжигают на родовом костре чужеродных ему людей, а выносят из жилища и срочно вызывают его сородичей, чтобы те сожгли его на своем родовом костре. Очевидно, после того, как добывали огонь деревянным сверлом, его стали получать, высекая из кремня. Когда нивхи стали получать от своих соседей железо, добывание огня облегчилось, и каждый нивх в специальной сумочке, подвязанной к поясу, носил кресало — кусочек специально обработанного железа, которым высекали огонь из кремня, кусочек кремня и кусочек березового трута. Когда нивхи получили от русских спички, они вытеснили кресало, и древние способы добывания огня сохранились только в религиозных ритуалах.

Огонь у нивхов делится на обычный и священный. Первый разжигается на домашнем очаге. В нем нивхи различают следующие части: понахт'уг"р — часть очага, обращенная к задней поперечной наре; ан"т'уг"р—часть очага, обращенная к двери; эврф — центр очага, где раскладывают костер и некогда закапывали угли, чтобы огонь сохранялся в них до утра; пшыу эсьп дёньх — левый угол в задней части очага. В него во время медвежьего праздника сквозь дымовое отверстие в крыше втыкают основание пшыу — елочки, очищенной от коры.

Каждая часть очага имеет свое назначение. Так, вареные головы промысловых животных — соболей, выдр, лис, белок укладывают лишь на доске, положенной на раму очага в задней его части. (На поперечную же заднюю нару класть их нельзя. Туда помещают лишь головы медведей. Ему, самому могучему зверю северных лесов, оказывается наибольший почет.)

В первые дни пребывания среди нивхов я, не предполагая ничего худого, хотел почистить о песок очага свой нож. Но едва я коснулся его ножом, как нивх испугал меня своим криком: «Уяхра!» — «грех!». Оказалось, что, по представлению нивхов, в середине очага живут старик и старуха огня. Старик огня живет в стороне, обращенной к задней наре, а старуха — в стороне, обращенной к двери. Это якобы видел провидец. В древности, если нивху нужно было воткнуть в домашний очаг вертел со свежей рыбой, то он втыкал его не по середине очага, где живут старик и старуха огня, а с краю, у самой его рамы. При этом нивх предупреждал: «Остерегись, как бы глаза не уколоть» («нях" ч'эвинын"ра»).

Искони огонь, несомненно, был общим достоянием того коллектива, который группировался вокруг него. С развитием же трудовых навыков, разделением труда, выделением отдельных хозяйств, постройкой для них отдельных жилищ разделился по семьям и общий огонь рода. Несмотря на это, огонь каждого жилища огражден рядом запретов—табу. Например, если человек в жилище прикуривает трубку от огня очага, то он не имеет права выйти из него с недокуренной трубкой и унести, таким образом, огонь очага. Он должен докурить трубку в жилище и только тогда может уйти. Если же человек, в особенности чужеродец, нарушил это табу, то с него потребуют искупительную собаку, которую хозяин жилища принесет в жертву хозяину огня.

Когда горящие дрова на очаге начинают издавать подобие писка, нивхи считают, что огонь просит есть. Тогда безразлично кто — либо хозяин дома, либо кто-нибудь из его гостей — должен сразу же бросить в огонь сушеный стебель пучки, табак либо корнеплод сараны. Если же под руками у нивхов нет ничего, то огню говорят: «У меня ничего нет, не проси  (ныл рундзин" х"аврдра, та экья)», и тогда хозяин огня перестает якобы надоедать нивхам своими просьбами.

Огонь ни при каких случаях не разрешается заливать водой; он должен догореть и погаснуть сам.

Если в жилище находится больной, необходимо следить за находящимся на очаге котлом, чайником, чтобы на огонь не попала даже капля воды.

Нивхи Тыми говорили мне, что на огне домашнего очага нельзя жарить ни свежую, ни соленую рыбу. Нивхи же Охотского побережья Сахалина говорили, что они жарят рыбу на огне домашнего очага.

Категорически запрещается заниматься кузнечеством на домашнем очаге. Для этого огонь разводят где-либо снаружи.

Два раза в году, весной и осенью, при переезде из летников в зимники и из зимников в летники, очаг обновляют. С него снимают верхний слой глины и насыпают новый. Старую глину с очага, как и золу, высыпают снаружи жилища только в определенное место.

Весной перед уходом в море на промысел тюленей и осенью перед уходом в лес на охоту нивхи Луньского залива совершают обряд кормления огня. Перед началом весенней охоты на тюленя они идут к морю, пробивают во льду лунку, бросают в нее куски студня и инау из прутьев тальника со стилизованными изображениями самцов и самок зверей. Нивхи опускают их под лед, закрывают лунку и втыкают возле нее один прутик, который называется аг"ур — «заслон». Этот магический обряд совершают с той целью, чтобы тюлень в море не видел охотника, т. е. находился как бы за заслоном, когда охотник будет охотиться на него. Затем в жилище кормят огонь и выезжают в море на промысел.

Об очень интересном поверье рассказал мне старик Мурмур. По его словам, когда человек перед выходом на охоту спит, хозяин огня отправляется на промысел тюленей. Если хозяин огня убьет тюленя для охотника, то тогда нивх выезжает на охоту и убивает тюленя. Если же хозяин огня тюленя не убивает, то и охотник его не добудет. На мой вопрос: «Как же хозяин огня убивает тюленя?» Мурмур  ответил: «Это его фарт». В дальнейшем я слышал об этом и от других нивхов.

Что такое поверье действительно существует, свидетельствует такой факт. Когда нивхинки селения Куль выбрасывают в море головы тюленей, они берут с берега камни по числу выброшенных тюленьих голов, приносят их в жилище и кладут на очаг. Эти камни называются ускис — «плата». За что, спрашивается, надо платить очагу? Ответ на этот вопрос дает сообщение Мурмура.

Если один и тот же медведь близко подходит к селению или жилью, то полагают, что хозяин огня якобы держит его на привязи для нивхов.

Огонь в жилище кормят также при рождении и смерти человека. При кормлении огня после смерти человека предварительно снимают старую глину и насыпают новую. Когда чужеродцы приезжают за своим умершим сородичем, то они производят кормление огня в том жилище, где умер их сородич, и просят огонь, чтобы он не причинял им зла.

Священный огонь нивхов разжигается кресалом, которое хранится в медвежьем амбаре каждого рода. Каждый род имеет свой священный огонь — уиг"лан т'уг"р, которым можно пользоваться только при приготовлении для еды медведя, убитого на охоте, либо на медвежьем празднике. В обыденное время этим огнем пользоваться не разрешается. Нельзя давать его и чужеродцам. Священный огонь — великая святыня каждого рода.

Огонь у нивхов обожествлен. Они осознают свою зависимость от него, обращаются к нему с просьбами об охране их от болезней и «кормят» его, периодически принося ему жертву.

 

 

 

ПОЕЗДКА В НИВХСКИЕ СЕЛЕНИЯ ЧИРИВО, ПЛИВО, НАУКХОМРВО, ПОТОВО

 

6 июля. Из селения Славо спускаюсь с нивхами вниз по течению реки Тыми. Лодку несет течением, а Очи направляет ее движение рулевым веслом. На небольшом плоту, невдалеке от нас, плывет Муфчик.

Гортанным голосом Муфчик выводит непонятную мне песню. Я вникаю в нее, стремясь понять, о чем он так странно поет, но ничего не могу разобрать, кроме слов лотя — «русский» и мумка —«лодочка».

Вдруг Муфчик как бы зачмокал. Он произносил звук «тьтът», втягивая в себя воздух. Опросил его, зачем он так делает. Ответил:

— А ты посмотри, вон там белка!

Действительно, на одной из елочек сидела белка.

Тогда я снова спросил его, зачем же он все-таки чмокает.

— Это,— сказал он,— так белка кричит.

До этого я не представлял, что в нивхском языке есть звукоподражание, и, естественно, спросил его:

— А как кричат другие звери и птицы?

Муфчик и Очи, вступивший в разговор, сообщили мне, что другие животные и птицы кричат так: заяц,— торороро; лиса — х.ух-а, х:ав", х:ав", бурундук — пэтьх пэтьх пэтьх; крыса — н"этьх н"этьх; медведь — ф, ф (когда почует человека и убегает), оъоъ37 (когда он ранен в легкие или печень); г:оъг:оъ (когда он ранен в спину); филин — хуъ хуъ; утка (мавр)—аът, аът; гагара— н"агвакун"аг:ваку; орел — к"ак"ак"а; кэкэ, а? а?; ворона (вэс)—к"ах, к"ах; ворона перелетная (к"арн")— к"арр к"арр; чайка (тятьр) — к"айир к"айир, к"айи; к"эйк"эй; чайка (кех) — кех, кех; куропатка—потвотвот, ак"рэрл; кулик (тьыкрыурыу) — тьыкрыурыу; кулик — тён"гургур тён"гургур; кулик (крун"и)—ти:в″ити:в"и; лебедь (кыкык)— кы кы кы; гусь—к″алк″алк″ал; сова (теузеу)—техтех; кукушка (пук) — пуку; черный дятел — кэн"; змея — псьпсь.

Звукоподражания, произнесенные на лодке среди тайги, неожиданно показались мне наделенными смыслом, о котором раньше я никогда не думал. Вероятно, издревле ими люди обозначали различных животных и узнавали, о ком идет речь. Мало того, по некоторым из этих звуков животные и были названы. Ведь у нивхов названия некоторых птиц (чаек, куликов, лебедя, гуся, кукушки, совы) в сущности и даны по этим подражаниям.

Поскольку нивхи — исконные рыболовы, я поинтересовался, нет ли в их языке специальных обозначений для шумов, издаваемых рыбами. Оказывается, у них для этого имеются разные слова, употребление которых зависит от того, видит ли говорящий всплеск рыбы или слышит его. Так, например, при всплесках видимых употребляются такие слова: псар псарх'ад — «плеснула мелкая рыба», псари:х.ад — «плеснули мелкие рыбы; пуйх.ад — «плеснула крупная рыба», пуйих'ад— плеснули крупные рыбы».

При всплесках же невидимых, но слышимых говорят: п'озх" — «звук плеска одной рыбы [раздался]»; п'озх"х.ад— одна рыба плеснула»; позг.и:х.ад— «одновременно раздался звук плеска многих рыб», т. е. звуки «кипения» от изобилия рыб, сгрудившихся в одном месте. Для характеристики звуков, издаваемых рыбой при нересте, когда она выбивает в дне реки лунку для метания икры, употребляют такие слова: кург"ург"ур — звук, производимый одной рыбой, выбивающей лунку для нереста; кург"и:дг″ун—звуки, производимые многими рыбами, выбивающими лунки для нереста. Эти слова обозначают звуки, производимые рыбами в естественных условиях. Иными словами, обозначаются шумы, образуемые пойманными рыбами. При этом различаются шумы, производимые пойманными рыбами в воде, и шумы, производимые ими, когда они вытащены из воды и брошены в лодку, например: к"озгъёд— звук, издаваемый рыбой, попавшей в сеть; пуйвуй — звук, издаваемый крупной рыбой, попавшейся на крючок; т'у:— звуки, производимые рыбами, попавшими в невод, подтащенный к берегу; пэтх пэтх — звук, издаваемый рыбой, вытащенной уже из воды и бьющейся на берегу или в лодке; пэтгъёд -— звук, издаваемый рыбой, длительно бьющейся на берегу или в лодке; пэтг.и:дхун — звуки, издаваемые многими рыбами, выброшенными из невода на берег или в лодку.

Из сообщений нивхов можно было понять, что ими различаются три количественные градации звуков: звук однократный, звук, длительно и равномерно производимый одним живым существом (суфф. -), и звуки, производимые многими живыми существами (суфф. -и-, -ри). Заинтересовавшись этим обстоятельством, узнал, что в других случаях обозначение звука, производимого одним и многими живыми существами, выражается не грамматическими, а лексическими средствами. Так, когда один комар гудит, говорят немх пэн"х.ад — «комар гудит», но немх ху хад — «комары гудят».

Видя мой интерес к словам, обозначающим звуки, Муфчик и Очи рассказали мне еще и о звуках, производимых птицами. Хэу — звук, производимый хищной птицей, стремглав несущейся на распростертых крыльях к своей жертве; хиухиу — звуки, издаваемые при взмахах крыльями летящей птицы. П'атх п'атх— (1) звуки, производимые уткой при взлете, когда она ударяет крыльями по иоде, чтобы взлететь; (2) звуки, производимые крыльями раненой птицы, бьющейся о землю. Пырр — звук, издаваемый крыльями рябчика или куропатки при излете. Х:урр — звук, раздающийся при взлете стаи уток. Тыш — образное слово, изображающее падение камнем подстреленной птицы. Т′иф — звук удара подбитой птицы о землю; ч'аф— звук удара подбитой птицы о воду.

О звуках, производимых медведем, нивхи говорят так: н"утрн"утр — рычание медведя; чалфчалф—звук, который раздается, когда медведь идет по мелкой воде; тутухад когда он идет но глубокой воде; т'у х'ад — эаук падения медведи при прыжке в воду; тухм—звук, получающийся при ловле медведем рыбы- лапами; к"фаф к"фаф — образное слово, обозначающее беззвучное падение медведя, подстреленного насмерть.

Я был удивлен тем, что нивхи так тонко разбираются в звуках, слышимых ими в природе. Под влиянием разговоров с ними все окружающее показалось мне заполненным звуками, которых я до этого не подмечал, не слышал.

Лодка двигалась не спеша, сквозь зеленые стены, под ослепительно голубым небом. Тымь несла ее вниз, журчала на перекатах и будто говорила: «Посмотри на меня— какая я красивая! Небо любуется мной, отражаясь во мне. Я вбираю в себя весь глядящий в меня мир! Видишь высоченный Х"амбан"нь (Стреляный обрыв)? Там древние нивхи останавливали свои лодки и состязались в стрельбе из луков! Сейчас я пронесу тебя мимо него. Вот луг, полный цветов сараны, — мы его тоже минуем. Там в меня смотрятся тальники! Хочешь, ухватись за них, задержи свою лодку и помечтай!».

Мир казался прекрасной рекой, огромным зеленым лесом, принимавшим меня с радостью, и я — человек — впервые ощутил себя частичкой этой великолепной природы, собратом деревьев, листвы.

Леса сменялись лугами, тальник стоял густыми зарослями, огромные лиственницы и ели подступали к самому берегу. Но вдруг лес отбежал от реки и открыл небольшую поляну, на которой стояло селение нивхов.

Вот так, именно так сотни тысяч лет жили люди среди зелени, внутри природы, которая их сотворила и от которой им никуда не уйти!

Селение, окруженное лесом, было сказочно красиво. А над селением, над лесом на очень высоком, тонком срубленном стволе лиственницы, прикрепленном к летнику, реял красный флаг.

Я и думать не мог, что среди глухого леса, на дикой реке над селением нивхов увижу красный флаг. Он не висел, а именно реял, и чудилось, что это символ чего-то светлого, что пришло в их жизнь.

Очи причалил к берегу напротив летника на столбах, над которыми развевался красный флаг.

— Тут,— сказал он мне,—живет Пимка.— Он председатель сельсовета.

Пока я вытаскивал вещи на берег, из летника вышел нивх. Увидев, что мы выгружаем вещи, он спустился к нам. Это и был Пимка — крепко сбитый, ширококостный и широкоскулый человек, среднего роста, с косой, опускавшейся вдоль спины.

Когда Очи объяснил ему, кто я и зачем приехал, Пимка взял мои вещи и предложил остановиться у него.

За чаем он рассказал, что весной этого года его посылали в Хабаровск на Первый Краевой съезд советов, где присутствовал П. Г. Смидович. Он был польщен тем, что П. Г. Смидович здоровался с ним за руку. Пимка не усидел за столиком и стал показывать книги, которые ему подарили в Хабаровске. Но больше всего его радовала личная печать «геляк Пимка», которая для него как для неграмотного была изготовлена в Хабаровске.[62] Тут же он подышал на нее и оттиснул на книге.

Вечером к Пимке стали заходить нивхи, чтобы повидать меня и услышать какие-нибудь новости. Когда пришло несколько пожилых нивхов, мне пришла в голову шальная мысль. Нивхи — любители сказок. А что если я им прочитаю сказку на нивхском языке? Ведь у меня с собой труд Л. Я. Штернберга «Материалы по изучению гиляцкого языка и фольклора», изданный Академией наук в 1907 году. Я раскрыл книгу, выбрал знакомый текст и сказал нивхам, что сейчас прочитаю им на нивхском языке сказку. Я подумал, что им никогда в голову не могло прийти, что приехавшее к ним административное лицо, можно сказать, начальник, станет им на их родном языке читать сказки. Я стал читать. Разумеется, я произносил их слова не совсем так, как они, но это были их слова. Вскоре послышался подбадривающим возглас «Х:нь!», означавший, что меня слушают и поддерживают. Я же старался изо всех сил. Когда я закончил сказку, то понял, что не думая ни о какой победе, я что-то победил, что-то преодолел. Как-то сразу почувствовал, что между мною и нивхами протянулась какая-то душевная симпатия, что отныне я им близок, словно человек их народа.

 

 

 

РЫБОЛОВСТВО

 

7 июля. Необходимо составить представление о годовом кругообороте хозяйственной деятельности нивхов, записать нивхские названия месяцев и установить, что делают нивхи в течение каждого из них. Вот что мне рассказал старик Флорун.

Тло лён" («месяц тло») —декабрь. В это время все уже замерзает: реки, озера. Ездят уже на нартах.

Клу лён" («месяц клу») — январь. Самый холодный месяц. Мужчины в прежнее время на соболя самострелы ставили. Начинают готовиться к медвежьему празднику.

Ч'амн"лён" («месяц орла»)—февраль. Мужчины в прежнее время продолжали еще охотиться на соболя. Устраивают медвежий праздник. Ездят в гости.

К"ар лён" («месяц вороны») — март. Мужчины до середины месяца продолжают еще охотиться на соболя. Женщины сучат из крапивных волокон нити.

Тшат лён" («месяц трясогузки») — апрель. Мужчины на лыжах по насту охотятся за диким оленем. Долбят лодки. Женщины вяжут сети.

Питул лён" («месяц питул»)—май. Мужчины начинают ловить тайменя (по местному: гоя). В старину в это время ставили на медведя самострелы; теперь охотятся на него с ружьем. Продолжают делать лодки. Женщины выкапывают прошлогодние клубни растения н"орк".

Маск"со лён" («месяц красноперки»)—июнь. Муж-чипы ловят красноперку заездками, сетью. Ловят медвежат. Ловят в норах лисят. Заканчивают изготовление лодок. Женщины собирают пучку и сушат ее.

Ныкш ч'эу лён" («месяц сушения растений ныкш, паркур, агс») — июль. Мужчины убирают в амбар вяленую красноперку. Ловят лисят. Женщины собирают и сушат растения, похожие на лопухи. Некоторые из них местные жители называют пучкой.

Тэн"ивота лён" («месят изготовления юколы из горбуши»)—август. Мужчины ловят горбушу. Женщины изготовляют из нее юколу. Собирают ягоды.

Ч'ошаг"р лён" («междурыбный месяц») — падает на часть августа и часть сентября. Женщины собирают ягоды.

Лахивота лён" («месяц изготовления юколы из кеты»)— сентябрь. Мужчины ловят кету. Женщины изготовляют из нее юколу. Заготавливают особую тонкую мягкую сухую траву (киус), которой выстилают внутри обувь. Собирают ягоды,

Н"арг"у лён" («месяц петлевой охоты на соболя») — октябрь. В прежнее время мужчины в этом месяце ставили на соболя петли. Теперь отыскивают берлоги медведей, а женщины рвут крапиву для изготовления ниток и сетей.

Мухитьи лён" («месяц поднятия лодок») — ноябрь. Лодки поднимают высоко на берег, опрокидывают вверх дном и ставят на толстые бревна, чтобы их не завалил и не раздавил снег. В мае лодки переворачивают и опускают на воду.

Этот рассказ не исчерпывает, конечно, всех занятий нивхов в бассейне р. Тыми в течение каждого месяца, но он все же дает возможность ощутить своеобразие их быта.

8 июля. Нахожусь в селении Пливо. Нивхское название Пльыфв'о, что дословно означает — «селение, находящееся на поляне» (пльыф — «поляна»). Сижу в жилище слепого старика Пигзуна, живущего с двумя взрослыми сыновьями — Пыргином и Талкином. Пыргин женат.

Талкин, словно ученый-ихтиолог, перечислил мне названия пород всех ходовых рыб по мере их прихода в реку: х:ой — «таймень», тшан"и — «чебак», маск"со— «красноперка» (идет все лето из залива), темран" — «красноперка», панинонк" — «каменка», пани — «зубатка», тэн"и — «горбуша», к"андё — «кумжа», лахи — «кета», нялх" — «красная кета», лёймын" — «форель».

В качестве местных он назвал следующих рыб: ч'атьфп'ид — «щука», ытьхсо — «карась», т'ох"д—«амурчик» (маленький), пуски — «амурчик» (большой, похож на красноперку), т'афк"ур — «голян» (маленькая рыбка в озерах).

Если народы, живущие охотой на лесного зверя, великолепно знают их повадки, то нивхи —рыболовы, имеют вполне -достаточный объем знаний о рыбах. Так, они знают время захода в реку и ухода из нее различных пород рыбы, расположение фарватера реки, по которому движется рыба, и даже мест, где ходовая рыба останавливается для отдыха и сна. Нивхи точно знают, что за перекатами располагаются глубокие ямы, где останавливается рыба. Останавливается она также в устьях некоторых речек, впадающих в Тымь, где имеются глубокие ямы.

Жизнь нивхов бассейна Тыми целиком зависит от ходовых рыб, особенно от горбуши и кеты, из которых изготовляют юколу на всю зиму для себя и собак. Все ходовые рыбы заходят в реку для метания икры и уплывают обратно. Горбуша же и кета, зайдя в Томь для метания икры, не уходят, а погибают в ней. Это создает особенно благоприятные условия для ее лова.

Что касается местных рыб, то они не имеют большого значения в хозяйственной деятельности нивхов р. Дыми. Лишь весной, когда ощущается недостаток в еде, они ловят ее на озерах.

9 июля. Нахожусь в Наукхомрво. Нивхское название селения образовано от слов н"аук — «икра», к'"омр — «коса», «песок», в"о — «селение». Следовательно, название «Н"аукх"омрв"о» буквально означает: «Селение, в котором на косе сушат икру».

Сижу в летнике пожилого нивха Нан"уна, называемого русскими Наумка. В гостях у него Шызн"ыун. Мы встретились с радостью. Оказывается среди нивхов всех селений быстро разнеслась молва о том, что я могу рассказывать нивхские сказки и в разговорах между собой они уже величают меня н"астунтяньги, т. е. «начальник сказок» или «сказочный начальник» (н"астунд — «сказка», тяньги — начальник». Я снова прочитал им одну из нивхских сказок, опубликованных Л. Я. Штернбергом, чем очень расположил к себе мужчин и женщин, находившихся в это время в жилище.

В ответ я попросил кого-нибудь из них рассказать мне сказку или предание о том, почему и как приходит к нивхам рыба. Тогда хозяин жилища Нан"ун попросил Шызн"ыуна рассказать мне об этом, и вот что он рассказал:

— Давным-давно нивхи жили. И рыбы много было, и тюленя много было. Так долго жили. Нивхи еды много имели, всего для себя в достатке было. После того как так долго жили, в одном году и рыбы не стало, и тюленя не стало. Нивхи с голоду помирать стали. И горе (горным духам.— Е. К.) жертву принесли и воде (водным духам.— Е. К.) жертву принесли. После этого лишь рыбы немного появилось, тюленя немного появилось. Тогда нивхи лишь немного юколы насушили. В эту зиму у нивхов случаев голодной смерти много было. Тогда нивхов мало стало. Когда весна настала, нивхи к морю спустились, со льдины на льдину переходя, тюленя били. После того как долго так делали, один человек на берег не успел спрыгнуть, на льдине находясь, поплыл в море. Никуда-никуда пристать не может. Потом туман поднялся, стемнело. Его льдина остановилась. Посмотрел — к земле пристал. Тогда со льдины на берег сошел. Когда землю оглядел, куда попал — не знает. Туман убрался, огляделся — неведомая земля. На суше жилище одно стояло, амбар один стоял. Этот амбар на одном столбе лишь стоял. Из жилища один человек вышел, нашего товарища (т. е. нивха, приплывшего к нему.— Е. К.) увидел, чуть улыбнулся, к нашему товарищу спустился: «Дальний гость пришел что ли? Почему войти не желаешь?».

Тогда наш товарищ вместе с ним поднялся. Когда в жилище вошел — в нем старик один, старуха одна были, этого человека жена была. Тогда наш товарищ в глубь жилища пошел, на поперечную нару сел. Эти люди еду приготовили — разную рыбу, разных животных подносили, его кормили. Наш товарищ, на льдине находясь, долго плыл, от недомогания ли, тяжелой усталости ли, но поев, спать захотел, повалившись, уснул. Потом, когда проснулся, увидел: жена хозяина жилища под нарой рукой шарит-шарит, кету одну достала, по голове ее ударила, убила, подняла, варила. Опять под нарой рукой шарила-шарила — одного молодого сивуча извлекла, за хвост его держа. Кулаком ударив, убила его, сварила. Потом нашего товарища кормила. Наш товарищ подумал: «Ый-ый! Что за люди? Из-под нары, из места, где отсутствует море, и живых рыб и живых зверей, извлекая, убивают, едят!».

Когда он есть окончил, молодой человек (хозяин жилища, встретивший его.— Е. K.) ему сказал: «Ну я тебя к себе привел. Вы нивхи, рыбу ли, тюленя ли убивая, мучаете их. Поэтому, когда вам рыбы мало посылаю, вы от голода умираете. Для того чтобы это показать тебе и рассказать тебе, я тебя к себе привел. Давай вместе выйдем, в амбар поднимемся». Вот вместе вышли, в амбар поднялись. Когда вошли—в нем ящики находились, к одному ящику подошли. Поглядел — малюсенький ящик. Когда же во внутрь посмотрел — в большом пространстве воды рыбы [находятся]. С одним раздавленным глазом рыбы есть, слепые рыбы есть, с вырезанными кусками рыбы есть, с истрепанными хвостами рыбы есть, с зияющими отверстиями от уколов ножей рыбы есть, с водянистыми пузырями под кожей рыбы есть. Тогда этот человек сказал: «Смотри, вы рыбу когда убиваете, мучаете ее, куски из нее вырезаете, веселясь, ножами колете, выбрасываете, в берестяное корыто для мусора кладете. Смотри на рыбу, которую вы мучали! А ну-ка, вот на ту рыбу посмотри: чей это нож для чистки рыбы?». Когда посмотрел — нож его матери для чистки рыбы в одну рыбу воткнутый торчит. «А ну-ка, а вот в той чей это нож для разрезания рыбы?» Когда посмотрел — это нож его жены. Повсюду много ножей в рыбу воткнутые торчат. «А вот эти-то? И зачем я тебе говорить буду? Погляди! Вы вот так рыбу мучаете! Потому в прошлом году вы рыбы на берег не вытащили. Вы поэтому болеете. Некоторые даже умирают. С этого времени и впредь рыбу не мучайте. Рыба тоже одинаково (с людьми. — Е. К.) боль понимает, смерть понимает. Ты теперь, ведь, сам видел?». Что тут наш товарищ мог возразить? Подумав, сказал: «Я-то сам собой никого не мучил. Но хотя это и так, нивхам теперь-то всем скажу, постараюсь, чтобы они с рыбой осторожно обращались». Снова к одному ящику подошли. Посмотрел, внутри него — тюлени. Разные нивхские орудия — и ножи для разрезания рыбы, и мужские ножи — все в их глаза воткнутые торчат. Везде колотые дыры в них зияют. Тюлени от боли дышать даже не могут, ослепшие тюлени есть. Тогда наш товарищ, на тюленей посмотрев, едва  слезу не уронил, их жалеючи. «Смотри, смотри! Вот так нивхи тюленей мучают. Поэтому, тюленей жалея, не много посылаем их вам. Вы поэтому голодом болеете. С этого времени и впредь никого-никого не мучайте». Потом из амбара выйдя, спустились.

Наш товарищ как вернуться к себе домой, совсем не знает. Тогда его хозяин сказал: «Твои думы я знаю. Об этом не думай. До половины месяца еще живи, ешь, потом тебя отправлю». Когда он так сказал, наш товарищ спокойно жил.

Потом через несколько дней вместе вышли. Когда повыше по берегу поднялись, там нивхами сделанные инау находились. Каждым нивхом сделанное инау отдельно воткнутое стояло. Им изготовленные инау тоже здесь находились. Тогда его хозяин о сделанном им инау опросил: «А вот это-то ты узнаешь?» Тогда наш товарищ им сделанное инау, конечно узнал: «Да, знаю, мной сделанное инау» — «Смотри! Вы инау изготовляете, в воду кидаете, я все собираю, радуюсь, благодарю — вот так. Эти деревья в нашем море не растут. Инау, изготавливаемые вами для нас, даже в сравнении с большими драгоценностями стоят дороже — вот так». Так он сказал.

Потом они вместе спустились, повсюду ходили, друг с другом беседовали. О разных законах все говорили.

Потом, когда вечер настал, в жилище вошли, ели. Когда спать собрались, хозяин жилища сказал: «Теперь вот поспишь, а потом завтра, когда встанешь, в дальнее место тебя увезу». Наш товарищ ответил: «Ты сам лишь решай, к чему я возражать буду — ты ведь хозяин». Так поговорили, потом уснули.

На следующее утро встали, вместе пошли. Долго шли. Когда куда-то подальше пришли — селение большое было, людей много было. Тогда его хозяин сказал: «В [это] нивхское селение тебя не поведу. На то место давай посмотрим. Я тоже к ним идти не хочу». Так, здесь находясь, смотрели. Отсюда и нивхских женщин, и мужчин, и детей выходящими видели. Знакомых людей, утонувших людей, выходящими видел. После этого отсюда обратно пошли, в свое жилище пришли. Его хозяин сказал: «Смотри, нивхи когда тонут, все на морскую землю [толмифтох"—букв.: «водную землю»], придя, живут, а потом, когда [соответствующий] год приходит, возвращаются [в селение мертвых], на сухую землю уходят. Вот так происходит. Когда нивх утонет, вы сильно горюете. Так что не горюйте. Они вину совершили и потому утонули. Их отцы, их матери в отношении воды (имеется в виду — духов воды.—Е. К.) вину совершили, поэтому их дети тонут — вот так происходит. С этого времени впредь не обижайте воду (море) — вот так поступайте».

Когда спать собрались, хозяин сказал: «Сегодня тебя снаружи спать уложу». Из жилища вышли. Хозяин жилища, один лист морской капусты опустив, постелил: «На него ляг, спи!» Тогда наш товарищ на лист морской капусты лег, уснул.

Когда проснулся, встал. Посмотрел, лист морской капусты, на котором он спал, так и лежит. Потом голову поднял. Когда огляделся [то увидел], что возле своего жилища спал. Удивился: «Каким образом я прибыл?». На лист морской капусты поглядел: «Неужели при помощи этого одного листа морской капусты я домой прибыл?» —так подумал.

Потом к своему жилищу пошел. Когда вошел, его жена волосы совсем расплела. Когда он вошел, его жена от радости заплакала, встала, своего мужа обняла: «Я-то считала, что с тобой что-нибудь случилось, а ты живой воротился, да?» — «За что же меня умертвлять будут?»— так своей жене сказал.

Потом людей собрал. Теперь наш товарищ новости рассказывал. Как он на льдине уплыл, к какому месту прибыл, как в Тайгн″анду пришел. Тайгн"анд что ему говорил, как в амбар его водил, как ему рыбу показывал, тюленей показывал, ножи показывал — обо всем им рассказал.

Потом большое инау сделали, в воду его спустили. Свои дары каждый отдельно держал, в воду опустил.

С тех пор до этого времени с рыбой осторожно обращаются, с тюленями осторожно обращаются. С того времени и рыбы и тюленей всегда много было. Нивхи богато жили — вот как жили. Это предание все.

Когда Шызн"ыун закончил рассказывать, я вдруг почувствовал, что мне стало открываться мировоззрение нивхов. Я стал воспринимать его как что-то органически близкое. Оказывается, для того чтобы понять нивха-анимиста, необходимо почувствовать природу так, как он ее чувствует. Ведь анимизм — это мировоззрение, связанное с особым мироощущением. В отличие от нас анимист-нивх словно органически, всем своим естеством, всеми клетками своего тела ощущает мир живым. При всем его невежестве он как бы говорит нам, утратившим ощущение жизни мира: «Все в природе живо — и рыбы и тюлени, от добычи которых зависит наша жизнь. Так не мучайте, люди, живого, ведь оно душу имеет. „Рыба тоже боль понимает, смерть понимает". Так будьте же человечны, люди, будьте же деликатны с пойманным живым существом: не колите рыбе глаза, не тычьте ее в бок ножом, ведь она „боль понимает", ведь у нее душа есть, которая возвратится к хозяину, унеся с собой все следы ваших обид и издевательств. Неужели вы, люди, думаете, что природа бездушна и издевательства вам пройдут даром? Нет, в природе все имеет душу. В природе за всем стоят живые существа, которые хотят жить с вами в дружбе и получать от вас прекрасные бесценные дары в виде заструженных палочек! Так будьте же умны! Не ожесточайте ничего и никого в природе. В ней все живое — и она постоит за себя и отомстит вам за издевательства».

Видимо, таков должен быть настрой души и чувств нивха-анимиста!

«С этого времени и впредь никого-никого не мучайте»,— говорит дух-хозяин моря нивху. В этих словах нивхской легенды заключен, по-моему, весь смысл поведения анимиста в отношении всего живого, чего до сих пор не удавалось должным образом понять.

Между тем все объясняется, по-видимому, так.

Мир контактов анимиста значительно шире нашего. Если, например, взять человека, обладающего современным естественнонаучным мировоззрением, то его контакты определяются реальными людьми. Анимист же, считая весь мир живым, населенным не только зримыми людьми, животными, птицами, рыбами и насекомыми, но и незримыми духами, вступает с ними в дипломатические отношения, стремясь жить с ними в дружбе и никого не обижать, не мучить, потому что за издевательство над живым придет возмездие. Если попытаться подойти с этой точки зрения к первобытным народам, которым было свойственно анимистическое мировоззрение, то, вероятно, отпадут многие ненужные термины, которыми засорена наука о первобытной религии, в частности «пралогическое мышление», «мистическое мышление», «преклонение перед сверхъестественным» и даже такой распространенный термин, как «культ», наполнится иным содержанием.[63] Без всякого различия этот термин применяют к культу животных, например, в Египте и у первобытных народов. Между тем в основе культа египтян лежало обожествление животных, а в первобытном обществе — очеловечивание их, но не обожествление и не преклонение перед ними. То же было и у нивхов.

Даже в отношении хозяина моря, от которого, по представлениям нивхов, зависит их существование, не выявляется и малейших элементов преклонения. В легенде, рассказанной Шызн"ыуном, нет даже намека на религиозное почитание этого духа. Вместо этого выступают элементы установления с ним дружественных связей и обменного дарения. Нивхи посылают духу-хозяину моря инау, которые, по его словам, стоят дороже даже самых больших драгоценностей, а он взамен посылает им рыбу и тюленей, требуя от нивхов только одного — чтобы они их не мучили.

И действительно, ни один нивх не станет убивать ненужное ему живое существо, а тем более мучить его.

10 июля. Благодаря внимательному отношению нивхов к моим вопросам удалось представить себе постепенную смену способов рыбной ловли по Тыми в течение того периода, когда река не покрыта льдом. У нивхов бассейна Тыми существуют следующие способы лова различных видов ходовой рыбы: полволд, мран", тавъяшпд — тайменя; к"арг-ан", маск"сохэзд — красноперки и каменки; кырд, кшыд, муравут мытуд — горбуши и кеты; лашнюд — любой крупной рыбы.

К весне запасы юколы, заготовленной предыдущей осенью у нивхов Тыми, часто истощаются и ощущается недостаток в пище. Некоторые из нивхов отправляются в это время ловить рыбу на озера. Отношение к рыбе у них в это время настороженное. Щука в сущности называется у них описательно: ч'атьфп'ид — в озере находящаяся (ч'атьф — «озеро», -п'ид — «находиться где-либо»). Если нивх весной поймает щуку, то добивая ее палкой по голове, обращается к ней с такими словами: П'эсг'о, нён"аръя, тяйзай нях хиулад мун"гъя! — «О, п'эсг'о, пожалей меня, еще и еще меня удачливым сделай!».

Поведение нивха в этом случае, как и во множестве аналогичных, складывается из двух моментов. К первому относятся его практические и совершенно разумные действия, связанные с непосредственным ловом щуки, а ко второму — дополнительные, магичееко-обрядовые действия, обусловленные его анимистическим мировоззрением. Тут он дает понять щуке, что вынужден был ее убить, просит ее пожалеть его и дать ему удачу в дальнейшем.

Анимистическое мировоззрение чрезвычайно осложняет и без того напряженную и трудную жизнь современных первобытных народов. Это мне стало особенно понятным, когда нивхи рассказали мне о первом весеннем лове рыбы.

Словосочетание ч'о н"анг"ы означает «ловить рыбу, искать рыбу». Оно употребляется в отношении любого лова рыбы. Но ранней весной во время первого лова, когда нивхи голодают, его употреблять нельзя. Вместо него пользуются глаголом полволд, который означает «многократно падать», «падать-падать» от полд — «упасть» (один раз). Нетрудно заметить, что древние нивхи засекречивали этот лов рыбы. Характер засекреченности их действий выступил для меня особенно наглядно, когда я узнал, что в это время запретны и другие слова. Например, вместо слова ч'о — «рыба» надо сказать нантк; вместо к'андё («кумжа») — шафтам («многопятнистая»); вместо лёймын" («форель») — паглав"ат («медь» — букв.: «красное железо»); вместо тшан"и («чубак») — томк"; вместо маск"со («красноперка»)— лаг"нт; вместо ч'атьфп'ид («щука»)—кунъку; вместо ытьхсо («карась»)—хайм («старый»); вместо пилд («большой») — куплад, купулад; вместо ч'о пилдай («о, рыба большая») — нантк купудай; вместо пила ч'о («большая рыба») — купла нантк; вместо неньк" («немного») — ньильк"; вместо ихнт («убить») — тятнт; вместо ч'о-худ («рыбу убить»)—нантк тятнт; вместо ч'охэнда («давайте сварим рыбу») — нантк-ракунда; вместо шанд («жарить») — залзалнт («когда жарят кумжу») или г'ошпнт («когда жарят форель»).

Этот условный язык, по представлениям нивхов, должен скрыть их действия от самой рыбы и, вероятно, от каких-либо духов, которые, — кто их ведает, — могут повредить рыбной ловле. А нивхи и их дети голодны. Значит, надо проявить максимальную осторожность в отношении рыб. Надо затаиться, чтобы рыба не проведала о намерениях нивхов, так как от этого зависит весь исход лова.

К первому весеннему лову рыбы нивхи селений Тыми начинают готовиться еще в апреле. В месяце тшат лён" (апреле), когда наст становится крепким, они перетаскивают на нартах вверх по реке две лодки и невод. Дотащив их до нужного места, останавливаются там, ставят шалаш, заготавливают дров для костра, приготавливают невод. Дождавшись, когда река вскроется и очистится ото льда, рыболовы сразу же спускают в нее лодки. Все запасы пищи, взятые ими из дома, должны быть к этому моменту съедены — таково требование обычая. Если что-либо из еды, взятой ими с собой, уцелеет или будет оставлено, их постигнет неудача. Понять это требование, узаконенное религиозной традицией, нетрудно. Если духи, да и сама рыба, от которых зависит удача нивхов, проведают, что у нивхов есть еда, они не будут стараться снабдить их ею. В противном же случае и духи и рыба, конечно, постараются дать голодным людям пищу, и рыба сама пойдет в невод.

Невод в это время часто тащут двумя лодками. В одной лодке держат береговой конец невода, с другой лодки невод сбрасывают и подводят свободный конец его к удобному месту на берегу, где и вытаскивают. Так спускаясь на лодках вниз по реке от одного переката до другого, нивхи несколько раз забрасывают невод и вытаскивают добычу на берег. Таким образом они доплывают до своего селения, где пойманной ими рыбой питаются все.

Так происходит первый весенний коллективный лов рыбы.

Когда наступает весеннее половодье, ловить неводом рыбу становится труднее. Тогда некоторые нивхи переходят к индивидуальному лову тайменя[64]. Имеется два способа индивидуального лова этой рыбы: мран"готьд и тавъяшпд.

Приспособление для лова тайменя мран" устанавливается следующим образом.

Основа всей конструкции — ствол черемухи, который я условно буду называть в дальнейшем «столбом». В верхней части «столба» — крепкий сук. «Столб» называют г"ун"хаг"мыр — «воткнутая развилина» (от г"уд — «втыкать» и х′аг"мыр— «развилина»). Нивх, стоя на берегу, втыкает (под углом) «столб» в дно реки примерно на расстоянии полутора маховых саженей (2,6 м) так, чтобы сук находился над водой. Воткнув «столб», он захватывает его по суку «багром» — т'аф. Последний образован двумя стволами черемухи, на свободных концах которых имеется по суку — они выполняют в данном случае роль крюков. Вершинная часть этих двух стволов черемухи крепко связывается друг с другом прутьями. Одним концом «багра», т. е. крюком, нивх зацепляет «столб». «Багор» он удерживает одной рукой, а другой берет черемуховый ствол с развилиной на конце, называемый н"аски — «хребет»,—и подхватывает им «столб» у сука. Приподняв «столб», нивх отталкивает его на середину реки. Однако закрепляет этот «столб» он не перпендикулярно ко дну, а с небольшим наклоном в сторону берега.

Установив «столб» и положив конец развилины на берег, нивх отводит второй свободный конец «багра» вверх по течению и закрепляет его колом. В результате один «крюк» «багра» оказывается зацепленным за «столб», а второй — за кол, вбитый в берег. «Столб» таким образом закрепляется настолько, что противостоит течению. После этого нивх укрепляет «хребет». Его конец с развилиной лежит на суку «столба», а другой — на берегу перпендикулярно к береговой полосе. Вот этот-то конец «хребта» и прижимают к земле куском ствола с развилиной, которая втыкается в берег, или прикрепляют к вбитому в берег колу. Теперь нивх берет утыр — шест с развилиной — и втыкает его развилиной в дно реки у основания «столба». Другой его конец он кладет на берег возле конца «хребта» и крепит его при помощи кола. Затем нивх укладывает н"атьхзитьивд — «упор для ног» (н"атьх—«нога», зитьивд—«топтать»), по которому он будет ходить. С этой целью выбирают изогнутый ствол примерно в 20 см диаметром, обтесывают его вогнутую сторону, чтобы на ней прочно стояли ноги, и укладывают на сооружение следующим образом. Один конец ствола кладут на конец «багра», выступающий над рекой за «столб», а другой — на берег возле самого «хребта». Затем нивх укрепляет конец «багра», выступающий за «столб», — он доходит до него по упору для ног, надевает на его конец кольцо, сплетенное из прутьев, и привязывает его веревками к верхнему концу «столба». Сила тяжести, лежащая на этом выступе, сосредоточивается теперь не только на суку, где лежит «багор», но и на верхнем конце «столба», к которому привязан конец «багра».

Такое распределение силы тяжести крайне необходимо, так как рыболов, поймавший тайменя крюком, стоит па упоре для ног и ведет борьбу иногда с очень большой рыбиной, которую постепенно выволакивает на берег. После упора для ног нивх устраивает ишпн ч'х"ар — «место для сидения» (ишпд — «сидеть на чем-либо», ч'х"ар — «дерево»), С этой целью он берет три равные жерди и кладет их одним концом па конец «багра», выступающий за «столб», а другим — на берег. Теперь у пего есть удобное сидение и упор для ног. Остается только поставить изгородь, которая удерживала бы на несколько мгновений тайменя перед заграждением. С этой целью нивх почти под прямым углом крепко втыкает в дно реки колья. Нижний их конец воткнут в дно, средняя часть опирается об утыр, а верхний конец прислонен к «хребту». Кроме того, колья прижимаются еще к «хребту» течением реки.

Теперь уже можно ловить тайменя. Надо лишь сесть на это сооружение, поставить ноги на упор, взять в руки острогу, погрузить ее в реку и передвигать вдоль изгороди.

Все это сооружение возводится из жердей с сучками. В нем нет ни одного железного гвоздя, ни единой скрепы. На нем лежит печать изобретения — индивидуального или коллективного, я не знаю, но гениального изобретения людей каменного века, так как для его устройства не требуется железа. Если пользование лодкой-долбленкой постепенно в течение веков подсказывало людям пути ее усовершенствования, то это сооружение необходимо было сразу же придумать, изобрести.

Не менее гениальна и острога матл, при помощи которой нивхи вылавливают тайменей. Древко остроги и насаженный на нее крюк вызывают восхищение. Длина древка равна примерно трем маховым саженям (т. е. 5 м). Оно изготавливается из верхнего слоя лиственницы. Отыскивается лиственница с ровной древесиной. Ее валят и отпиливают ствол нужной длины. При помощи топора и клиньев его раскалывают на длинные тонкие плахи. От их верхнего слоя откалывают длинные полосы, идущие на изготовление древок острог. Приходится удивляться, как с помощью строгального ножа (иг"дяк"о) удается выстрогать древко такой изумительно ровной и точной формы. Ширина древка — примерно 4 см. В сечении оно имеет форму овала, заостренного с одной стороны. Это помогает передвигать острогу в воде. В нижней части остроги на передней ее стороне сделан срез, а посередине его желобок, обвязанный в несколько оборотов ремешком. В желобок вставляется изогнутый железный рыболовный крюк (ч'осъпыр, марих). На внутренней стороне крюка имеется небольшая выпуклость с отверстием, сквозь которое крюк при помощи длинного ремешка прикрепляется к древку остроги. Крюк вставляется в желобок острием к рыболову, так как он должен вонзиться в тайменя снизу вверх.

Хорошо усевшись на сидении и поставив ноги на упор, рыболов берет в руки острогу и приступает к ловле тайменя. Он водит острогой вблизи заграждения из кольев. Таймень, наткнувшись на заграждение, на мгновение задерживается и плывет вдоль него на середину реки. Как только происходит встреча тайменя с древком остроги, рыболов мгновенно поднимает ее вверх. Остро отточенный крюк одновременно впивается в тайменя и выскакивает из желобка наподобие поворотного наконечника. Рыба остается на крюке, привязанном ремешком к древку. Если бы крюк был намертво прикреплен к остроге, таймень сорвался бы с крюка, либо сломал бы древко. Очутившись же на эластичном ремешке, таймень не может ни сорваться с крюка, ни сломать древко, ни порвать ремня, как бы ни была велика его сила. Рыболов становится на ножной упор сооружения, прочно удерживает тайменя и в конце концов, несмотря на сопротивление последнего, вытаскивает его на берег. Там несколькими ударами деревянной колотушки по голове он его убивает.

Но этим действия нивха не ограничиваются. Ведь таймень— это хищник и имеет, по представлениям нивха, душу. Поэтому нивх, выражаясь его же словами, куплан"нантк тятн"а нау-ваг"д яшд, т. е. «большую рыбу (т. е. тайменя. — Е. К.), когда [нивх] убьет, [он] инау строгает, его (т. е. тайменя.—Е. К.) кормит». При этом мне объяснили, что инау вкладывают рыбе в рот. Примечательно, что, говоря о таймене, нивх употребляет условные, а не прямые, запретные, слова.

Но и этим дело еще не заканчивается. Когда тайменя разрезают, то у него вырезают желчь и вместе с инау, которым его «кормили», бросают в реку. Этот обряд называется г′ойруд. Когда тайменя съедят, то кость его нижней челюсти кладут в амбар либо подвешивают в жилище к продольной перекладине. Осенью, когда кончится лов тайменя, ее можно «потерять». До этого ее нельзя выбрасывать, так как таймень, как мне сказал один нивх, «серчать будет» и, следовательно, не будет больше попадаться на острогу нивха. Нижнюю челюсть и хвостовую часть тайменя едят обычно сырыми.

Когда таймень приходит в протоки Тыми на нерест, нивхи идут туда вслед за ним и добывают его там при помощи остроги ч'эвл.

Острога ч'эвл отличается от остроги матл формой древка и расположением крюка. Если древко остроги матл приспособлено для того, чтобы оно легче передвигалось в воде, то древко остроги ч'эвл устроено таким образом, чтобы оно легче входило в воду. В разрезе оно имеет круглую форму, а в длину примерно три маховых сажени (т. с. не менее 5 м). Изготавливают его из наружного слоя лиственницы, как и древко остроги матл. С помощью изогнутого строгального ножа нивхи остругивают круглое древко остроги с такой тщательностью, что кажется, будто оно сделано на токарном станке.

Крюк на остроге ч'эвл такой же, как и на остроге матл, по он обращен острием вниз, т. е. от рыболова (на остроге матл он обращен острием вверх, т. е. к рыболову). На внутренней стороне крюка есть небольшое выпуклое отверстие, сквозь которое продет ремешок. Одним концом он привязан к крюку, а другим — к древку остроги. Тупым концом крюк вставляют в желобок, вырезанный в конце древка. Охотник держит острогу так, что крюк обращен всегда кверху. Когда крюк вонзается в рыбу, он выскакивает из желобка, наподобие поворотного наконечника, а рыба с вонзенным в нее крюком повисает па ремешке, привязанном к древку. Какому народу принадлежит изобретение гениальных соскакивающих — поворотных наконечников, трудно сказать. Они известны эскимосам и алеутам, не знавшим железа и изготавливавших их поэтому из кости иногда с каменными   наконечниками. Следовательно, они были созданы людьми еще в неолите.

 

Неолитическая охота на рыбу

 

У нивхов существует еще много способов лова рыбы, описание которых может составить большую книгу. Здесь приведем один древний способ речного рыболовства в зимнее время, представляющий исключительный интерес для постижения трудовой деятельности человека в процессе ее исторического совершенствования. Этот способ лова и связанные с ним верования нивхов порождены неолитическим уровнем культуры. (Это произошло на полтора года позже, но просится сюда, к описанию рыболовного мастерства нивхов.)

2 декабря 1927 года. Узнав, что нивхи селения Чайво собираются на такой лов, я приехал сюда. Поверхность залива уже несколько дней как замерзла, а снег еще не выпал. Я спустился на лед погулять. Залив прозрачен как стекло. Что ли от морозов поверхность его усеялась точками, от которых в разные стороны отходили трещинки. Казалось, будто звезды окунулись в залив, но не успели выбраться из него и вмерзли в лед, преградивший им выход в небо. Лед залива был удивительно красив. Он напоминал звездное небо. Иногда под ним проносилась рыба. Казалось, что идешь по стеклу. Далеко идти было страшновато. Ощущалась пучина. Вот-вот, казалось, лед проломится и ты погрузишься в бездну. При появлении этого ощущения, сразу же поворачивался обратно и шел к берегу.

Нивхи готовились к поездке на реку Оси, впадавшую в Чайвинский залив. Предстоял лов рыбы, именуемый по-нивхски лэрнт, лерд. По нивхски это слово означает играть, игра. В каждом жилище, мужчины которого собирались ехать на промысел, готовили студень (мос). Для уезжающих его налили в небольшие чашки, деревянные и эмалированные, где он и застыл. Нивхи положили их в свои нарты. Многие брали с собой по большому куску неводной дели.

3 декабря. Сегодня на рассвете нивхи выехали из селения и направились на своих нартах к северу. Выехало много нарт. Я ехал с Кельмом в одной нарте. Наш караван, состоявший из собачьих упряжек, ехал на север по направлению к острову Агиво. Из селения, того же названия, к нам присоединилось несколько нарт с нивхами. Оттуда снова поехали к северу. Нарты растянулись по льду залива в длинную цепочку. Она мчалась словно в пустоте. На заливе не было ни души. Его ледяная поверхность была неприветливо холодна. Над нами было такое же холодное зимнее небо. В этом мире живой была лишь цепочка из нарт. Она безмолвно мчалась к месту лова. Неожиданно караван нарт промчался около нивха, сидевшего возле продушины с гарпуном наготове в ожидании появления нерпы.

Через несколько часов мы приехали к устью Оси к месту лова. На левом берегу, недалеко от устья стоял небольшой домик. В нем, как я узнал потом, жил сказитель Тугут вместе со своей женой, дочерью и сыном. Год назад записал от него легенду о трех солнцах. Нивхи переехали поближе к домику на левый берег реки. Нарты с собаками они привязали тут же среди деревьев.

По убеждению нивхов, духом реки Оси был из маңгит - хозяин могучий (лютый). Поэтому они вели себя очень сдержанно: мало разговаривали, не шумели. Приехав, они, первым делом, извлекли из нарт куски неводной дели и расстелили их по льду реки. Тут же они изготовили из дерева ″иглы″ для сшивания невода и приступили к сшиванию полос в один невод. Этим делом занимались старики. Молодые же отправились с топорами в лес. Оказывается, они пошли заготовлять песты (увски). Пест вырубали из относительно тонкого ствола дерева, примерно в 125 см. длиной. В верхнем конце песта делали утоньшение, чтобы его удобно было охватить рукой. Кроме того, вместе с частью ствола они вырубали два сука. Каждый из них они называли мамар, т. е. тёрка, так как терки для растирания студня (мос) они изготовляют таким же образом. К сукам накрепко привязали по длинному шесту. Однако назначение ″терок″ стало ясно лишь в конце рыбной ловли.

Когда молодые нивхи вернулись из леса с заготовленными орудиями лова, старики закончили уже шитье невода и посадили его на две параллельные веревки. Собрали сшитый невод и положили его на нарту.

Наступил момент для совершения религиозного обряда, который, по-видимому, должен был обеспечить удачность промысла. Нивхи взяли с нарт свои чашки со студнем и сообща направились к устью реки. Там они остановились. Один из них продолбил пешней во льду лунку. Очистили ее ото льда. Затем нивхи стали вырезать ножами куски студня из своих чашек и кидать их в лунку. При этом они впервые позволили себе шутить, и смысл их шуток сводился к одному: вот мы, мол, тебя кормим, так ты уж, пожалуйста, рыбу нам дай. В это время старик Моклей сказал мне: ″Настука, ты тоже дай ему что-нибудь″. [Настука – ″Сказочка″, ласкательное название Е. А. Крейновича по-нивхски.] Я вынул из своей заплечной сумки пшеничный сухарь и положил его в лунку. Если бы я этого не сделал, то оскорбил бы Моклея и нивхов, относившихся ко мне как к своему человеку. Пешней и руками нивхи заталкивали угощения под лед, чтобы их унесло течением.

Когда кормление духа-хозяина реки было закончено, нивхи перешли на берег в лес подальше от воды. Там возле одного кедрового стланика они вырыли в земле ямку и каждый молча положил в нее по куску студня. Затем ямку зарыли песком. Так было произведено кормление духа земли: миф-арнт. К участию в нем Моклей меня уже не привлекал, а сам я не догадался примкнуть к ним.

Узнав, что на реке Оси по представлениям нивхов живет дух-хозяин речки, спросил у них, есть ли такие духи хозяева и на других речках. Нивхи ответили утвердительно. На реке Их, сказали они, живет ыз, хозяин речки. Весной он очищает реку ото льда. Идя ли, плавая ли, под водой, он разбивает лед. Некоторые его даже видели. Говорят, что он похож на нерпу. Так и нивхи на каждом шагу погружали меня в мир своих анимистических представлений, который был миром их души, их ощущений природы, их образов, мыслей.

Угостив духов-хозяев местности и примирив их с собой и испросив у них таким образом позволения на право промысла на их территории, нивхи отправились на лед. Поперек реки на разных расстояниях друг от друга они продолбили пять лунок: две возле берегов и три посередине реки. Лунка возле берега, на котором остановились нивхи, была сделана шире других. Потом нивхи отошли на несколько шагов вверх по течению реки и на самой ее середине на некотором расстоянии друг от друга выдолбили две лунки и выше их еще две такие же лунки. Затем они отошли вниз по течению реки и ниже продолбленных пяти лунок продолбили еще две небольшие лунки. Они располагались уже не по середине реки, а ближе к берегу к первой большой лунке.

После этого нивхи стали протаскивать невод под лед реки. При помощи длинной жерди они проталкивали под лед от лунки к лунке концы веревок, на которые был посажен невод. Около каждой лунки становился нивх и удерживал веревки невода, чтобы его не относило течением. Когда веревки были протянуты сквозь последнюю лунку, находившуюся на противоположном берегу, нивхи протянули подо льдом весь невод поперек всей реки точно вдоль пяти лунок. Теперь нужно было расправить подо льдом невод. Для этого в каждую из пяти лунок под верхнюю веревку невода подсунули по две палки, которые расположили на каждой лунке крестом. Таким образом, верхняя веревка невода была удержана у льда. К нижней же веревке невода крепко привязали концы длинных жердей. По одной жерди на лунку. Затем жерди были опущены в реку и воткнуты в дно реки. Тогда течением реки невод под напором расправился в виде мешка. Когда это произошло, сквозь две лунки, находившиеся внизу по течению, невод подтащили вверх. Потом сквозь его ячейки просунули по тонкой веточке, которые удерживали невод у льда. Так был расправлен невод.

Нивхи строжайшим образом соблюдали здесь свои табу. Так как жены Тана и Пнаргуна были беременны, то Тану и Пнаргуну не разрешалось выходить на реку. Они в течение всего лова находились на берегу и занимались хозяйственными делами: поддерживали огонь костров, которые они разложили, и кипятили воду для чая. Если бы нивх поранил палец и из него потекла кровь, то и ему было бы запрещено выходить на реку и прикасаться к неводу. Если бы он замазал невод кровью - это было бы большим грехом.

Возле невода, протянутого сквозь лунки, остались одни старики. Более молодые нивхи взяли по песту и направились вверх по реке. Так как песты были тяжелы для меня, то я ничего худого не думая, сказал, что возьму топор и буду колотить о лед обухом. Нивхи закричали: Уйахра! Грех! Поняв, что нарушил бы этим их обычаи и верования, я выбрал пест полегче и пошел вместе с нивхами вверх по берегу реки.

Все шли молча. Молчал и я, чтобы ненароком не нарушить их обычаев. Шли примерно в течение часа. Затем нивхи, дойдя очевидно до известного им места, также молча вышли на лед и цепочкой растянулись поперек реки. Я находился в их строю и ждал, что они станут делать. Тогда они сделали один шаг вперед и, подняв песты, одновременно ударили ими о лед. При этом они издали крик такой силы, что от неожиданности я вздрогнул. После этого они сделали пять-шесть шагов вперед, снова ударили пестами о лед и снова закричали. Некоторые из них кричали: Кла-вур пхрыг! Я во всем подражал им, дабы не нарушить правил лова, в сущности, как-то засекреченного. Оказывается, я не смел глядеть назад и озираться по сторонам. Надо было смотреть только вперед, через определенное количество шагов поднимать песты, ударять ими о лед и кричать. Одновременные удары пестами о лед реки звучали словно выстрелы. Они, конечно, вместе с криками нивхов пугали рыбу, и та в страхе убегала от них вниз по течению реки к неводу. Их крики и удары о лед способны были испугать не только рыбу, но и все живое окрест.

Так шли мы по льду первозданной, необжитой, никому, кроме нивхов, неведомой реки, ударяли по ней пестами и кричали. Рыба, пугаемая непрерывными ударами, естественно, мчалась вниз по течению, туда, где ее ждал невод. Вверх по течению сквозь удары пестов она ни за что не отважилась бы прорваться, так могучи были их удары о лед реки. Никого и ничего вокруг нас не было. Только лес стоял по обе стороны реки, молчал и будто дивился беснованию пришельцев, издававших постоянные вопли и стучавших по льду реки. Как заведенные механизмы шли мы по льду реки, колотили об него и кричали.

Мысли же продолжали свою работу. Нивхи возмутились, когда я хотел обухом топора, то есть железом, ударять о лед. Значит, эта рыбная ловля была изобретена еще тогда, когда предки нивхов не знали еще железа и по религиозной традиции не допускающего участия в этой ловле. Это был интересный коллективный лов рыбы, созданный еще в каменном веке. Для его осуществления не требовалось железа: ни гарпунов, ни крючков. Единственный кусочек железа, который нивхи одевали на пешню, мог быть в каменном веке заменен костью или камнем. Итак, мне посчастливилось опуститься куда-то в глубь неолита.

Когда мы приближались к неводу и старикам, сидящим возле него, у меня уже не было сил ни кричать, ни стучать о лед.

Вдруг двое нивхов бросили свои песты, подбежали к жердям с привязанными к ним «терками», быстро опустили их в две верхние лунки, стали взбаламучивать ими песок на дне реки, чтобы помешать перепуганной рыбе прорваться вверх. Затем они быстро вытащили жерди с терками, подбежали к двум нижним, и снова стали взбаламучивать дно реки. В это время тонкие веточки, которыми удерживался невод в двух нижних лунках, проломились. Это показало нивхам, что рыба скопилась в неводе, и под ее тяжестью веточки сломались. Тогда все пять жердей, которыми нижняя веревка невода была прикреплена ко дну реки, были мгновенно подняты вверх до самых лунок. Все это произошло мгновенно. Таким образом, согнанная сверху рыба оказалась в мешке, протянутом поперек реки.

Примечательно, что старики, сидевшие у лунок, даже не пошевелились, когда нивхи, пришедшие сверху, взбаламучивали дно реки и вытаскивали вверх жерди, которыми невод был прикреплен ко дну. Оказывается, им запрещалось даже смотреть в ту сторону, вверх по реке, т. е. откуда приближались с пестом нивхи. Они могли лишь смотреть вниз на лед реки, либо в сторону берега. Нарушение этих установлений могло, якобы, неблагоприятно сказаться на лове рыбы

Нижнюю веревку невода нивхи удерживали у лунок. Затем невод осторожно стали передвигать по направлению к большой лунке, находившейся возле берега. Возле каждой лунки стояло по два нивха. Один удерживал верхнюю веревку невода, а другой нижнюю. Постепенно от лунки к лунке передвигали они невод в направлении к берегу, к крайней просторной лунке. Когда противоположный край невода был вытащен сквозь нее на лед, рыба оказалась в мешке, образованном неводом, края которого находились на льду.

Добытые красноперка и форель нанизывались сквозь жабры на прутья. Прут с нанизанной на нем рыбой называется кгор. Потом эти прутья с рыбой делились между всеми участниками лова поровну. Крупные кумжи делились между нивхами поштучно.

В жилище сказителя Тугута было очень дымно и работать с ним оказалось невозможно. Кроме того, он был не в духе. В этом году в Чайво утонуло четверо нивхов. Поэтому он никому не разрешал готовить пищу на очаге своего жилища. Нивхи расположились на берегу возле костров, разведенных Таном и Пнаргуном, и готовили себе еду. Вместе с ними на берегу пил чай и я. Нивхи ели строганину из красноперки и форели. Они сдирали со свежезамороженной рыбы кожу, раскалывали ее вдоль хребта и полученные боковинки рыбы строгали тоненькими пластинками, отправляя их в рот. Они предложили мне отведать строганину из красноперки и форели. Это было очень нежное и вкусное кушанье.

Узнал от нивхов, что кормить собак свеже пойманной рыбой на реке Оси нельзя. «Рыба рассердится, и тогда ничего не поймаешь». Поэтому они собирали остатки от рыбы, чтобы скормить их собакам, когда закончится лов, и они уедут с Оси.

Во втором лове рыбы я не принимал участия. Когда невод был вытащен, он оказался совсем пустым. Нивх Кыйон с недоумением сказал: «Почему рыбы нет? Однако уигынт (грех) сделали. Рыба серчает». Как это он осознавал, я конечно понять не мог. Невольно вспомнился подобный случай. Осенью прошлого года Моклей вернулся с залива, где безуспешно охотился на нерпу. Войдя в жилище, он сказал по-русски, поскольку я находился в его доме: «Нерпа серчает. Ни один нерпа близко лодка не ходи». Добыча животного или рыбы, по представлению нивхов, не столько зиждется на искусстве охотника или рыболова, сколько на их симпатиях к нивху, на их желании попасться на его промысловые орудия. Поэтому-то нельзя оскорблять животное или рыбу предосудительными поступками. Ведь все в мире живо и обладает эмоциями людей.

Когда рыбу бесшумно, молча вычерпывали на лед, глядя на обилие красноперки, форели и кумжи, я сказал: «Рыбы много...» Но тут же услышал как Моклей и Кельм строго сказали мне: «Так не говори»!″ Я понял, что опять нарушил что-то в обряде ловли. Оказывается, такие слова произносить нельзя. Услышав, что нивхи наловили много рыбы, хозяин реки может рассердиться на нивхов и тогда рыба может исчезнуть из невода. Мало того, я узнал, что во время лова рыбы способом лэрд, лэрнт ее нельзя называть настоящими именами, а надо употреблять имена условные. Так, красноперку вместо макгсо (маленькая рыба) надо называть словом млыггавр, буквально: не имеющая плавника млы, который у других рыб располагается под брюшком у анального отверстия, а вместо фореля лоймынг надо говорить ршафтамланг (многопятнистая). Это делалось для того, чтобы скрыть от духа-хозяина реки свои намерения относительно лова рыбы. Все в этом было проникнуто анимизмом, глубокой верой в то, что все вокруг понимает язык нивхов и может повредить их лову, хищничеству в этих чужих местах.

Описание многообразных способов рыбной ловли оставляя на будущее, перехожу к описанию способов заготовки рыбы.

 

 

Способы заготовки рыбы

 

Основные виды рыбы, которые нивхи заготавливают на зиму, — кета и горбуша. Подсобную роль играют породы мелких рыб, из которых изготовляют юколу. Заготавливают рыбу посредством вяления. В связи с этим возле каждого летнего жилища стоят сушила. Без них представить себе летнее селение нивхов невозможно. В селениях Тыми узнал одну дополнительную деталь, касающуюся вяления. Имеются два  вида жердей: музьр — для сушки юколы из горбуши и кеты на еду людям и х'ускияс — для сушки корма  для собак. Первые тоньше, вторые значительно толще и длиннее. Кроме жердей, стоящих  возле сушил стоймя в виде шатра, имеется еще и длинная развилина в"ашк"ам, при помощи которой укладывают жерди с юколой на сушила.

Всю работу по очистке рыбы и изготовлению из нее юколы делают женщины. Очистка и разрезание рыбы на пласты производится ими при помощи специального ножа, имеющего длинное узкое лезвие с чуть загнутым концом. Режут рыбу на специальной доске. Во время работы женщины обычно надевают на себя передник.

С первого взгляда на висящую юколу может создаться впечатление, что процесс изготовления ее весьма несложен. Между тем при всей его несложности у нивхов выработалась специальная техника обработки рыбы для сушки.

Нивхи говорят, что в жаркие дни пласты рыбы плохо вялятся, и поэтому одну кету разрезают на семь тонких пластов: шесть из них предназначаются людям, а седьмой — собакам.

Направление среза пласта — от головы к хвосту. Каждый пласт имеет свое наименование. Первый наружный пласт называется мандьирма (от мандь — «рыбья кожа» и ма — «юкола»). При его срезании почти полностью удаляется вся кожа с одной боковины рыбы. Небольшой ее кусочек оставляют лишь у хвоста, для того чтобы он был срезан со вторым пластом юколы. Второй пласт юколы — макрма (макырд — «прямой»)  срезается с кусочком кожи у хвоста, нужного для поддержания юколы при ее подвешивании. Третий пласт рыбы, совершенно чистый от кожи, называется пыкима.

Когда одна боковина рыбы обработана указанным способом, ее переворачивают на другую сторону и срезают с нее те же три пласта.

В результате подобной обработки остается костный хребет рыбы с неотделенной от него головой. Голову, не отрезая ее от хребта, разрезают на две половины. Эти пласты предназначаются для кормления собак. На Тыми они называются машк, на Татарском побережье — ыс, а па Амуре — харк".

Чтобы нанизать на жерди сырые пласты горбуши или кеты, предназначенные для еды людям, в хвостовой части рыбы делают по одному прорезу. На каждую жердь нанизывают строго определенное количество пластов только одной разновидности. Это позволяет в дальнейшем связывать юколу одного вида в связки и подсчитывать их.

В юколе, предназначенной на корм собакам, делают два прореза по обеим сторонам хребта у самого хвоста. Сквозь них продевают лыко, связывают им две юколы, которые теперь удобно перевешивать через жердь и сушить таким образом вместе.

Таковы способы изготовления юколы из кеты.

Юкола из горбуши изготовляется аналогичным образом, но из нее получается меньшее количество пластов.

Женщина не только чистит и разрезает рыбу на пласты, но и нанизывает их. Мужчина лишь поднимает жерди с юколой на сушила.

Очень крупная юкола изготовляется иногда из целого тайменя. Тайменя разрезают вдоль брюха до спины, но спинка остается целой. Затем рыбу разворачивают и из нее удаляют костяк и голову. Развернутая таким образом рыба, говорили мне нивхи, похожа на доску. Называется она ч'амс.

В прохладные дни рыба лучше вялится. Тогда ее режут на более толстые пласты, и с каждой боковины срезают не по три, а по два пласта (без пыкима). Первый пласт можно дорезать до хвоста, но не отделять его от рыбы. Затем режут второй пласт, который отделяют от рыбы полностью вместе с первым. Получаются два пласта рыбы, соединенные кожей у хвоста. Этот вид юколы называется н"акиравма. Его легко и удобно накладывать на жердь.

В более холодные дни с кетой поступают иначе. Пласты рыбы не отделяются от нее. Первый пласт режется от головы к хвосту. Этой разрезанной частью рыба накладывается потом на жердь для сушки корма. Второй пласт, отрезанный от хвоста к голове, свисает вниз. Свисает также вниз и рассеченная вдоль голова рыбы. Такая юкола называется ларк"ам.

Если рыба рассекается только пополам от головы до хвоста и навешивается прямо на жердь для сушки корма с разрезанной пополам головой, то такая юкола называется п'ытма (букв.: «расколотая юкола», от фытуд— «раскалывать», «расщеплять» и п'ытд — «треснуть»).

Рыболовное хозяйство нивхов очень организованно. Ими учитывается даже количество заготовленной юколы[65].

Как я понял из бесед с нивхами, рядом религиозных предосторожностей только весенний лов рыбы сопровождается. В летнее же и осеннее время они не требуются, но все же с рыбой необходимо обращаться осторожно, «Нельзя — говорил мне Чурка, — колоть и резать живую рыбу ножом. Это очень большой грех. Надо прежде ударить рыбу колотушкой по голове, а потом резать. Когда мы ударяем рыбу по голове, то прогоняем ее душу — техн", а если режем ее живой, то ее душа уходит к тайгн"анду и жалуется на нас. Мы рыбу, хотя съедаем, но ее душа не умирает. Нынче рыбу убьешь, она домой идет, а на другой год снова приходит. Почему рыба всегда в одно место ходит? Это потому, что она тут была. Потому рыба и на другой год приходит сюда метать икру».

Если ход рыбы был малый, то нивхи доискиваются причины этого. Они, в частности, могут объяснить это тем, что женщина во время месячных или после родов переехала через реку, не приняв при этом необходимых предосторожностей. Могло это произойти и вследствие того, что устье реки, по их мнению, засорилось. Тогда они производят религиозно-магический обряд, называемый т′в"ах" паг"ваг"д — «налаживание устья, пролива».

В устье р. Арково он совершается так. Старик раздевается догола. В руку он берет переднюю лапу росомахи (либо коготь росомахи) и «входит в реку. Если река неглубокая, он заходит на середину реки и скребет ее дно когтями росомахи по направлению течения реки — сверху вниз. Если же дно глубокое, то он заходит в воду сначала с одного берега и скребет дно реки около него, а затем переправляется через реку на лодке, входит в реку с другого берега и снова скребет дно. Это он якобы счищает лапой росомахи грязь со дна устья. Другой старик в это время делает инау, которыми первый старик «моет воду», проводя ими по воде по направлению течения реки. Затем он скоблит над водой серебро и медь, — как бы делает «новое дно» реки. Потом из бузины изготовляют инау с символическими изображениями зверей — самца и самки. Такие инау втыкают в устье реки, чтобы вода вынесла их в море и отлив унес с собой.

Рыба снабжала нивхов не только едой, но и кожей для одежды и обуви. До ознакомления с тканями, которые они получили от народов с более высокой культурой, нивхи изготовляли одежду и обувь из кожи рыбы, тюленя, и собак. Форма одежды тогда тоже была иная. Верхняя одежда из рыбьей и тюленьей кожи была спереди не сплошной, а имела небольшой разрез вверху. Поэтому се надевали через голову, а разрез на груди завязывали тесемками. Одежду шили из двух тюленьих шкур — шерстью наружу и внутрь. Головки обуви изготавливали из кожи тайменя, а голенища к ним — из кожи кеты. Халаты на Амуре шили из кожи сазана.

Нивхинки любят украшать свою одежду орнаментом (таг"р) преимущественно таких разновидностей: н"ашк"—отдельная спираль; шун"ашк — спирали следуют одна за другой; шавн"ашк — из центра одной спирали выходит параллельно ей другая спираль; виль — орнамент, образованный одной непрерывной извилистой линией; этапрр — кайма из длинных цветных полосок, нашиваемых на края одежды (ворот, полы, концы рукавов и наколенников)[66]. Так как нивхи употребляют украшения для одежды, то у них естественно имеются слова для обозначения цветов: пагд — «красный», н"ыюр-пагд — «темно-красный», т'ыйыд — «синий», хиюуд — «темно-синий», к"онуд—«белый (о тканях), ч'ан"д — «белый» (о собаке), тлэулад — «белый» (об олене, горностае), к"алгалыд—«белый», «светлый» (о бумаге), пиуд — «черный» (о тканях), ыг"рд — «черный» (о собаке), вулвулыд — «черный», «темный» и др. Примечательно, что в нивхском языке нет слов для обозначения абстрактных понятий «белый» и «черный», но есть отдельные слова, которыми обозначаются конкретные носители этих цветов.

 

 

 

СОБИРАНИЕ СЪЕДОБНЫХ РАСТЕНИЙ,

КОРНЕПЛОДОВ И ЯГОД

 

15 июля. Взгляды людей на человеческие отношения, их представления о мире, их вкусы определяются историческими условиями. Определенная форма натурального хозяйства и развитие технических навыков определили и отношение нивхов к окружающей природе. История того, как люди научились использовать те или иные естественные ресурсы природы для обогащения и улучшения пищи, один из важнейших вопросов истории любого общества, в том числе и нивхского.

Для обозначения общего понятия «вкус» нивхи употребляют слово амран". Правда, слово это заимствовано ими из языков окружающих народов. Поэтому можно полагать, что до этого заимствования в их языке не было такого общего понятия. Кроме того, у них есть еще слова для обозначения таких вкусовых ощущений, как: хорд — «вкусный», нёньид — «сладкий», вак"вак"д — «кислый», хапд — «соленый», х"ад — «прогорклый» (о тюленьем жире), вагд — «прокисший». О пище заплесневелой говорят п'ондалд, как и о любом предмете, покрывшемся плесенью.

Приведенных слов вполне достаточно для того, чтобы оказать, что у нивхов те же вкусовые ощущения, что и у всех людей, потому что все мы имеем единую анатомию и физиологию. Тем не менее, привычка к разным видам пищи у разных народов различна. При случае я ем вместе с нивхами собачье мясо, но к тюленьему жиру и пище, приготовленной с ним, привыкнуть не могу.

Для удобства описания растительной пищи нивхов можно разделить ее на следующие виды: корнеплоды; растения, употребляемые в свежем виде; растения, употребляемые в вареном виде; орехи; ягоды; желуди.

Корнеплоды.

Из корнеплодов нивхи употребляют к"арк" — клубни сараны, н"орк" и тьирх — клубни каких-то растений, тукс — длинные сладкие корни какого-то растения.

Клубни сараны нивхи употребляют в пищу повсеместно. Выкапывают их копалкой, сделанной из палки с сучком. Собирают их в сентябре. Женщины подсушивают сарану, складывают в большие плоскодонные корыта из бересты и хранят в амбарах в продолжение зимы. Из сараны готовят следующие блюда.

К"арк"холанд. Варят сарану, кедровые орехи и горох. Отдельно варят юколу. Когда все сварится, сливают воду. Юколу крошат па мелкие кусочки и смешивают с сараном, кедроными орехами и горохом. Добавляют тюлений жир. Можно прибавить к этому блюду корнеплоды тьирх. Все это перемешивают и едят.

К"aрк"мос. Варят сарану. Воду сливают, а сарану растирают в корыте деревянным пестом. Подливают тюлений жир и снопа растирают. Затем берут белую глину мамы, заранее разведенную водой. Когда глина осаждается па дно, остается белая, как молоко, по слонам нивхов, пода, которую подливают в смесь, и все снопа растирают. В полученную смесь добавляют ягоды и перемешивают с пей. Это блюдо не застывает, как студень мое, приготовленный из вареной рыбьей кожи.

Сарану употребляют в пищу и в печеном виде. Пекут ее в золе костра.

Сарану широко употребляют для жертвоприношений.

В недавнем прошлом у каждого нивхского рода были свои поляны — к"арк"х′алу, где произрастало это растение и где только данный род мог выкапывать его корнеплоды. Многие роды сохранили права собственности на эти поляны до настоящего времени.

Корнеплоды растения тьирх, по сообщению Палгук, добываются так. Весной отмечают место, где растет это растение, а осенью его выкапывают. Корнеплоды очищают от земли, потом немного варят, затем нанизывают на крапивную нитку и сушат. Нитки с мелкими корнеплодами тьирх, величиной не больше двух-трех горошин, я не раз видел у нивхов. Тьирх примешивают к некоторым видам пищи, употребляемым нивхами в растертом виде. Им угощают даже медведя в клетке. Его употребляют также для жертвоприношений духам и для приготовления угощений на медвежьем празднике. Для этого корнеплоды отваривают, смешивают с ягодами и студнем мос. Употребляют их в пищу и в печеном виде. Пекут их в золе.

Корнеплоды растения н"орк" собираются весной после того, как они перезимуют. Их очищают, нанизывают на крапивную нитку и немного сушат на солнце, чтобы они были слаще. Корнеплоды отваривают, смешивают с ягодой и студнем мос. Из них также готовят студень. Употребляют их и в печеном виде — выпекают в золе.

Впервые о корнях растения тукс я услышал на Тыми, куда его изредка привозят в качестве лакомства с северо-западного побережья Сахалина. Увидеть сухие, тонкие корни этого растения и испробовать их мне удалось лишь в селении К'ек"рво на Охотском побережье Сахалина. В районе селения растение с этими корнями также не произрастает. Его корни привезли сюда с противоположного берега Сахалина. Нивхи из селения К'ек"рво мне говорили, что на противоположном берегу в селении Вискво женщины вырывают корни этого растения в «междурыбном месяце». Когда я был на Амуре в селении Чарбах, то узнал о его заготовке следующее.

Растение тукс имеет длинные корни. Весной выкапывают его прошлогодние корни, имеющие сладковатый вкус. Выкапывают якобы руками. Корни у растения длинные с ответвлениями, которые обкапывают и обламывают. Корень уходит под землю часто на длину всей руки до плеча. В этом случае откапывание продолжается специальной копалкой. Нижние части корня наиболее вкусные, и до них стараются докопаться. Если до конца корня добраться не удается, его обламывают.

Корни связывают пучками. Затем в песчаном месте выкапывают ямы примерно 75 см глубиной. Пучки корня укладывают друг подле друга. Второй слой укладывают сверху поперек нижнего, третий поперек второго и т. д. Когда корни таким образом уложены, их засыпают землей.

Осенью, по окончании лова кеты, их снова откапывают. Пролежав лето в земле, они, по словам нивхов, становятся вкуснее.

Едят корни зимой вместе с сухой икрой.

Из этих корней на Амуре приготовляют блюдо, называемое туксчалр. Корни отваривают и измельчают.   Затем отваривают корнеплоды сараны и кедровые орехи. Все это смешивают и в смесь добавляют тюлений жир, ягоды. Снова перемешивают, после чего употребляют в пищу.

Орн"охт (селение Куль) — растет возле маленьких озер, болот. В пищу пригодны только корни прошлогоднего растения, пробывшие зиму в почве под снегом. Свежие корни этого растения в пищу не употребляют. Прошлогодние корни промывают в воде и употребляют в пищу сырыми вместе с сушеной икрой. Листья этого растения употребляются иногда вместо чая.

Плим (селение Варки). Корни растения употребляют в пищу как осенние, так и прошлогодние, пролежавшие зиму под снегом. Корни промывают в холодной воде, добавляют в студень.

 

Растения, употребляемые в пищу в свежем виде.

Тан"вн" — черемша (у материковых нивхов она называется х′аг"и). Черемшу крошат и едят вместе с юколой, сырой и вареной рыбой или вареным тюленьим мясом.

Однажды я видел, как жена Плетунки готовила ему еду. Она срезала ножом боковину свежей кумжи. Плетунка вытащил из нее какую-то жилку, которую, как он мне сказал, нельзя есть в сыром виде. Затем его жена мелко-мелко искрошила рыбу на доске. Потом она также мелко накрошила черемшу, перемешала с рыбой и подала Плетунке. При помощи китайских палочек он быстро расправился с этой смесью.

Кроме того, черемшу мелко крошат и подают отдельно в виде приправы к любой рыбной или мясной пище. В таком виде нивхи часто подавали ее и мне.

Из юколы и черемши готовят блюдо, называемое як"ма. Юколу размачивают и мелко-мелко нарезают. Затем крошат черемшу, смешивают с юколой, добавляют тюлений жир, соль и употребляют в пищу.

В свежем виде употребляют еще и стебли растений ныкр, пиркур и аг′с.

Как-то я шел с нивхами в селение Пливо. По пути они увидели растение пиркур, похожее на гигантский лопух. Вытащив ножи, они срубили стебель у основания, отсекли вершинку с листьями, содрали верхний корковый слой и стали его есть. Очищенный ствол растений был зеленого цвета и просвечивал на солнце. Глядя, как нивхи едят это растение, решил его отведать и я, но есть не мог.

Нивхи Тыми выделяют один летний месяц, который они называют ныкш ч'эу лён— «месяц сушения растения ныкр». Он соответствует примерно июлю. Этот месяц назван так не случайно. В течение него нивхинки сушат стебли растений ныкр, пиркур, аг′с. Первые два растут на суше, а третье — на берегах мелких рек среди камней. Едят эти растения и в свежем и в сушеном виде. Нивхи мне говорили, что пиркур и ныкр — это одно растение, но что первое — молодое, а второе — более взрослое. Говорили мне, что имеются две или три разновидности аг'с. По-русски же все эти растения будто бы называются пучкой.

Ни одно жертвоприношение духам гор, моря и огня не обходится без принесения им в дар стеблей пучки. В сущности эти стебли сушат для того, чтобы главным образом приносить их в дар духам, так как в еде нивхов они занимают ничтожное место.

 

Растения, употребляемые в  пищу в вареном виде.

В вареном виде употребляют значительно большее число растений. Суп, изготовляемый из них на Тыми и Охотском побережье Сахалина, называют вэук, на Татарском побережье — пышк, а на материке — парву.

Все съедобные растения, употребляемые для супов, нивхи приготовляют примерно одинаково. Предварительно растение отмывают от песка. Затем его размельчают и кладут варить в котел. Туда же добавляют сарану или корнеплоды тьирх. Когда все это сварится, в котел кладут свежую или сухую икру. Сухую икру дробят, а свежую растирают таким образом: в левую руку берут конец «мешочка» со свежей икрой, а правой, начиная со свободного нижнего конца, разминают ложкой икринку за икринкой, пока не разомнут всю икру. Затем снова варят вместе с икрой до готовности.

Привожу некоторые названия таких супов.

Ч'фуг"вэук — суп из растения ч'фух. Используют стебель и листья растения до его цветения. У основания стебель красный, в связи с чем этот суп называют еще осваг'ладвэук (букв.: «суп из красного корня»). Стебель срезают поближе к корню. Употребляют его в пищу примерно во время хода горбуши.

К"оврвэук—суп из растения к"овр. Для приготовления супа пригодно только молодое растение к"овр, а старое растение— вашпи не годится.

В Чайво мне рассказали еще об изготовлении еды из таких растений, лишайников и мхов.

Н"ог-лвэук (букв.: «пахнущий суп»). Летом, во время заготовки, с растения снимают кожицу, зимой его долго варят в котле. Потом сливают воду и промывают в чистой воде. Затем разминают руками и выносят на мороз. В замороженном виде разрезают на мелкие куски. Добавляют икру, кедровые орешки и снова варят, после чего употребляют в пищу.

Ч'х"ар н"аврки (букв.: «древесная шерсть»)—черный жесткий лишайник на лиственнице. Чтобы сделать его пригодным в пищу, его варят целый день. Когда сваренный лишайник остывает, его мнут руками и разрывают. Потом кладут в пего икру, рыбу и снова варят. Иногда добавляют и кедровые орехи.

Лырлырк — мох, который варят и употребляют в пищу.

Кэн"зё — растение. Его отваривают, воду сливают, затем несколько раз промывают в холодной воде и разминают руками; потом режут, добавляют икру и снова варят, после чего употребляют в пищу.

Мру — растение. Его кладут в котел, наливают немного воды, прикрывают листьями лопуха (либо подходящей посудой из бересты) и варят на небольшом огне. При варке котел изредка покачивают палкой. Перед промыслом тюленей, говорили мне нивхи Охотского побережья Сахалина, это растение не едят: считают, что если поешь его, не добудешь тюленей.

Нивхи Тыми рассказывали мне об употреблении в пищу растения ч'хыфк"азр. По виду нивхи сравнивали его с кочанами капусты, которые они видели в русской деревне.

Особо следует отметить растения, семена которых идут в пищу.

Х'искыр — растет на Лунском заливе. Растение с большим количеством семян. Семена отваривают, растирают пестиком в корыте, добавляя тюлений жир, икру. Потом прибавляют сарану, ягоду сиксу и едят. Блюдо называется х'искыр мос.

Ч'ых — растение, имеющее, по словам нивхов селения Куль, много семян. Семена варят, а потом растирают в корыте, добавляют тюлений жир, икру и снова растирают. Когда заканчивают растирание,   получившуюся смесь перемешивают с ягодами сиксы. Блюдо это называется ч'ыг"мос. Самая вкусная часть этого растения, по словам нивхов, корень. Называют его отх". Из корня этого растения также готовят еду, растирая его в корыте пестиком.

Как на Сахалине, так и на материке нивхи называли мне еще ряд растений, употребляемых ими в пищу в вареном виде.

Совершенно особо следует упомянуть растения, употребляемые для «кормления» убитых зверей.

В селении Чайво мне неоднократно приходилось наблюдать употребление травы к"он"г:он" при совершении различных религиозных обрядов. В одном аналогичном случае мне пришлось наблюдать также употребление травы н"унн"ун.

В селении Куль для «кормления» убитого тюленя употребляют два вида растений — музн"исн"ыр и пискыр. Первое представляет собой траву, а второе — не известное мне растение. Когда убивают тюленя, то траву и корень растения пискыр кладут ему в рот, а стебель — возле него на лед. Убитого тюленя увозят в селение, а трава и корень так и остаются у него во рту, а стебель — на льду.

Повсеместно, как на Сахалине, так и на материке, для жертвоприношений духам гор, отчасти моря, нивхи употребляют ах"с (аг'с, а:с) —пучку и к"арк"— сарану.

Орехи кедрового стланика употребляются нивхами повсеместно в качестве добавления к пище. Их едят и отдельно.

В Чайво мне пришлось видеть, как Курчук ел кедровые орехи и сухую икру, запивая их чаем. Орехи он ел целиком, не выплевывая шелухи. Он с удовольствием и с громким хрустом разгрызал их и проглатывал, как он мне сказал: «Икра кампания», т. е. вместе с икрой.

Кстати, о чае. Нивхи очень любят чай и пьют его в любое время в большом количестве: утром, днем, вечером, при приходе гостей. Между тем нивх Кельм из селения Чайво рассказывал мне, что когда он был маленьким, в его селении чая еще не знали. Каждый день нивхи готовили еду из лишайника лиственницы или из растения н"ог'лвэук и запивали все холодной водой. Когда надо было работать и варить еду было некогда, нивхи ели юколу, смачивая ее в тюленьем жире, Насытившись, запивали все холодной водой и приступали к работе. Чай пришел к ним кирпичный. Варили его так густо, что донышка не было видно. Варили в котлах, так как не было еще чайников. Пили его из березовых чашек.

 

Ягоды. Немалое место в пищевом рационе нивхов занимают ягоды. На Охотском берегу Сахалина нивхи Набильскoго и Лунского заливов октябрь называют ышкытфе лён" — месяцем собирания ягод. В Набильском и Лунском заливах нивхи называют ягоду ышкыт, повсеместно же ее называют алс, алш.

Нивхи Тыми употребляют в пищу бруснику (маг"ралс), голубику (ч'ари), сиксу (ыг"ых), морошку (н"орн"эглад), костянику (к"ак"ф), черную смородину (х′оин"и), чернику (ч'ымг"и), малину (кэлг′ам), клюкву (там), черемуху (к"ап), рябину (мэзлан"), шиповник (кмирн", или теви). Нивхи говорят, что последнее растение встречается на морском берегу. Оно напоминает шиповник, только ниже его и ягоды его крупнее.

Ягоды употребляются нивхами в их естественном виде и идут на приготовление блюд.

Т'омр — готовится из отварной свежей рыбы или отварной юколы, которую затем измельчают. Рыбу смешивают с ягодой и употребляют в пищу. Можно добавлять в эту еду и тюлений жир. Слышал я и об употреблении с ягодами отварной и растертой печени молодого сивуча.

Мос — студень из сваренных кож кеты, растертых с тюленьим жиром и водой. Образующаяся жижа густо засыпается ягодами, после чего ее ставят в холодное место, где она застывает. Подробнее изготовление этого блюда будет описано в медвежьем празднике нивхов.

Муви — толкуша из брусники. Это густая ягодная масса, растертая с икрой и жиром. Ее приготовляют так. Ягоды насыпают в котел, наливают немного воды и варят. Отдельно варят сарану. Когда они сварятся, их кладут в корыто, добавляют икру и хорошенько растирают деревянным пестиком. Затем наливают немного тюленьего жира и снова растирают, после чего употребляют в пищу.

Жертвоприношения воде, лесу, огню, земле, а главное, медвежий праздник не обходятся без этих блюд, особенно без студня мос. Последнее блюдо в обычные дни нередко готовится в виде лакомства для медведя, чтобы доставить ему удовольствие, а во время праздника — для гостей и даже для собак. Это дает некоторое представление о том количестве ягод, которое нужно заготовить на зиму для этого праздника.

Чаще всего в жилищах нивхов я видел бруснику и голубику. Эти ягоды насыпаются ими в большие, низкие, плоскодонные посудины из бересты и помещаются в амбар. Брусника, реже другие виды ягод, заготавливаются нивхами на зиму. В амбарах она замерзает и, когда необходимо ее использовать, заносится в жилище для оттаивания.

Употребляют и морошку. В Чайво мне говорили, что ее едят только летом, так как осенью на ней вырастает пушок, и она портится. Для заготовки на зиму ее насыпают в высушенный тюлений желудок и заливают тюленьим жиром. Таким же способом заготавливали черемуху и, видимо, другие скоропортящиеся ягоды.

Желуди употребляются в пищу нивхами некоторых селений на Амуре, о чем мне рассказал Ыгиска из Чарбаха.

Нивхи, живущие в прибрежных районах, занимаются также морским собирательством. В селении Агнево на морском берегу собирают следующие виды растительной и животной пищи.

Путь — морская капуста.

Пулксо (букв.: «круглая рыба») — животный организм. Он круглый, не имеет ни головы, ни костей. Во время отлива его выкапывают дощечкой из песка, куда он зарывается. Его варят, режут на мелкие части, смешивают с тюленьим жиром и едят.

В"эх — длинный мягкий морской организм, напоминающий по форме и цвету большую морковь. Его разрезают, вычищают внутренности, а затем опускают в кипящую воду. В котле его варят недолго. Потом вынимают, режут на мелкие куски, смешивают с тюленьим жиром и едят.

Кэр — какой-то морской организм, напоминающий по форме половину яблока, разрезанного вдоль. На нижней его стороне — длинная выемка. Его варят целиком. После варки с него снимают чешую, а мякоть режут, смешивают с рыбьим жиром и едят.

Пупк — ракушки разных сортов. Среди них нивхи мне назвали следующие съедобные ракушки: могми, к"ок"вэлк, кэгвупк и тамкваран"х′атх (букв, «скорлупа, подобная руке»). Эти ракушки варят, после чего снимают с них раковины. Затем их режут на мелкие куски, смешивают с тюленьим жиром и едят.

Как сахалинские, так и амурские нивхи, живущие в прибрежных районах, собирают для еды яйца чаек и других морских птиц. При заготовке яиц на зиму их отваривают, очищают от скорлупы, складывают в тюленьи желудки, заливают тюленьим жиром и завязывают.

Ознакомление с тем, что из окружающей флоры нивхи используют для приготовления пищи, показывает, что им известно большое число съедобных растений, корнеплодов, корней, орехов, ягод.

Ягоды и корнеплоды собирают и заготавливают главным образом в различной посуде из бересты. Изготовление такой посуды — дело женщин. Они сшивают ее корнями тальника, придавая швам вид различных орнаментов.

 

 

 

 

ОХОТА НА ЛЕСНОГО ЗВЕРЯ

 

1 августа. Из беседы с многими нивхами понял, что охота на лесного зверя в их жизни в настоящее время не имеет того значения, какое имела прежде. В соответствии с анимистическим мировоззрением нивхов в отношении каждого животного у них существует особая, если так можно выразиться, религиозная дипломатическая тактика. Вот что я смог выяснить об охоте на лесного зверя у нивхов Тыми.

Ранней весной нивхи охотились на оленя. Это время, когда снег днем на солнце оттаивает, а ночью замерзает. Образующийся наст помогает охотнику. Отправляясь на оленя, охотник надевал лыжи, не подклеенные мехом, так как в это время года, когда уже не было глубокого снега, лучше было передвигаться на лыжах-голицах, сделанных из лиственницы. Обнаружив след оленя, охотник пускал по нему собаку, а сам бежал за ними на лыжах.

Собака настигала оленя и преследовала его. Убегая от нее, олень проваливался в снег и ранил ноги о края наста. В конце концов, он останавливался, и тогда охотник, настигнув оленя, вонзал в него нож.

Ружей, как объяснил мне Очи, в то время не было. Из лука оленя не убивали, так как, пока охотник снимет лук, вложит в него стрелу и прицелится, олень снова побежит. Поэтому проще оказывалось быстро подкатиться к нему на лыжах и воткнуть в него нож.

Когда с оленя снимали шкуру, его тушу членили по суставам; костей его, как и костей любых зверей, не ломали. Со сваренных ног обязательно снимали копыта. По поверью, если этого не сделать, то при следующей охоте олень якобы быстро убежит от охотника.

Глаза оленя необходимо было разрезать и вынуть из них хрусталики — если этого не сделать, глаза охотника, по представлениям нивхов, заболят. Хрусталики глаз оленя берегут и потом вместе со всеми его костями уносят в тайгу и прячут в дупло.

Охота на лису начиналась еще летом. В месяц, когда сушатся растения, нивхи начинали вылавливать в лисьих норах лисят. Занимались этим ловом только те нивхи, которые считались владельцами лисьих нор. Нивх, обнаруживший нору первым, становился ее собственником. От него она переходила в наследство по мужской линии от отца к сыну, к внуку и т. д.

Придя к своей норе, охотник определяет, живет ли в ней лиса или она ушла из нее и сделала нору в другом месте. Если перед норой имеются кости мелких животных, птиц или рыбьи кости, значит, лиса на месте.

Владелец норы никогда не убивает лисицу, так как иначе он лишится добычи. Задача его состоит в том, чтобы выловить лисят, находящихся в норе, а матку оставить живой. Ведь она еще не раз принесет ему лисят, которых он выловит.

Для вылова лисят вокруг отверстия норы из коры выстраивают подобие клетки. Возле отверстия приделывают дверцу, 'соединенную с веревочкой крючка, конец которой привязывают к дереву. На крючок надевают приманку. Когда голодный лисенок выходит из норы и хватает ее, дверца закрывает вход в нору. Охотник легко ловит лисенка и осторожно извлекает из его пасти крючок. Так он вылавливает всех лисят и уносит их.

В селении он строит клетку на столбах, наподобие того, как строят амбары на пнях. Пол, стены и крыша клетки складываются из хорошо подогнанных нетолстых бревен. К одной из стен прикрепляют посудину для воды. Кормят лисят рыбой, главным образом рыбьими жабрами. Так их растят до поздней осени, пока они не станут большими и шерсть их не приобретет хороший красный цвет. Тогда их убивают.

Для убиения выкормленных лисят делают лук и стрелы с тупыми наконечниками. В землю врывают два столбика. Лисицу привязывают между ними. Затем ее в последний раз кормят. Когда она поест, охотник убивает се из лука, выстрелив ей в голову тупой стрелой. Перебив таким образом выращенных лис, их освежевывают, натягивают шкуры на распялки и сушат.

С наступлением зимы на лис охотятся с самострелом, а также при помощи развилины.

Если лук представляет собой гениальное изобретение человека для поражения добычи, то самострел—это дальнейшее усовершенствование лука. Его назначение сводится к тому, чтобы зверь сам застрелил себя вложенной и самострел стрелой. Чтобы достичь этого, охот-пик пристраивает лук к специальному ложу, в ложбинку которого вкладывается стрела. К натянутой тетиве лука пристраивают маленький деревянный крючок, к которому привязывают конский волос или ниточку. Последнюю протягивают через тропу, по которой должно пройти животное, и привязывают к палочке. Задев ниточку, животное срывает крючок с тетивы. Стрела вылетает из самострела и пронзает животное. На каждый вид животного имеются разные самострелы и специальные прицельные дощечки для их настораживания. Самым большим был самострел на медведя.

Самострел ставят на лисьей тропе или на отлогом спуске, в самом низу которого лиса прячет про запас дохлую рыбу. В последнем случае самострел настораживают подальше от лисьего тайника, чтобы она не заметила ловушку, а палочку с ниткой втыкают в снег не рукой, а при помощи длинной палки или древка остроги, чтобы лиса не почуяла запаха человека.

Ловушку на лису ставят на отлогом месте. Для изготовления его отыскивают развилину, ответвления которой образуют очень узкую щель. Края развилины заостряют, причем один ее край делают высоким, другой — низким. На высокий край навешивают приманку. Когда лиса подскакивает, чтобы достать ее, она попадает лапой в щель развилины. Пытаясь вытянуть ее, она еще сильнее застревает лапой в заостренной щели развилины. Увидев попавшуюся лису, охотник хватает ее за задние лапы и тянет их к себе. Потом он берет их в левую руку,, а правую ведет по брюху лисы к ее голове, берет ее за горло и душит.

Если охотник набредет на след лисы зимой, он преследует ее на лыжах. Случается, что, устав бежать по глубокому снегу, лиса прячется в дупло. В этом случае охотник прежде всего затыкает дупло, чтобы она не выскочила из него. Потом он прорубает в дереве несколько отверстий и смотрит, как лиса расположилась в дупле. Сквозь одно из отверстий он хватает ее за задние лапы. Одной рукой он тянет ее к себе, а другой подбирается к ее горлу и душит.

При продаже шкуры лисы в соответствии с религиозной традицией с краев ее пасти срезают кольцеобразную тонкую полоску кожи вместе с кончиком носа, называемую ньсых.

Выдру добывали при помощи самострела. Увидев след выдры, охотник настораживал на нее соответствующий самострел. Когда она убита, охотник убитую самострелом выдру берет, ее шею обвязывает, в селение уносит. Там вешалку из деревца с сучками делает. На вешалке изображение самца делает, затесы для украшения делает, на заднюю нару втыкает, выдру вешает. Сушеную сарану, сушеные стебли пучки за повязку на шее выдры засовывает.

Чтобы выдру освежевать, нивх с вешалки ее снимает, все, что засунуто за повязку на ее шее, вынимает; повязку с шеи снимает. Прежде шкуру с выдры с головы к хвосту снимали. Теперь ее шкуру с хвоста к голове снимают. Внизу вдоль лап выдры разрез делают, шкуру снимают. Шкуру кладут и ждут, чтобы она немного начала тухнуть, — тогда легче шкуру на распялку натягивать.

Глаза выдры в футляр укладывают. Для его изготовления кусок ствола тальника отрезают. Не снимая с него коры, его застругивают. Стружек не отрезают. Его сердцевину выламывают, туда глаза кладут. Потом наструганные стружки на месте укладывают.  (Глаза выдры оказываются как бы захороненными в футляре из дерева.)

Тушку выдры на части разрезают, в амбар складывают. Как шкура выдры начинает тухнуть, ее на распялку натягивают. Для ее растягивания требуются большие усилия.

В недавнем прошлом самым важным периодом в охотничьем промысле у нивхов была охота на соболей. Это время называется у них н"арг"лён" — месяцем петлевой охоты (на соболей); начинается оно примерно с середины октября.

Еще до ухода нивхов на петлевую охоту, жены охот-пиков сплетали из волокон крапивы крепкие веревочки, играющие важную роль при установке петель и шили для мужей обувь на время охоты. Мужья в это же время делали из конского волоса петли (потьи), а из дерева изготовляли специальные крючки (тьимрых), к которым привязывали веревочки, сплетенные их женами.

Когда приготовления заканчивались, охотник увязывал орудия лова в отдельную, котомку, которую укладывал на заплечные носилки. Туда же он клал еду. Все это он привязывал к носилкам, надевал их при помощи лямок на плечи и уходил в тайгу.

Когда муж уходил на охоту, жена должна была придерживаться ряда правил. Так, она не должна была срезать крапиву для ниток и траву для обуви. Если она будет делать это, то соболь, попав в петлю, якобы перегрызет ее, и добыча пропадет. Поэтому такая работа ей в это время запрещена.

Поднявшись в лес, охотник уходил ставить петли на соболя к той речке, которая была его неотъемлемой собственностью. Речки для лова соболя передавались по наследству от деда к отцу, от отца к сыну и т. д. Никто не имел права ставить петли на чужой, не принадлежащей ему речке.

Придя на место, он строил охотничий шалаш. Делали его так. Срубали деревья и при помощи топора и клиньев раскалывали их на плахи. Из двух стволов делали столбы, в верхних концах которых вырубали углубления. Столбы врывали в землю, а в углубления укладывали матицу. С обеих сторон к матице прислоняли расколотые плахи, устанавливая стены шалаша. Вверху оставляли место для выхода дыма. Заднюю и переднюю стороны шалаша также обставляли плахами, оставляя в передней части место для двери. Дверь шалаша делали из ели. Потом обкладывали шалаш сухой травой и засыпали землей. В шалаше делали очаг и три нары: заднюю из веток ели, а боковые из веток пихты. Из трех молодых деревцев делали три вешалки и втыкали их на задней, лучшей наре. Еще три такие же вешалки втыкали снаружи за задней стеной шалаша.

Вот как рассказывали сами нивхи:

«Вечером охотник устраивал кормление духов гор (ч'аунд айнд). Студень делал, толкушу из сараны делал, рис варил. Потом все это из шалаша выносил, к дереву шел. На дереве затесы делал. У основания дерева и студень, и толкушу, и рис клал. Потом просил: «Эта гора, добычу постарайся [мне дать], меня пожалей» (тун"бал ог:аш, ихмыр нён"аръя). Остатки от кормления гор в шалаш заносил, на заднюю нару ставил. Маленькую ветку ели отрезав, в шалаш вносил. Потом огонь разжигал. Из дров, которые не трещат, огонь разжигал. Когда огонь разгорался, брал ветку ели, студень на нее клал, толкушу из сараны, рис — все это на огонь ставил, огонь кормил. Потом из сушеных стеблей пучки петли делал, много петель делал, в огонь их кидал, огонь ими кормил, просил: «Мои петли очень добычливыми петлями пусть станут; горы, меня пожалев, все эти петли наденьте [на соболей. — Е. К.]. Так горы меня пожалейте» (ньиркуркун ихмын хиулан" х'иркур мувэ, палах нён"аргн"тун" х′иркуркун сик йиркувэ, х′ан палах нён"аргвэ)».

В молениях нивха духам гор отчетливо выявляется его религиозное отношение к ним, выразившееся в осознании им зависимости от этих духов, порожденных его же воображением.

На следующий день утром охотник брал петли и поднимался вверх по речке. Петли на соболя ставят на стволах деревьев, поваленных так, чтобы они легли через речку, по которым соболь перебегал с одного берега на другой. Чтобы поставить петлю, нужно предварительно перегородить бревно палочками. Для этого поперек бревна топором делали щели. В среднюю щель вставляли короткую толстую палочку, называемую мг"ыку. В боковые щели вставляли длинные прутья, называемые вазн"и. Затем охотник брал прут и в середине его делал расщеп, в который вставлял коротенький прутик, называемый таг"айрн"акс. В верхней части прутьев, вставленных в бревно, он делал надрезы, в которые горизонтально закладывал этот прутик. При этом вертикальный прутик таг"айрн"акс должен был располагаться напротив коротенькой палочки мг"ыку. Между ними должно было оставаться пространство, достаточное для того, чтобы поместить петлю. Охотник вставлял петлю в расщепы, сделанные на концах этих палочек, и расправлял ее. После этого он втыкал в берег у самого края воды крепкую гибкую ветвь (ч'ак"выл). К ней он привязывал веревочку, сплетенную женой, к другому концу которой был привязан крючок (тьимрых). Затем при помощи специальной длинной палки с сучком (потьих"анд) он пригибал ветвь (ч'ак"выл) к сделанному заграждению, зацеплял крючок за нижнюю часть палочки мг"ыку, в которой для последнего вырезалось специальное ложе, и крепко привязывал конец петли к концу ветви (ч'ак"выл). После этого установка петли на соболя считалась законченной. Путь ему был прегражден. Среди поставленного заграждения соболю оставляли отверстие, в котором находилась петля. Пытаясь перейти на другой берег реки, соболь неизбежно попадал головой в петлю. При этом легкое заграждение разрушалось. Крючок соскакивал с поваленной им палочки мг"ыку, ветвь с силой выпрямлялась, затягивала петлю на шее зверька и сбрасывала его с бревна. Так он и повисал в этой петле над рекой.

Петли ставили в определенном порядке — с низовьев реки к верховьям. Их установка длилась несколько дней. После этого охотник шел к дереву, украшал его зарубками и вешал на него палку с сучком (потъих"анд), при помощи которой устанавливались петли. Затем он производил кормление гор — бросал в их направлении сушеные стебли лопуха, сушеную сарану и просил: «Эта гора, (т. е. духи гор. — Е. К.), меня пожалей, меня удачливым человеком всегда делай!» (Тун"бал нён"аръя нях хиула ниг"вн" мун"гшая!). По окончании жертвоприношения охотник уходил в свой шалаш и ложился спать.

«На следующее утро петли смотреть шел с верховьев реки к устью. Соболя, попавшего в петлю, брал. На его шее завязку делал. К своему поясу привязывал. К шалашу приносил, на вешалку за шалашом вешал. Потом в шалаш входил, разжигал огонь, ел. Потом дрова колол, в шалаш их заносил. За водой ходил, в шалаш приносил. Когда все наготавливал, тогда за шалаш шел, своих соболей брал, в шалаш вносил, на вешалки, воткнутые в заднюю нару, их вешал. Там их шкуры сушил».

Когда шкурки соболей высыхали, охотник сучил для них специальные привязи из крапивных волокон. В конце каждой из них он завязывал петлю.

Потом он снимал соболей с вешалки, отвязывал с их шеи завязки и клал соболей на мужскую юбочку из тюленьей кожи. Обычную юбку из тюленьей кожи нивхи называют к"оск"ан", но эту — вэск"р. Ее берут только на соболиную охоту. Для других целей ею пользоваться нельзя. Она передается по наследству от отца к сыну и т.д.

Когда соболи лежат на юбке, охотник прокалывает их носовую перегородку ножом, который употребляется только для этой цели. Он хранится вместе с юбкой из тюленьей кожи. Потом сквозь дырочку, сделанную в носовой перегородке, охотник продевал крапивную нитку, конец ее просовывал в петлю и затягивал ее на носу соболя. Эта завязка называется ньсыг"пукр. После этого охотник срезал ньсых — края губ и кончик носа соболя вместе с ниткой.

— Это у нас такой закон, — сказал мне Очи, — с медведя, соболя, выдры, лисы мы обязательно срезаем ньсых — края губ и кусочек носа, если их шкуры продаем.

Срезав края губ у соболей, охотник снимал с них шкуры. Затем он вытаскивал глаза и проглатывал их. Если соболь в жилище или в шалаше лежит еще целый, постороннему заходить в гости запрещалось.

Когда шкурка снята с головы хотя бы до шеи и глаза соболя проглочены, тогда постороннему зайти позволяют. Считается, что если посторонний войдет в охотничий шалаш в то время, когда глаза соболя еще не проглочены, то соболь в следующий раз не захочет войти в петлю. Шкуры, снятые с соболей, охотник натягивал на распялки и сушил их.

В старину соболя ловили еще и при помощи ловушек, устраиваемых в дупле, специально вырубленном для этой цели в стволе дерева. Такая ловушка называлась х′а и встречалась в двух разновидностях: тафа и руспих'а.

До окончания охоты есть мясо зверей нельзя. Это можно было делать только после окончания охотничьего сезона.

Когда это время наступало, производили смену глины в очагах в летних жилищах. Старую глину с очага снимали и выносили из жилища, а новую вносили, насыпали и равномерно распределяли ее по очагу.

После этого женщины приготовляли студень.

Затем в большом подвесном котле варили мясо добытых зверей. Когда оно было готово, поперек задней части очага клали доску. После этого головы соболей, и белок, и выдр, и лисиц вытаскивали из котла и укладывали на эту доску. Примечательно, что голову медведя помещают на заднюю нару. Однако мелкие звери сознанием охотника воспринимаются как нечто меньшее по рангу и поэтому их помещают не на заднюю нару, как медведя, но вблизи нее — на заднюю часть очага. Нетрудно представить себе, какая торжественная обстановка должна была царить в это время в жилищах нивхов. Головы ценных зверей, обеспечивающих жизнь нивхов, находятся как бы в гостях в жилище охотника-нивха. Как же их не принять в этом случае должным образом и не угостить! И вот нивхи несут к ним и студень, и сарану, и пучку и кладут их возле каждой головы. Этот обряд называют н"азонк" рмутнд — «укладыванием головы зверя на подушку». Затем нивхи заворачивают сарану в пучку, перевязывают сверток и кладут его в пасть каждой головы.

Итак, подле сваренных и безглазых голов лежат угощения, а в пастях их торчат сверточки сараны и пучки. Ну, можно ли при таком деликатном обращении думать о том, что звери обидятся на нивхов? Вне всякого сомнения, они должны, по анимистическим представлениям нивхов, уйти от них очень довольными и рассказать в лесу своим друзьям, как хорошо с ними нивхи обошлись!

После этого чужеродки, т. е. сестры охотников, и хозяйки жилищ—жены охотников делят между собой мясо зверей и едят его. Когда чужеродки (сестры и другие женщины) съедят мясо, то они сараной и пучкой обвязывают обглоданные кости, как своего рода благодарность за угощение. Хозяйки жилищ принимают от них эти кости. Объеденные нижние челюсти они присоединяют к объеденным головам и «кормят» их, т. е. всовывают в их рты немного студня, сараны и пучки. Чужеродки возвращаются в свои жилища. Хозяйки свои котлы, поварешки, черпаки, берестяную посуду вычищают и относят в амбар.

Все кости промысловых зверей, добытых осенью и зимой, собирают и хранят до весны. Весной, когда тает снег, жены охотников приготовляют студень, варят рис. Потом охотники уносят кости в лес и ищут там дуплистое дерево, в котором продалбливают отверстие. Затем они настругивают обыкновенные стружки и инау. Простые стружки вставляют в носовые отверстия черепов, а инау — в их скуловые отверстия. Потом они в последний раз кормят головы зверей, обмазывая их черепа студнем и рисовой кашей. Затем их вместе с другими костями опускают в дупло. После этого туда бросают куски студня и рисовой каши и наставляют головы и кости зверей словами: «Своих отцов, своих матерей, своих братьев и сестер позовите, все вместе едите!» (п'ытхунлё, п'ымк-хунлё, п'рувгунлё, азвэ, роньхарн" иньвэ). После произнесенного напутствия дыру в дуплистом дереве затыкают.

Все, что остается от принесенного угощения, — и студень и рис — съедают вместе мальчики и взрослые мужчины.

Потом все возвращаются в свое селение. «Поклоняясь животному, первобытный человек сразу (а не постепенно) усматривает в нем антропоморфное существо, существо по образу и подобию своему», — писал Л. Я. Штернберг [27, 193]. Между тем у нивхов во всех их отношениях к промысловым животным — соболям, выдрам, лисам, оленям — невозможно обнаружить никаких элементов преклонения. Будучи анимистами, нивхи стремятся не оскорбить добытое ими животное и сделать все, чтобы оно не обижалось на них. Поэтому-то они с почетом провожают их, складывают их кости вместе с черепами в дупло дерева, обмазывают их в последний раз такой превосходной и дорогой едой, как рисовая каша, и просят их съесть угощения вместе со своими сородичами. После такого превосходного приема, они, по мнению нивхов, конечно, возвратятся к ним. Для возрождения же их все части их скелета хоронят в дереве.

Нивхи никогда не станут без особой нужды убивать какое бы то ни было живое существо либо дразнить его. Они рассказывают, что постоять за себя может даже синица.

— Однажды охотник, — рассказывают нивхи, — шел по лесу и увидел синичку. Он стал ее дразнить. Тогда синичка напала на него. Он стал ее бить, но каждое перышко превращалось в новую синичку, и они с умноженной силой кидались на него, так что он едва спасся от них.

Разве не понятен нравоучительный смысл этой сказки, которую нивхи называют т'ылн"гунд — «преданием»? Не тронь ничего живого, не обижай ничего живого — даже синичку, потому что и она может постоять за себя! С другой стороны, у нивхов есть сказка об охотнике и муравьях.

«Раз охотник шел берегом реки. Вдруг он увидел плывущую коряжину с муравьями. Он вытащил ее на берег и ушел. Однако муравьи его не забыли. Однажды он шел по лесу, нес с собой мелкую буду, а она понемногу высыпалась из дырочки в мешочке. Когда пришла пора есть, то у него не оказалось еды. Тогда-то муравьи пришли ему на помощь: они собрали крупинки и принесли их ему».

Отсюда вывод: помогай всему живому!

У нивхов есть предания и о том, как нивх помог тигру, попавшему в беду, и тигр отблагодарил его, и о том, как нивх помог медведю, и тот отдал ему в благодарность свою сестру в жены, потому что медведи, по представлениям нивхов, тоже люди.

Охотник-анимист как бы говорит: «Все живое в природе живет подобно людям. Люди не любят, когда им делают зло, и мстят за причиненное зло. Следовательно, надо быть деликатным и вежливым со всем живым миром и всячески выказывать свое уважение к живому, даже если ты вынужден его умертвить. Живи с живым в мире!» Эта философия несложна, но, не постигнув ее, трудно понять мотивы поступков древних охотников по отношению к животным.

 

Охотничья удача, талисманы

 

Как-то раз в Чирунвде я находился с нивхами на берегу моря. За день раньше они мне рассказали о том, что касатка - человек. А на этот раз мы просто так сидели на опрокинутой лодке. Я смотрел на нежно колыхающее море, слушал вплеск резвящейся рыбы. Рядом со мной были Шызныун, Форун, Ибрагимка. Мы сидели, молчали, думу свою думали.

Мне пришла в голову мысль о счастье.... Счастье!... Кто о нем не думает? Кто его не ищет?... А охотник каменного века? Для него, видимо, удача на охоте была самым большим счастьем. Она приносила ему еду. Но и у него возникал вопрос: Почему один охотник убивает, а другой не убивает? Чем объяснить это обстоятельство? Казалось бы, что человек прошлого вряд ли мог задумываться над такими вопросами. А он ведь думал. Он хотел понять, почему его товарищ убил, а он не убил. Ведь у них одинаковые руки, одинаковое оружие. Так чем же объяснить то, что один добывает, а другой не добывает? А ведь в этом была основа жизни! Добудет человек еду или не добудет? Накормит он себя, детей, окружающих или не накормит? И вот на основе этих размышлений об удаче и неудаче, о счастье и несчастье, выросло множество фантастических легенд.

Вдруг захотелось спросить нивхов, что они думают о счастье. Они считают, что талисманы приносят счастье. Талисман по-нивхски называется hиур (от hиунт ′убить медведя′, hиула-ньивнг ′человек, удачливый в промыслах′). Первоначально это слово, вероятно, означало ′убиватель′ (hиу - основа, -р- суффикс со значением имени деятеля, орудия действия).

Нивхи стали вспоминать, что приносит счастье людям. Один за другим начали излагать свое понимание о счастье, сообщив практически то, что им рассказывали их деды и отцы. Я записал в диктовке Шызныуна все, что они мне говорили на их родном языке:

″В древнее время, когда нивхи в лес ходили, соболиные когти находили. Если не это, то лисьи когти, беличьи когти, выдры когти, зайцев когти находили. Ну, а если не это, то снявшиеся копыта кабарги, лежащими если видели, брали. Нивх взяв, ритуальные стружки инау делает, заворачивает в них, в свое селение притаскивает. Возле священного помоста, у медвежьего амбара, хорошо прячет, чтобы дождь не замочил. Потом кормление духов гор делает. После этого человек охотиться идет. Какие когти он нашел, те звери будто сами себя притаскивая, идут к нему. Он их убивает, ими богатеет. Если талисман сильный, то девять лет зверей убивает. Если не столь уж сильный, то шесть лет зверя убивает. Если слабее талисман - то три года. После этого, он как прежде убивал добычу, так и убивает.

В давнее время, когда нивх по лесу ходил и медвежьи когти бывало увидит, то он в свое селение их приносил, ритуальные стружки инау строгал, в них заворачивал. Горным духам собаку убивал. Потом по прошествии примерно одного месяца шел в то место, по которому ходил, жертвоприношение производил, чтобы с богом (счастьем) примириться. После этого, когда в лес ходил, хоть близко пойдет, медведя увидев, убивает. На следующий год медведь, для того, чтобы свои когти забрать, будто бы сам себя притаскивает к нему, а он убивает. Так шесть полных лет эти когти держа, их талисманом считая, множество медведей убивал. Когда шесть лет проходит, он ритуальные стружки инау делал, вместе с когтями выбрасывал. Если по прошествии шести лет держать эти когти, то медведь задерет человека. Так сказывают.

В давние времена один нивх пошел в лес ставить петли на соболя. Сидя на бревне, переложенном через речку, он вверх по реке посмотрел. Сверху вниз по реке голый ребенок вброд спускался. По мелкому месту идя ″Глубоко, глубоко," - так говорил. По глубокому месту идя ″Мелко, мелко,″ - так говорил. Так он вниз спускался. Когда он к нивху близко подошел, нивх глубокое место выбрав, в нем пребывал. Этот ребенок, хотя он был голым, нес на себе пояс. Так он спускался вниз. В глубокое место когда спустился, упал. Течением его понесло. Тогда нивх его пояс схватил, оторвал, посмотрел. Мальчика не стало. Только пояс один в руках его остался. На поясе сумочки висели. Одну сумочку когда открыл, в ней человеческие когти были. Он эту сумочку бросил. Когда другую открыл, в ней звериные когти, соболиные когти, лежали. Эту сумочку он взял. Друг за другом сумочки открывал, смотрел: медвежьи когти лежат, беличьи когти лежат, лисьи когти лежат, выдры когти лежат - разные когти, все есть. Это взяв, понес, в медвежий амбар положил. Ритуальные стружки инау настрогав, в них завернул. Это талисманом считал. Очень богато жил.

Нивх в лес пошел. Горный человек (дух) навстречу ему шел. На его поясе много сумочек навешано было. Горный человек с нашим нивхом бороться хотел. Нивх отказался. Горный человек насильно с ним бороться стал. Наш нивх, его за пояс схватив, потянул, порвал. Нивх рассердился, не хотел бороться. Тогда горный человек его отпустил, свой пояс стал просить. Наш нивх рассердился, сказал, что это не его пояс. Тогда горный человек, бедствуя, без своего пояса ушел. На этом поясе (в сумочках) разные когти были. Этим нивх разбогател. [″Вы не думайте, - сказал мне Шызныун, - что горный человек его повалить не мог. Для горного человека нивха повалить - это грех. Он свой пояс принес только для того, чтобы отдать его нивху. Обманным путем заставил его бороться, чтобы он его пояс оторвал и взял.]

Бывает так, что на медвежьей тропе дерево нависает. Медведь, под этим деревом просовываясь, проходит. Медвежья шерсть на это дерево налипает и становится подобной кулаку. Человек должен эту шерсть взять, ритуальные стружки инау настрогать, завернуть ее в них, на помост у медвежьего амбара положить. После этого он три полных года медведей убивает. Во множестве убивает. Будто сами медведи перед ним появляются. Когда три года проходит, этот талисман перестает быть талисманом (свою силу теряет). Так люди сказывают.

Если пойти в то место, где находится множество змей, то они, свернувшись кольцами, друг на друге лежат. Тогда надо раздеться, снять обувь, снять наколенники, и ступив в дыру, образованную свернувшимися змеями, стоять. Страшно делается. Тогда змеи о его голень трутся и все уходят. После этого он поднимает свою ногу и берет немного земли с того места, на котором он стоял. Порвав свою рубашку, завертывает землю. Ритуальные стружки настругав, обертывает ими землю. Это талисманом считая, богатеет.

Если нивх увидит, как неожиданно треснуло небо, то он должен мгновенно упасть и мгновенно схватить рукой то, что под нее попадется. Он должен успеть встать, пока небо не сомкнулось. То, что он своей рукой захватил, он должен принести, хоть рубашкой завернуть, хоть ритуальными стружками завернуть и положить. После того, как он так сделает, собак убивает. Четное количество убивает. Потом ритуальные стружки инау с колокольчиками делает. Духам кидает, духов кормит. Когда так сделает, разбогатеет.

Если с неба спускается колокольчик и нивх сорвет его и возьмет в качестве талисмана, то он разбогатеет. Но разве каждый знает, как его нужно оторвать? Если руками пытаться его оторвать, то руки прилипнут к колокольчику и колокольчик вместе с человеком в небо поднимется. Так нивхи пропадали. Если с неба колокольчик спустится и крепким деревом по нему ударить, то он не оторвется, но если гнилушкой по нему ударить, то тогда он оторвется. Поэтому человек должен гнилым деревом по нему бить, взять его, в ритуальные стружки инау завернуть и на дно ящика положить. Его талисманом считая, разбогатеет.

Небесная цепь - самая тонкая - в ладонь шириной. Широкая - в одну четверть шириной. В длину - в рост человека. Когда серебряную цепь увидишь, свою шубу или халат надо снять, постелить. Когда палкой по цепи ударить, она рассыпается, в одежду падает. Серебро падает, одежду полностью заполняет. Тогда человек это заворачивает, берет, этим богатеет.

Когда с неба спускается паук, то привязь его толстая, блестящая, серебру подобно блестит. Толщина его привязи, как тонкая веревка. Паук большой, по величине одинаков с раковиной подобной руке. Самый маленький паук равен голове большой трубки для курения. Тогда надо подойти, ударить, сбить его. Но когда идут его взять, он оказывается чрезвычайно пятнистым. Трус, испугавшись, взять его не может. Только человек с крепким сердцем его берет, на дно своего ящика прячет. Потом образцы шелка, какой только он желает, в ящик кладет. Когда наступает ночь, в ящике раздается множество звуков. Когда звуки прекращаются, ящик открывает. В нем оказывается множество шелка, подобного образцам. Таким образом, шелка взяв, богатеет. Паук лишь различные шелка делает. Таким паучьим талисманом богатеют. Так люди сказывают.

Удачливый человек может увидеть жабу с серебряными рогами. Тогда должен снять свою обувь и положить ее впереди жабы. Он заставляет ее перескочить через обувь, она прыгает, но серебряные рожки не падают. Тогда он должен снять наколенники и положить перед ней. Она перескакивает через них, но рожки еще не падают. Тогда нивх должен снять трусы, положить перед нею. Она прыгает, но рожки не падают. Тогда нивх пояс снимает, кладет перед ней, она прыгает, но рожки не падают. Тогда он рубашку сжимает, кладет перед ней, но рожки не падают. Тогда он шапку сминает, кладет перед ней, она прыгает, но рожки не падают. Тогда он берет палку, ударяет по рожкам и сбивает их. Это талисманом взяв, богатеет. ["Теперь я вам объясню, - сказал мне Шызныун, - почему так получается. Если рожки опадут, когда она прыгнет через обувь, то он не успев начать богатеть умрет. Если рожки опадут, когда она прыгнет через наколенники, то он едва только начнет богатеть, а уже умрет. Если рожки опадут, когда она прыгнет через трусы и он возьмет их, то он до половины срока своей жизни доживет, разбогатеет и умрет. Если рожки опадут, когда она прыгнет через его пояс, и он их возьмет, чуть больше половины жизни проживет, разбогатеет и умрет. Если рожки опадут, когда она прыгнет через рубашку, и их возьмет, то до пожилого возраста доживет, разбогатеет и умрет. Если же рожки опадут, когда он шапку положит, и он их возьмет, то, до старости дожив, разбогатеет и умрет. Но если он положит шапку, и рожки не упадут, но он собьет их палкой и возьмет, тогда он до глубочайшей старости дожив, разбогатеет и не будучи уже в силах носить себя, умрет."]

Если зимой вдали от реки найти на снегу живую трепещущую форель или кумжу, то рыбину надо взять и спрятать. Она принесет удачу во всем.″ — Так закончил рассуждения о счастье Форун.

Мы снова погрузились в свои думы. Через некоторое время Шызныун спросил меня:

— Ты слышал о битве между морем и горами?

— Нет, - ответил я ему.

— Тогда пиши, - сказал он мне, и начал было рассказывать, но для большей ясности предпослал этой легенде такое предисловие:

″Еще до того, как это случилось, о чем я тебе расскажу, нивхи по берегу моря ходили, тропу битвы видели, но ничего не понимали. На тропе битвы морские водоросли разбросанные видели, но ничего не понимали. Лишь после того, как случилось то, о чем я тебе расскажу, нивхи, увидев тропу битвы, узнают: гора (дух горы) победила ли, море (дух моря) победило ли.″

После этого Шызныун с воодушевлением рассказывал о единоборстве духов гор и моря. Он делился со мной своей верой, своими сокровенными думами об одушевляемой им природе, будучи уверен в том, что я его почувствую, пойму. Мой замечательный сказитель поведал мне следующее:

″Давным давно в древние времена один нивх в лес пошел и заблудился. С тех пор до наших дней нивхи о единоборстве между горами (духами гор и лесов) и морем (духами моря) узнали. Это случилось так:

Один нивх в лес пошел. Охотясь, заблудился. Кружил по лесу. Где селение его находится, не знал. Вот бедствовать стал. Одного зайца увидев, убил его, съел. Едва живой опять блуждать стал. Кружился по лесу. Вот уже смерть подходит. Тогда одного оленя увидел, убил его, ел. Возле оленя находясь, мясо его ел. Вот зима настала. Еда кончалась.

Тогда он сон увидел. 0дного человека увидел. Этот человек ему сказал: «0, бедный нивх! Ты почему в мое селение идти не хочешь? Я на тебя глажу, тебя жалею.» Тогда наш друг [словосочетание ″наш друг″ во всех фольклорных текстах именуется герой повествования] спросил: «Где твое селение находится? Я не знаю». Человек сказал: «В середине этой горы - мое селение. Завтра как встанешь, поднимись в гору. До середины как дойдешь, там просторное отверстие в гору входить будет. Когда ты его увидишь, в отверстие войди. Войдя, жилища увидишь. Тридцать жилищ будет, тридцать амбаров будет. Когда пойдешь, то в самом конце одно только большое жилище будет. К нему иди. Я к тебе навстречу выйду. Ты меня, конечно, узнаешь.»

Наш друг проснулся. Никого нет. ″Почему такой сон приснился? Возможно, какое-то счастье мне во сне явилось″. Так раздумывая, побрел. На гору эту стал подниматься. Прямо к середине горы шел. Снег глубокий. Измучившись, до середины горы поднялся. Там, действительно зияло большое отверстие. В него вошел.

Когда вошел, увидел: светло, трава зеленеет, селение прекраснейшее. Действительно, в самом крайнем конце селения большое жилище имеется. К этому жилищу прямо пошел. Когда к жилищу подошел, из него человек вышел. Наш друг взглянул, приснившийся ему человек вышел. Вышедши, нашего друга увидев, улыбнулся. «Ты пришел?» - сказал он. Наш друг ответил: «Да, я пришел. По счастью в нивхское селение пришел». Хозяин селения сказал: «Вместе войдем!» Нашего друга ввел, прямо к почетной наре повел, посадил, еду приготовил, нашего друга кормил, вместе с ним ел.

В том жилище старик один, старуха одна, четыре женщины были. Хозяин жилища жену имел, на задней наре находился. Он к нашему другу обращался, разговаривал, смеялся. О чем же еще им было разговаривать кроме того, как о блужданиях нашего друга, о том, что он память потерял.

Потом хозяин сказал: «Бедняга, устал, утомился, спать верно хочешь. Завтра-то ведь обратно не пойдешь! Весной лишь обратно вернешься! Ведь еще долго мы, друг против друга находясь, разговаривать сможем! Поэтому, друг, усни!» Наш друг уснул. Досыта спал.

Это селение ночи не ведало (не знало). Он вышел, посмотрел, удивившись, подумал: ″0! земля красивая! Снаружи ветер дует, снег падает, зима, а здесь-то что такое? В стороне нашего селения зима полная. Сюда же вошел - лето в полном разгаре″. Покрутился, поглядел, вошел. Хозяин жилища спросил: «Ну, как?  Ты вышел, на мое селение поглядел. Плохое ли оно, красивое ли?» Наш друг спросил: «Твое селение зиму ведает (знает) ли?» Хозяин ответил: «Нет, зимы не знает. Дождя не знает. Вот такое это селение. Я горный дух (бог) человек. - Помолчав немного, он продолжал: - Я лишь этот год своих друзей еще увижу. В будущем году разве я их увижу? Пока я живу, я над своими начальник. Вот поживу, но скоро человеком не буду. Таков закон. Мы горные люди-духи временами злому духу дозволяем себя убить». Наш друг спросил: «Что же это за злой дух?» Тогда горный дух сказал: «Морокой злой дух. Мы о вас ″голые люди″, ″в  нижней земле живущие люди″ - так говорим. Морские люди о вас разговаривая, "людьми живущими на сухой земле" - так называют. Морской дух (бог) - тоже человек. Но приходит такое время, и мы его злым духом считаем. У духов гор и духов моря, когда время подходит, есть закон - воевать. Если горный человек победит, - морского человека убивает. Коли морской человек победит, - горного человека убивает. Таков закон. Раз закон таков, то что же поделаешь? Но когда бы мы ни воевали, мы, горные люди, слабыми оказываемся, никогда не побеждаем».

Наш друг подумал: ″Одинаковый со мной человек! Такой могучий! Почему же страшится? Я низовской земли человек тоже могучим себя считаю. Поэтому окоему другу помогу.″ Наш друг оказал: «Плохо! Когда пора придет, вместе с хозяином жилища пойду туда. Издали хотя бы посмотрю на вашу битву».

Они друг друга полюбили. Куда они ни пошли, вместе ходили. Так долго жили. Однажды хозяин жилища сказал: «Теперь в стороне вашей земли весна наступает. С этого дня шестъ дней пройдет, я пойду, воевать буду. Это день смерти будет»,- так сказал.

Вот несколько дней пожили. «Друг, сегодняшний день - день моего спускания с горы. Давай, вместе спустимся, ты в свое селение иди, а я пойду сражаться. Обратно вряд ли вернусь».

Наш друг приготовился, свое оружие взял, вместе с горным человеком пошел. Сквозь отверстие, через которое он входил, вышли. Действительно, весна настала. Тогда горний человек нашему другу сказал: «Товарищ, я тебя на своей спине понесу». Он шкуру медведя (снятую чулком) поднял, влез в нее. Вот пребольшущим медведем стал. Никогда нивхи не видели в лесу медведя, равного этому. Удивительно большой. Тогда наш друг на его спину взобрался, сел. Медведь побежал, нашего друга понес. К берегу моря когда опустились, наш друг, конечно, свою землю узнал. Медведь возле его селения остановился. Наш друг слез с него. Вдруг медведь затрясся. Наш друг в море посмотрел - большущий сивуч (jаjн) к берегу плыл, кричал, шумел. В лесу лишь звук кулң-гулң эхом отдавался. Медведь встал, идти даже не может. Тогда наш друг медведя спросил: «С этим  ты будешь сражаться? » Медведь головой только закивал: «Да, мол» (а вымолвить не в силах). Тогда наш друг посмотрел: «Да это же сивуч! Мы его едим. Что я его бояться буду. Это нами убиваемый и съедаемый зверь. У нас, у нивхов, имеется закон - есть род сивучей». Наш друг сказал: «Ты спокойно сиди, я вместо тебя сражаться буду».

Свое копье взяв, спустился. Когда сивуч (к берегу) поднялся, на кремнистый песок выполз, наш друг подошел, своим копьем его, кольнув, убил. Убив, (в гору) поднялся, сказал: «Такой что ли ваш злой дух? Мы то его зверем считаем, его мясо едим. Такой это зверь». Так сказав, спустился, сивуча разрезал, огонь зажег, сивуча мясо поджарил, своего медведя покормить хотел, но медведь отказался. Наш друг же ел, говорил: «Это хорошо, ешь. Всегда, когда вы сражаетесь, то победы не знаете. А я тебе скажу, что отныне вы тоже побеждать будете, несомненно, если убивающего вас злого духа есть будете».

Тогда, медведь свою шкуру с себя стащил, вместе с нашим другом ел. Мясо, конечно, вкусное. Много ел. Горный человек нашему другу сказал: «Я тебя отблагодарить хочу. Давай вместе со мной в мое селение пойдем».

Наш друг сказал: «Зачем (ты меня благодаришь)? Я тебе благодарен. Вот я погибал, но твоим счастьем жив остался. Теперь то здесь я все знаю. Мое селение близко. А это хотя и твой злой дух, но мы его убиваем, потому я его и убил. Зачем же ты меня благодаришь?»

Хотя он так говорил, но его друг настоятельно хотел нашего друга в свое селение увести. Тогда наш друг согласился вместе с ним пойти. Его приятель медвежью щуру поднял, в нее влез - опять медведем стал. Наш друг на его спину сел, пошли. Вот в середину горы вошли, в селение пришли, прямо к своему жилищу пошли. Наш друг слез. Его приятель медвежью шкуру снял. Вместе в жилище вошли. Горные люди нашего товарища благодарили.

Его приятель новости рассказывал: «А я то полагал, что сильнее меня людей нет, но этот наш друг нашего злого духа злым духом даже не считает. Посмеиваясь к нему спустился, воевал. Смеясь оборонялся и скоро его убил. Его мясо ел. Меня кормить хотел, но я отказался. Тогда насильно заставил меня есть. Я ел, мясо сладкое. Я ел его больше чем любое другое мясо и досыта наелся. Наш друг сказал, что если поесть мяса своего злого духа, то горные люди и морские люди когда сражаться будут, то один, то другой побеждать будут. Я поэтому ел. »

После этого наш друг несколько дней у них жил. Потом хозяин жилища сказал: «Приятель, теперь я тебя обратно отправлю». Наш друг обрадовался, по своему селению соскучился. После этого снаружи одну прекрасную женщину ввели в жилище. Нашему другу ее дали. Это была сестра хозяина жилища. Тогда наш друг собрался, свое оружие взял, вместе со своей женой вышли. Обратно когда спускались, то его жена впереди шла, а он позади. Так спускались. В свое селение пришли жили. (С тех пор) хоть каким бы он ни был лесной зверь - медведи, и олени, и лосы - самые разнообразные звери и маленькие и большие - все сами приходили в его сени, а он их убивал. Вот так они богато жили.″

В подтверждение истинности легенды о единоборстве духов гор, лесов и моря Шызныун сообщил еще следующее:

″Не очень давно вечером нивх один шел в селение Сакран. Вдруг он увидел: одна черная нерпа разновидности пыγи то ныряя, то показываясь, плыла прямо к берегу. В это же время с горы спускался прошлогодний медведь. Медведь к краю берега спустился, а нерпа к линии воды у берега подплыла. Нерпа громким голосом закричала. Прошлогодний медведь тоже громким голосом зарычал. Потом нерпа обратно в море поплыл, а медведь обратно в горы ушел. Нивх догадался: это были хин - послы - от духов гор, леса и духов моря. Он понял, что между горами-лесами и морем будет битва. Тогда он спрятался, ждал,  смотрел. Через некоторое время с моря большущий сивуч (jаjн) один  с громким криком к берегу плыл. С гор же медведь один также с громким криком вниз спускался. Деревья все, траву всю сплошь валил, так спускался. Сивуч, большие волны поднимая, на волнах этих (вместе с волнами) к берегу плыл. Потом нивх их битву наблюдал.

Медведь стал сдавать. Тогда нивх вышел, помог медведю сивуча убить. За это медведь девять раз подряд нивху поклонился. Отсюда в гору поднимаясь, в левую сторону, тридцать раз оглядываясь, на нивха смотрел. Потом поднялся в гору, скрылся.

Нивхи сивуча взяли, ели. Его голову аккуратно в море опустили. Трех собак в дар морю (духам моря) принесли. Различные инау настрогали. Каждый свое инау в море бросил. После этого в течение пятидесяти лет разных зверей, с гор приходящих, убивали, богато жили. Со стороны моря тоже нивхи рыбу и зверя, которые будто бы сами притаскивали себя, убивали и ели. Нивхи пятьдесят лет голода не знали. Юкол сушили мало, но она будто сама вырастала, и они ее ели. Вот так они и жили.

С тех пор до этого времени нивхи битвы между морем и горами не видели. Однако, совсем недавно мы такой битве нечаянно помешали. На мысу Моси сидели, нерпу подстерегали. В это время посол с моря поднимался, и посол с гор спускался. Они еще не успели на берег выйти, как нивх Поврjон, не видя горного посла, выстрелил в морского посла и убил его. Когда медведь с гор спустился, нивхи его увидели, к нему пошли. Но он между камнями скрылся. Куда исчез - не знают. Когда они к местности Паjγыркотан поднялись, то древнюю деревянную табуированную чашку с простреленным дном увидели. Старики сказывали, что это морской посол, которого Поврjон убил в такую чашку превратился. Нас много тогда было: Уръян и Теутин, и Лиусан, и  Карγин, и я, и еще другие нивхи в это время на мысу находились. Все видели, удивлялись. Так было.″ - закончил свое повествование Шызныун[67].

Итак, случайное совпадение двух обстоятельств: нерпы, плывущей к берегу, и медведя, спускающегося с гор туда же, было вполне достаточно, чтобы при анимистическом мировоззрении превратить эту случайность в источник грандиозного олицетворения жизни природы.

На Охотском побережье Сахалина мне пришлось слышать отголоски такой легенды. Нивхинка Палгук слышала от стариков рассказ о том, что огромный сивуч как-то дополз до берлоги медведя и частью своей длинной шеи закрыл берлогу медведя. Шея у сивуча длинная и шерсти на ней много. Медведь укусил его за волосы, но сивуч извернулся своей длинной шеей, схватил медведя за затылок и загрыз его. Когда он полз обратно к морю, нивх заметил его и убил. Духи гор были благодарны нивху и за это дозволили ему убить много медведей. Медведи нападают иногда на нерп, выползающих на берег, и загрызают их. Подобные случаи и послужили, по-видимому, основой создания этих величественных легенд.

Однако какова реальная основа возникновения идеи о талисмане? Как и когда родилась вера в то, что необычный предмет может принести удачу в охоте? Ответить на этот вопрос трудно. Видимо, размышляя о том, почему один добывает зверя, а другой не добывает, человек воображением своим стал создавать легенды о талисманах, о таких предметах, обладание которыми, приносит человеку удачу, приносит счастье. Не случайны легенды о том, что обладание когтями животных или обладание шерстью медведя, свалявшейся в особую форму, приносит удачу в охоте

Самыми древними представляются легенды о таинственно доставшихся охотнику когтях животных, приносящих ему удачу в охоте на тех животных, чьи когти у него оказались. Из представлений всех народов, живущих и живших охотой, известно, что они отождествляют часть с целым, что если обладать частью животного или человека, то можно воздействовать на данное животное или человека. В истоке своем это рассуждение лишенное логики, но в действительности все же имеет логическую основу. Если обратиться к технике изготовления орудий в каменном веке, то нетрудно понять, что кусок кремня сохранял свойства всего кремня, от которого он был отколот, что кусок каменного скребла или каменного ножа сохранял свойства целого орудия. Однако, будучи перенесено из области каменной индустрии в область живого организма это верное наблюдение породило заблуждение, ибо кусок организма не сохраняет свойств целого. Тем не менее это заблуждение прошло сквозь сотни тысячелетий, сохранившись в различных вариантах у современных народов, живущих еще в условиях охотничьего быта.

Когда люди ознакомились с драгоценными металлами, то символом высшего счастья и богатства стали они. С этим временем связано возникновение легенд о талисманах, состоящих из драгоценных металлов, достающихся счастливцу загадочным образом и приносящих ему богатство и счастье.

Талисманы могут быть различными. Нивх Тавъюн из села Коль в 1931 г. показал мне свой талисман, утративший однако силу. Это по его представлению был точильный камень, о который птица скопа (чхфенгр) точит свои когти, которыми она выхватывает из вод рек, озер, морей живую рыбу. В действительности же его талисман представлял собой великолепно вышлифованное овальное неолитическое грузило для сети или невода с отверстием в одном его конце. Этот талисман утратил свою силу, потому что, по словам Тавъюна, увидели люди. Если бы он сразу же затаил, то находка была бы талисманом, приносящим удачу.

Когда и как выработалось у людей - отрицательное с точки зрения этических норм - представление, что что-то нужно от других затаить, чтобы быть счастливым, трудно сказать. Вероятно, это очень древнее свойство, связанное с попытками утаить от других еду, чтобы самому быть сытым.

Как ни удивительно, могут быть и живые талисманы, приносящие людям счастье. Например, один нивх стал добычливым в лесной охоте и богатым вследствие того, что женой его стала горная женщина-дух. Нам, жителям современных городов, трудно представить себе, чтобы человек в состоянии был так олицетворять животных, и верить в это олицетворение глубоко, так как верили в это нивхи.

В таких коротеньких рассказах, солидных легендах, нереальных построениях, созданных людьми в каменном веке, также и в других повествованиях, услышанных в разных местах обитания нивхов, отражена исключительно богатая человеческая фантазия, человеческое воображение и вместе с тем бессилие человека овладеть счастьем. Примечательно, что человек выступает в них как существо, стоящее по отваге и мудрости выше духов гор и моря.

 

Comments