Часть первая

«И сказал им: жатвы много, а делателей мало; итак, молите Господина жатвы, чтобы выслал делателей на Свою жатву». Евангелие от Луки.

«Nothing is so strong as gentleness nothing is so gentle as real strength». Indian verb[1].

 

Лондонский проулок был пуст. Если, конечно, не брать во внимание ветерок. Он весело подгонял первые опавшие листья, которые то и дело норовили прилечь на стертые камни мостовой. Приветливое солнце согревало плети плюща на глухой стене, только начинавшие терять краски лета.

Шаги были так легки, что ветерок притих в недоумении и вдруг взвился желто-алым вихрем в порыве радости. Высокая женщина в ярко-зеленом плаще поймала рукой пролетавший листок и просунула его в петличку перчатки.

Плети плюща потянулись за проходящей мимо, и безрадостно поникли на серой стене.

Женщина легко и стремительно вышла из тихого проулка на оживленный проспект. В тот же миг башня Биг-Бена прозвонила полдень. И именно в этот миг воздушный шар вырвался из руки мальчугана, но тот не расплакался – рассмеялся. А водитель автофургона притормозил у обочины, позволив тем полицейскому разрулить намечавшуюся «пробку». И ведь именно в этот миг двое в толпе встретились взглядом и не разминулись в жизни.

Ах, что только не случилось в этот миг!

Ветер сорвал со стенда свежую газету и подарил ее бомжу; солнечный луч осветил книжную витрину с глянцевыми обложками сказок; бездомный пес нашел остаток гамбургера, брошенного мимо урны.

Женщина откинула с темных волос капюшон, и бабочка, прикидывавшаяся брошкой на плаще, взлетела и пропала меж переплетений проводов.

Взгляды прохожих скользили мимо той, чья инаковость была видна разве что в миндалевидных глазах и узком лисьем подбородке. Узнал ее пес. И девушка, чей взор еще был полон любви, приветствовала незнакомку улыбкой и поклоном, о котором тут же забыла сама.

Леди – а никто не осмелился бы назвать ее иначе, – так вот, леди в зеленом плаще миновала несколько магазинов с одинаково безликими товарами и шагнула в очередной проулок. Тот вывел на улицу, где красовались частные особнячки лондонского «среднего класса», тоже не поражавшие оригинальностью.

Неуместным и вызывающим в этой среде казался красный гоночный «феррари» перед домом, который ограждала не высокая кованая решетка, а живая изгородь, забывшая о руке садовника лет пятнадцать назад.

Леди толкнула незапертую калитку, обвитую вьюнком.

Хозяин будто предугадал появление гостьи, выйдя на высокую ступеньку крыльца.

- Приветствую тебя, Королева… Ты вернулась наконец.

На вид ему было лет семьдесят, но голос не казался старым.

- Мой народ задержали в пути, волшебник. Но мы вернулись.

На вид ей было лет тридцать, но голос не казался молодым. Гостья обвела взглядом ветви боярышника и ярко-синее небо, - а ее глаза были еще синее, - и вздохнула радостно:

- Мы вернулись…

Волшебник с легким поклоном подал ей руку.

- С возвращением домой, Госпожа! Только боюсь, вы пришли слишком поздно…

- Мы не можем опоздать, - смех той был глубоким и сильным, как звук труб над вересковой пустошью. – Это Люди вечно торопятся. С праздником Вина, волшебник! Вы еще празднуете его?

- Да благословится он! Но у нас мало времени для отдыха..

Названная Королевой снова засмеялась и словно взлетела на высокую ступеньку. А на песчаной дорожке и вовсе не осталось следов.

Дверь с бронзовой табличкой «М-р Голденфельд, профессор психологии» закрылась.

Ветерок прокрался через незапертую калитку и принялся шуршать в ветвях изгороди, ожидая терпеливо и беспечно… вспоминая давно забытое… Он-то был куда старше и хозяина, и гостьи…

 

11 августа. 2005. Грозный. Божий Суд.

 

Лиза ладонью смахнула с подоконника набежавшую лужицу воды, захлопнула окно. Шум дождя стал тише, и от этого детские голоса из зала зазвучали четче.

- Къентий[2], а ну заканчивайте свою борьбу нанайских мальчиков! – прикрикнула она снова. Безрезультатно.

- Нохчийских мальчиков… - усмехнулся Али и закрыл тонкую, как пластина, крышку ноутбука.

- И что скажешь, падаван? – женщина поправила выбившуюся из-под платка прядку.

- Драйву маловато… а так ничего.

- Ничего – это пустое место. А драйву мне по жизни хватает с вашими… нохчийскими мальчиками, от шести до шестидесяти…

Али поднялся с дивана, - единственного сиденья в крохотной раздевалке, которая мешками и кроссовками на вешалках напоминала школьную, - подошел к окну. Дождь лил сплошной белесой стеной.

- Вот такое хреновое нынче лето…

- Что ты сказал? – удивленно подняла бровь Елизавета.

- Тебе послышалось, Хирда, - слукавил Али с самым невинным видом. – А дальше?

- Да все никак… Написала вот кусок по осени еще, так и болтается…

- Это не к вам ли гости? – перебил он ее.

Лиза подбежала к окну и увидела, как из-за угла выворачивает грузовичок с характерной камуфляжной окраской.

- А ты говоришь «драйва не хватает»… - голос ее был почти спокойным. – Сейчас нам и драйв, и кайф будет, хорошо, если лайф останется… Схьадуьлиш, к1ентий![3]

- А через…

- Не успеем!

Интонации взрослых грозненские дети понимали с полутона. В раздевалку просочились один за другим пятеро мальчиков, - старшему было девять, - завсегдатаев школы «Яхъ».

Пока они разбирали, - быстро, по-военному, - мешки, женщина легко отодвинула шкаф, на первый взгляд казавшийся встроенным.

- Ничего, у нас запасных выходов по закромам заховано… Али, выведи их безопасно, там со второго этажа...

- Лучше сама, а я – с этими!

- Тебя они пристрелят без разговоров, а со мной, может, и побеседуют… Минут пять. Спасай давай генофонд нации.

Грохот в коридоре был слышен через зал. Лиза уже шагнула в зеркальное помещение, когда ее остановил вопрос:

- Оружие у вас есть?

Она нахмурила лоб, кивнула.

- Где? – Тон Али был резким.

- Где обычно, под диваном, - пожала женщина плечами. И через мгновение из зала донеслось ее певучее: - С чем пожаловали, гости дорогие? С пышками и пирогами, али с добрыми вестями?

- Мужчины есть? – вопрос был привычно грубым.

Али буквально выпихнул последнего мальчика в темный проем коридорчика.

- Давайте сами, большие уже…

И, закрывая шкаф, ногой вытащил из-под дивана автомат. Рожок с патронами в нем был… За этими процедурами он пропустил часть перепалки.

- Законы шариата, говорите? Согласна, есть о чем спорить… Но и вы, и я – в своем праве. Я – со своим уставом в ваш край, вы – в мой дом. У кого истины искать будем?

Ему не нравился тон Лизы – еще пара предложений, и в нее выпустили бы автоматную очередь просто так, от дури. «Гвардейцы покойного господина кардинала», как известно, большим терпением не отличались.

- …Вы же предоставите мне право первого вопроса?.. – женский голос прямо сочился медом.

- Что она несет? – пробормотал Али и дулом снятого с предохранителя автомата приоткрыл дверь.

Елизавета стояла к нему спиной.

А навстречу ей шел со вскинутым - пока вверх - пистолетом бородатый товарищ в форме «службы безопасности».

Женщина подняла обе руки и властным уверенным жестом закрутила в воздухе перед собой две спирали. На лицах остальных службистов читалось явное сомнение в ее рассудке.

Но когда закрученные спирали были словно пружины сжаты на себя и отпущены, бородач споткнулся, пошатнулся и упал. Лицом вниз.

Тишина наступила такая, что Али счел нужным напомнить о себе, точнее, своем автомате.

Щелчок был громким.

На него – неуместного здесь в столичном стильном костюме – глаза перевели тотчас. Лиза сделала шаг назад, чтобы сравняться с подоспевшей подмогой, пробормотала бесцветно:

- Ну вот, я с вашей Чечней уже людей убивать начала…

- Это не ты, это Аллах, - декларативно заявил Али, прикидывая, успеет ли он толкнуть женщину на пол перед началом стрельбы.

- Убила?.. – это трудно было назвать вопросом.

Лиза пожала плечами.

Глядя на дуло автомата, самый крайний парень осторожно присел, толкнул тело, распростертое на линолеуме.

Тело подтянуло ногу и всхрапнуло.

Парень перевернул спящего бородача, и лицо его стало почти детским от недоумения:

- И вижан ву[4]

Али услышал, как женщина за его спиной сползла по стенке.

- «Спят медведи и слоны, дяди спят и тети, все вокруг спать должны… но не на работе»[5]… - песенка сменилась речитативом, кажется, у Лизы застучали зубы.

Но взрыв хохота был таким, что задребезжали стекла.

Али осторожно опустил автомат.

Настроение «гвардейцев» было теперь благодушным. Они, конечно, пообещали вернуться и побеседовать с хозяином, но даже прощальную очередь по зеркалам не выпустили.

Спящего выволокли за руки, за ноги.

- Кьемал дац[6]… - пробормотал Али, когда все стихло.

- Ты что-то сказал?.. – женщина стянула со лба платок и рассыпала длинные темные волосы.

- Тебе послышалось, Хирда, - улыбнулся юноша. – А они ведь больше не вернутся…

- Замечательно проводим время. А ты говоришь – драйву не хватает. И если твой батюшка узнает…

- А кто ему скажет?

Дождь прекратился так же внезапно, как и начался.

- Ты же первый… Как в прошлый раз было?..

- Нуу, в прошлый раз был полный форс-мажор!

 

Март. 2005. Брюссель. Нежданные встречи.

Это было катастрофой. Когда Алихан нашел наконец Терехина, стало ясно, что ни перед какой Комиссией тот выступал не сможет. Парень был под завязку накачан даже не наркотой, а какой-то медикаментозной гадостью, и едва дышал.

- Удивительно, что вообще живой… - сумрачно заметил Алихан.

- В больницу его… пусть освидетельствуют, - устало сказал Тимурханов, - есть ли телесные повреждения?

- Навряд ли... Аккуратно работают, - вздохнул Оздоев. – А чего ты ожидал? Вам с него глаз нельзя было спускать…

Алихан глянул на журналиста волком.

Окна номера смотрели на липовые кроны, уже начавшие зеленеть. От этого в зале даже сумрак казался зеленоватым.

Али включил свет, разгоняя весенние сумерки. Оздоев прощупал пульс лежащего на диване мужчины.

- На завтра не очнется. И хорошо, если вообще очнется…

- Очнуться-то очнется, им тоже ни к чему лишняя огласка, - резонно заметил Корнеев, грузный мужчина в однобортном сером пиджаке.

- Будешь ты выступать, - бросил Тимурханов своему новому пресс-секретарю.

- Хан, я когда в последний раз был в Грозном? С чем я там выступлю?..

- Да, просчитали вас на три хода вперед, - как будто веселился Теймураз. – Слабы мы в их игры играть.

Его прервали стуком в дверь. Санитары перевалили обмякшее тело на носилки, вытащили из номера и направились к грузовому лифту. Тимурханов отправил Алихана с Серегой следом, охранять. Труп русского грозненца ему тоже был ни к чему.

В наступившей тишине было слышно шорканье метлы по асфальту за окном. Али захлопнул створку, и стало еще тягостней.

- Если ты позвонишь своим ребятам в Грозный… - начал журналист. И смолк под тяжелым взглядом Тимурханова.

- Бесполезняк метаться, как говорит Бек, - пробормотал Али.

Все знали, что визы жителям Чечни Евросоюз выдавал «с тяжелыми боями на подступах».

- Давай я местную диаспору прозвоню… - это Оздоев предложил уже от отчаяния. Они машинально продолжали говорить на русском.

- Местная диаспора для меня разве что только могилу выроет, - ответил политик, - и красную дорожку к ней раскатает. Тем более русские из Грозного.

- Итак, провалив первое задание партии… - острил Теймураз тоже от отчаяния.

Супьян даже отшучиваться не стал. Невозможность что-либо изменить вдруг наполнила его странной легкостью. Как тогда в аэропорту почти десять лет назад. Он вдруг удивился этой цифре – десять лет. В памяти все было как вчера.

Мелькнула малодушная мысль послать всё, запереться сейчас в номере, налить коньяку… нормального… а не московской бурды…

- Хирда здесь!.. то есть Лиза… - поправился Али.

Тимурханов удивился тому, что удивился Оздоев; только потом он перевел глаза на сына.

-Хьун мичара хаа?[7] – резко спросил журналист.

- Хаа суна[8], - коротко ответил Али, он, похоже, уже сердился на себя. – И фестивале еана[9]

- Ху фестивале?[10] – вцепился в него Теймураз бульдожьей хваткой.

Но юноша ему не ответил, а повернулся к отцу.

- И Г1алахь 1ашь ю. Хинци ю цигахь 1аш[11].

- Хьинци Г1алахь ю и?[12] – Политик, скорее, ответил самому себе. Облегчение навалилось безмерной усталостью – нужно было договариваться о встрече и снова убеждать, убеждать, убеждать… А сил уже не было – то ли из-за брюссельской промозглой погоды,  то ли из-за не долеченной простуды… Ему сейчас двигаться не хотелось.

Но Али уже набирал номер.

- Привет, Хирда!

- Привет, привет, Супьяныч! – прорезался веселый женский голос сквозь шум дискотеки. – Ты там скоро? Твои девицы меня уже одолели… Где Али, да где Али?

Юноша смущенно покосился на отца, затем улыбнулся тонко:

- Елизавета Романовна, тут с вами мой отец желает побеседовать.

- Да-а-а? А кто это ему сообщил, что я в городе? – Елизавета Романовна не изменила тона.

- Угадай с трех раз! – прорезалось у Али фамильное чувство юмора.

- А зачем ты это сделал, юный мой падаван? – она была вроде бы навеселе.

- Хирда, я по громкой связи разговариваю, - внезапно предупредил юноша.

- Ах, ты еще и по громкой связи разговариваешь?..

Тимурханову показалось, что связь сейчас оборвется.

- Хорошо, встретимся через два часа в моем любимом кафе, - в трубке послышались короткие гудки.

- А ты знаешь, где ее любимое кафе? – тон Оздоева понять было сложно.

- Конечно, - на губах Тимурханова-младшего играла все та же тонкая усмешка. – В нем подают изумительные гусиные паштеты. Отец, я столик закажу и за тобой подъеду.

Дверь за ним закрылась.

- Как тебе всегда фартит…

- Возможно, она не согласится, - сухо ответил политик.

- Она? – зло хохотнул Теймураз. – Да она ради тебя разве что на столе не станцует!

Холодные камни холодной рукой

Не трогай, не надо, и рядом и не стой.

Не слушай их песни, не пей их вино.

Холодные камни утянут на дно[13].

 

Кафе было в семь столиков, цены были ресторанные, паштет того стоил.

- Вот умеет она жить… - процедил Оздоев. – Ты знал об этом кафе? И я – нет. А каждые полгода сюда мотаемся.

Али спокойно расправлялся со своей порцией. Зато его отец вдруг обнаружил, что в третий раз переложил вилку с места на место.

Никого из «людей Хамзата» Тимурханов не видел с прошлого года, собственно, с того времени, когда сам Хамзат вернулся из неудачного похода. Парень тогда отделался шутками по поводу подкачавшей интуиции, сдал оружие из трех схронов, - его тогда повесили «как крупный успех» на чеченский ОМОН, даже сюжет прогнали по центральному ТВ, - и пропал. Людей он вернул всех невредимыми, - тимурхановских. А тех, других, Супьян даже не видел. Но в отряде что-то произошло. Двое уволились из его охраны и уехали куда-то на Дальний Восток, из остальных ему удалось выжать только, что они напоролись на лагерь с шахидками. О дальнейшей судьбе лагеря и его обитательниц он не узнал ничего. Вскоре Тимурханов потерял из вида не только Хамзата – они все как будто испарились, на звонки не отвечали, и дома их застать было невозможно. Когда ему потребовался Парамонов, выяснилось, что тот уже месяц как перебрался в Алма-Ату вместе с женой. Почему-то политик решил, что вместе с ним переехала и вся редакция «Поиска». О судьбе Дамира он тоже ничего не знал. И, если не лукавить с самим собой, знать не желал.

 В первый миг он не понял, что в кафе зашла именно Елизавета Романовна. Высокая женщина в меховом палантине, который был сброшен движением плеча на руки одного из двоих молодцеватых ребят в странных одеяниях, - бархатные туники поверх замшевых лосин, - эта высокая женщина обернулась и будто пропела что-то своим провожатым. Парни склонили головы и, выйдя из кафе, встали у дверей – их было видно через стеклянную витрину. Они стояли, расставив ноги, как добропорядочная охрана, готовая кинуться на первый же зов.

Тимурханов решил, что здесь снимается исторический фильм – обстановка к тому располагала, - и даже досадливо обернулся в поисках кинокамеры. Затем он осознал, что ничего подобного раньше не заметил, а еще через миг узнал подошедшую.

Елизавета была тоже в бархате, в изумрудно-зеленом платье до пят. Ее темные косы, убранные в сложную прическу, прихватывал массивный медный обруч ручной ковки. Вещь была дорогая даже на первый взгляд – в Европе ценилась ручная работа.

И только тут политик удивился происходящему.

В отличие от Оздоева.

- Всё играетесь? – раздраженно спросил он.

- А что нам, вольным людям, еще делать? – Лиза рукой откинула тяжелый подол и опустилась на стул. Как на трон. Она явно была в образе.

Тимурханов нахмурился.

- Нон-стопка?[14] – и его сын тоже был в курсе событий. – А что меня не взяли?

- Так она уже заканчивается, Али. Завтра последний день, - ему женщина улыбнулась по-доброму. – И с гаэллик у тебя траблы[15]. Как обычно, - это она кивнула официанту.

- С гаэллик у меня траблы, - сокрушенно сказал юноша.

- Тебе сколько лет, Елизавета? – видимо, в сотый раз попытался воззвать к разуму старой знакомой Теймураз. – Ты на что жизнь тратишь?

- А вы на что ее тратите? – холодно ответила она. – Мои игры не хуже ваших, Тимыч. И куда безопасней, заметим. Для всех. – Лиза немного откинулась, но так и не коснулась спиной стула. Тимурханов впервые видел у нее такую злую усмешку. – А социальный статус?.. Оздоев, ну согласись, даже здесь для окружающих самой важной особой выгляжу я, а не вы. И никто не знает, что это просто игра.

Журналист, кажется, зубами скрипнул. Посетители кафе и в самом деле больше приглядывались к странно одетой даме… и ее охране за окнами заведения.

- Может быть, перейдем к делу? – сухо осведомился Тимурханов.

- Ах, простите, Супьян Алиевич, перейдем к вашему делу.

Она то ли издевалась над ними?

- Только, если позволите доложить, у меня через три четверти часа заседание Королевского Совета, и…

Взорвался не политик. Взорвался Оздоев

Речь на чеченском была краткой, но пламенной.

В наступившей тишине Тимурханов спиной ощущал взгляды завсегдатаев кафе, - все столики были уже заняты. Он сцепил пальцы на столе перед собой и широко улыбнулся:

- А вы его отмените. Королевской волей.

Во взоре его сына читалось восхищение. Он просто наслаждался происходящим – отец явно переигрывал всех, причем, на чужом поле.

- Я подумаю, - нашлась Елизавета только через несколько секунд. – Али, а тебя уже заждались две юные фемины, если ты не в курсе?

- В курсе. Подождут.

 Но под взглядом отца Али коротко выдохнул и направился к выходу.

- Так в чем дело, Супьян Алиевич? – в голосе внезапно прозвучало искреннее участие.

- Завтра заседание Еврокомиссии по правам человека. Вопрос пойдет о нарушении прав русскоязычного населения в Чеченской республике, - Тимурханов жалел, что не выпил таблетку от головной боли раньше.

- О, кто-то наконец озаботился моими правами! Как мне дороги наши Большие Белые Братья! – зло отозвалась женщина. Ей уже принесли горшочек с нежным паштетом, но он стоял нетронутым.

- Нам нужно, чтобы вы выступили на заседании с опровержением выводов комиссии, - Тимурханов сам себя не узнавал.

- Врать предлагаете? – развеселилась вдруг Лиза.

Он выдохнул и ответил:

- Предлагаю.

- Ладно, выступлю, - она согласилась легко. – Только услуга за услугу.

- Ого! – Оздоев чуть ли не присвистнул. – Это что-то новенькое… «Давно ли сиды стали торгашами»[16]?

- «Власть тешит всех, и женщин, и мужчин… И сидов»[17], - взгляд был острее спицы. – Господин Тимурханов, а что, господину Оздоеву обязательно присутствовать на переговорах? – теперь спица уткнулась в него.

- Нет, но зачем врагов лишних наживать? – политик понимал, что его понесло.

- Одним больше, одним меньше. Вам не привыкать.

Журналист молча поднялся из-за столика.

- Приятного аппетита тебе, Лизонька!

Стража не шелохнулась, когда дверь стукнула снова.

- Что вы хотели, Елизавета Романовна? – просто спросил Тимурханов.

- Подружка у меня есть, Яха. С двумя детьми по съемным квартирам который год мыкается, - женщина была явно в замешательстве. – Компенсации, сами знаете, на покупку комнаты и то не хватает. И на работу нормальную не берут без постоянной прописки. Хамзат хотел помочь, но знаете ведь, какие упрямые ваши чеченские женщины… - она улыбнулась.

Он кивнул без улыбки.

- …чем, говорит, отдавать буду… А, может, через лотерею какого-нибудь благотворительного фонда?.. Или? - я не знаю…

Тимурханов протянул электронную записную книжку.

- Пишите данные.

- Вы извините, конечно, но я, правда, не знаю, что делать.

- Пишите.

Лиза карандашом простучала по клавишам, а потом принялась за паштет.

- Только вы мне речь-то напишите. Не то я такого наговорю, что к нам завтра ограниченный контингент ООН введут… - у нее даже поза изменилась, будто ей больше нечего было опасаться.

Политик достал и проглотил таблетку.

- Напишем. Сейчас поедем в номер, и вы с Сергеем разберетесь, накидаете по старым заготовкам, раз правду докладывать не желаете? - он и шутил на автомате.

- Правду друзьям рассказывают, а у нас с вами там друзей нет, - и у Лизы прорезалась на лбу усталая складка.

Но, выйдя из кафе, женщина снова преобразилась, высокомерно бросила несколько фраз на совершенно незнакомом даже на слух языке. Юноша с серебряной цепью на шее принял у нее корону, встав на одно колено. Второй подал палантин. Тимурханова они взглядом не удостоили, поклонились своей «королеве» и ушли, затерявшись почти сразу среди современных серых плащей жителей Брюсселя.

Политик усадил женщину на переднее сиденье, кивнул Малхазу – я сам поведу.

- Отменили Совет? – позволил он себе легкую усмешку.

- А пущай Наместник отдувается, - дурашливо ответила Лиза. – Даром ли я ему пять тысяч гульденов в год плачу…

Ах, Марья-Марьяна гуляла во сне

По черной поляне, по белой стене…

Но кто-то из Тени увел ее прочь.

Отец безутешный оплакивал дочь.

 

В отеле он снял номер на имя Пескарёвой напротив своего. По дороге они сделали крюк и заехали в пригород за Лизиными вещами, Малхаз сам вынес чемодан и бросил его в багажник. Видимой слежки не было, но Тимурханов не сомневался, что их уже «пасут».

Вскоре политик услышал смех и шутки через две приоткрытые двери. Лиза с Серегой, его новым пресс-секретарем, сочиняли завтрашнюю речь.

«И все-таки со своими, с русскими, она ведет себя иначе», - машинально отметил он. В беседе проскальзывали нотки флирта. Тимурханов подумал и спустился в ресторан. А, вернувшись, с удивлением понял, что Сергей расслабился и рассказывает уже про свою юность в тамбовской деревне, про тамошнюю дивную рыбалку, и вообще испытывает к собеседнице самые братские чувства.

Политик плотно прикрыл обе двери, заказал себе крепкий кофе и включил ноутбук. До сна оставались еще три нерешенных вопроса.

- Войдите, - отозвался он на стук.

Но это был не посыльный с кофе.

- Супьян Алиевич, Сережа сказал, что заседание в пять, а у меня… в три – бал. Нет, поймите, там на меня много завязано, - Лиза чуть ли не оправдывалась.

- Часа вам хватит?

- Ммм… да.

- Я привезу, увезу, - он не поднял глаза от экрана. – Всё?

Но она не ушла.

- Вы всегда так быстро решаете проблемы?

- Елизавета Романовна, - сдерживая себя, начал политик, - это не самая большая проблема, которую мне приходилось решать.

Он наконец взглянул на нее. Женщина была в своем грозненском платье ниже колен, хорошо, платок на голову не нацепила, валлахи...

- Да, завтра купим костюм, - вспомнил Тимурханов.

- Спасибо, но у меня есть деловой костюм, - произнесла она сердито.

Ах да, вспомнил он, теперь же они не зависят от него финансово! Расходы по «военной экспедиции» Эльмирзоев оплатил еще тогда в декабре, переводом на счет, после чего, собственно, политик и пытался его разыскать.

- С Хамзатом не хотите посоветоваться? – вырвалось у него.

- Зачем? – удивилась она. – У Хамзата и без меня забот по горло.

Лиза не уходила.

- Что-то еще, Елизавета Романовна? – Тимурханов закрыл «ноутбук», решив лучше встать пораньше.

- Вы можете не отвечать на мой вопрос, я пойму… Зимой в Москве был найден полуобгоревший труп, в котором опознали известного ориентолога Майкла Скотта. Это вы?

- Да, - солгал политик.

- Зачем?

Он снова включил компьютер и открыл файл с кодом. В другое время Тимурханов не показал бы его содержимое женщине, но сегодня Супьяна несло по наклонной.

Лиза присела на край тахты.

Читала она долго, белея просто на глазах.

Тимурханов уже десять раз пожалел о своем поступке. Он достал из бара коньяк. Она выпила рюмку залпом.

- А я о каких-то услугах… - наконец сказала женщина. – Я вам приплатить еще должна…

- Вас тогда Хамзат прикрыл. А с этим у меня свои счеты были… - он не выдержал и сам хлебнул коньяка, забыв про выпитую таблетку. И наконец решился: - Вы о Дамире что-нибудь знаете?

- Он с Таитой в Зальцбурге. Неплохо устроились, наших и там хватает.

- Ваших? – усмехнулся Тимурханов. – Ах да… - Коньяк ударил в голову, смешавшись с анаболиком. – А я ведь не думал, что вы так легко…

- Соглашусь? – просто ответила она. – Я вам большим обязана. Да и Оздоев не вляпывается в откровенное...

Его несло.

- Ваш Оздоев говорит, что вы ради меня разве что на столе не спляшете?

- Отчего же не спляшу?! – Лиза легко вспорхнула на кресло, оттуда на громоздкий стол с позументными украшениями.

Ноги выбили несколько тактов ирландского рила, и женщина спрыгнула, будто птицей слетела на пол.

- Мы в расчете? – глаза ее смеялись.

Тимурханов наконец расхохотался от души.

Теймураз вошел без стука.

- Лиза! Я хотел из…

Она замкнулась сразу.

- Он всегда так к вам врывается?

- А нам, честным политикам, скрывать нечего, - отшутился хозяин номера.

- Так уж и нечего? – прищурился журналист.

- А что ты ожидал увидеть? Танцы на столе? – холодно осведомилась Лиза и вышла, не попрощавшись.

Политик пригляделся к Оздоеву и внезапно всё понял. Он не понимал теперь, как не видел этого раньше.

Холодные камни холодной рукой

Не трогай, не надо, и рядом и не стой.

Не слушай их песни, не пей их вино.

Холодные камни утянут на дно.

 

Дождь то накрапывал, то припускал сильнее. Подмостки были сколочены на совесть и стояли прямо посреди площади. В пригородах Брюсселя было немало таких укромных мест – два-три дома выходили на пятачок в десять шагов диаметром, выложенный брусчаткой еще до Вильгельма Оранского.

Вокруг помоста собралась толпа зевак. Волынщик притоптывал в такт музыке, а скрипачка в джинсах и маечке не по погоде так и вовсе подпрыгивала вслед за своим смычком.

Тимурханов не вышел из внедорожника, наблюдал за танцами из-за переднего стекла. Малхаз и Алихан смешались с толпой, следя за подозрительными людьми. Пятачок простреливался из окон всех трех домов, но всего политик предусмотреть не мог, и только тихо ругался про себя. Внезапно он с удивлением узнал в худощавом «сарацине» Ризвана. Парень за год вытянулся на две головы и отощал еще больше. Он стоял недалеко от «охраны», - седоватого мужчины в форме немецкого ландскнехта.

Проулок был в две машины, и когда рядом бесшумно притормозил «ситроен», Тимурханов не мог его не заметить. Зеркальные стекла не опустились, но было ясно, что наблюдение идет за происходящим на помосте.

Круг отплясывающих девиц в средневековых костюмах разомкнулся, и стала видна Лиза.

Политик впервые наблюдал, как она танцует, и теперь недоумевал, из-за чего было столько шума.

«Ситроен» внезапно отъехал назад и быстро удалился.

Почти в тот же миг смолкла волынка.

Еще через минуту Лиза в сопровождении Алихана вышла из толпы. Тимурханов глянул на часы – она уложилась ровно в тот час, который просила.

- Без этого никак нельзя было обойтись? – поинтересовался он, когда машина тронулась.

- Обрядовый танец Года. Ребята очень просили… - Дождь разошелся еще четверть часа назад, и теперь женщина переплетала совершенно мокрую косу. Заметив в зеркале его взгляд, улыбнулась: - Я успею привести себя в порядок.

- Я надеюсь, - обронил политик раздраженно, начиная понимать Оздоева.

Лиза промолчала.

Но когда она снова спустилась в холл отеля, опираясь на руку Али, в безупречно строгом светлом костюме, Тимурханов оттаял.

Ворот ее блузки был заколот брошью работы гехинских мастеров.

 

Больше всего Лизе хотелось сесть и поплакать вволю, взахлеб так пореветь.

Всю эту неделю она бродила и бродила по чистым зеленым улочкам, подолгу стояла на почти игрушечных мостиках и отчаянно не хотела возвращаться. Она вслушивалась в местный говор, путалась в собственном английском, смеялась с продавщицами всевозможных лавочек и - отчаянно не хотела возвращаться. Она и в нон-стопку ввязалась, чтобы найти себе оправдание и задержаться хотя бы еще на денек, потому что она отчаянно не хотела возвращаться назад, в Грозный.

Лиза привезла Бувади к его нашедшимся родственникам. И когда за мальчиком закрылась дверь, а она по телефону успокоила его бабушку, - «долетели нормально, все обошлось», - женщина поняла, как устала и от чеченской речи, и от этой вечной боязни попасть впросак, ляпнуть что-то не то. От платка на голове она тоже очень устала.

И вчера в кафе Лиза пошла с твердым намерением послать всех на… Оздоева она не видела два месяца, а Тимурханова и того дольше. А, увидев, почувствовала острую, до боли, жалость, просто сердце прихватило. Мужики держались из последних сил, держались, зная о будущем поражении, держались на чувстве гордости, потому что держаться им больше было не на чем. И если старая злость на Теймураза еще помогала ей, то Хану она отказать не смогла.

На легком драйве женщина пролетела вчерашний вечер, на этом привкусе адреналина устроила «допрос» и рил на столе.

А сегодня она сдулась, как воздушный шарик, у которого не туго затянута нитка.

Лизе хотелось разбить зеркало, где отражалась ее фигура. А руки послушно закалывали шпильки в прическу.

- Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли? – пробормотала она и присела «на дорожку».

Желание позвонить Алькину было спонтанным.

- Привет…

- Что-то случилось?

Как он всегда улавливал ее настроение, Лиза просто поражалась.

- Наверно… Алькин, я, кажись, встряла.

- Шо? Опять?

- Не «опять», а «снова», - от сердца чуть-чуть отлегло. – Ладно, разберусь. Как ты там?

- Лиз, я тебе сегодня письмецо сброшу, да? Зашиваюсь.

- А, давай.

- Если что, звони.

- Зачем?

- Зачем, зачем? Затем! Всякой дурью мается, а потом еще вопросы задает. Там наши есть?

- Али если…

То ли он бросил трубку, то ли роуминг подкачал, но короткие гудки ударили по барабанной перепонке.

Но Лиза улыбнулась.

- Вот точнее и не скажешь. Лучше бы пила и кололась…

К вороту блузки она прицепила подарок Ясмины – на удачу.

За дверью ее поджидал Али и еще один парень, угловатый и нескладный, в черной майке с портретом Че.

- Вот, давно хотел вас познакомит. Это Бекхан, широко известный в узких кругах рокман, - заявил Тимурханов-младший. Парень смерил его насмешливым взглядом.

- Просто Бек.

Лизе не хотелось знакомиться ни с каким Бекханом, ей хотелось сесть на самолет и улететь в Томск – к маме с папой.

Рукопожатие было крепким, не грозненским каким-то, и не московским. Но размышлять об этом женщине тоже не хотелось.

Али усадил ее на заднее сиденье между собой и Бекханом.

«Чтобы не сбежала», - чуть не съязвила она. Но когда машина развернулась на пятачке перед отелем, вслед за «Лексусом» Тимурханова-старшего, его сын вдруг спросил:

- Хирда, ты как?

- Ты о чем? – и думать у нее сил не было.

- Санька звонил, говорит, ты в панике.

- Вы знаете Саньку? – удивленно повернул голову Бекхан.

- Да не ваш Санька, а наш Санька, - отмахнулся от него Али. – Хирда, ты не хочешь выступать?

- Сан малх[18], даже если я скажу «да», что ты сделаешь?.. – Женщина ощущала себя загнанной не просто в угол, а в угол с шипами.

«Лексус» уже выехал в переулок.

Али приказал шоферу.

- Останови!

Тот обернулся на миг.

- Что?..

- Останавливай, Малхаз, - твердо ответил Бекхан. – Идут они со своей комиссией в…

Лиза опешила – чеченцы не матерились при ней еще ни разу.

Бекхан рванул дверцу и подал женщине руку.

Небо над небольшой площадью стремительно темнело, как перед грандиозной бурей. Ветер ударил в лицо, сорвал с лип несколько сучьев, они упали на асфальт и покатились кубарем.

Выскочивший из внедорожника Тимурханов очень вписывался в атмосферу начинающейся грозы.

- Ху хилла?[19]

Али встал перед отцом.

- Хирда цхьанха г1ур яц[20].

- Ху?![21]

- Хирда цхьанха г1ур яц! – перекрывая шум начинающейся бури, повторил Али.

Ветер хлопнул стеклянной дверью, и все невольно оглянулись на звон осколков. Простенок первого этажа вплоть до самого угла лежал на асфальте и клумбе с первыми проклюнувшимися ростками грудами битого стекла.

- Ущерб составляет пятнадцать миллионов долларов… - пробормотала Лиза.

- Ну, это вы загнули… - оценил хозяин «Лексуса». – Тысяч шестьдесят, не больше…

Она не выдержала и прыснула. Женщина понимала, что теперь Супьян уговорит их в два счета, но от заступничества молодежи ей даже дышать стало легче.

Бекхан так просто сдаваться не собирался.

- Хан, да идут они все!..

Но тут на сцене появилось новое действующее лицо.

Из подлетевшего такси выскочил Оздоев. Он просто сиял.

- Отбой, Лизонька. Ты никуда не едешь. Они отменили заседание.

Тимурханов нахмурился и потер лоб.

- Перенесли? На завтра? – даже его холерический темперамент не успевал за событиями.

- Отменили. Совсем. Местные журналисты раскопали, что выводы Комиссии были подтасованы, что ее уполномоченные за пределы Ханкалы не выезжали, а просто взяли старые данные «Мемориала» за первую войну, и вообще, если раздуть хорошенько, скандал будет на всю Европу, - журналист чуть ли не руки потирал от предвкушения.

У Лизы появилось острое желание вознести Богу молитву, брякнувшись на колени прямо на тротуарную плитку.

- Лихо мы насиморонили… - остолбенело проговорил Али.

- Что сделали? – повернулся журналист.

- Это новое слово магической мысли… - засмеялась женщина. – А тебе, Тимыч, суюнчи за добрую весть.

- А я ведь спрошу… - усмехнулся ей Оздоев.

Но сейчас даже это не могло испортить Лизе настроение.

Политик уже обсуждал с кем-то по сотовому последние новости.

Али повернулся к товарищу:

- В «Гуантанамеру», что ли, закатиться? Хирда, ты с нами?

- Пожалуй… - у Лизы проснулся аппетит. – Если я никому больше не нужна?

- Да кому ты теперь там нужна, Лизонька? – ласково улыбнулся журналист. – Вот пусть большие политики разгребают!

Первые крупные капли упали на капот машины, асфальт, светлый костюм Лизы.

«Большой политик» повернулся к Оздоеву.

- Теймураз, ты со мной?

- А Витольдыч там?

- Где же ему еще быть. Елизавета Романовна, а вы пока с нами, - тон не терпел возражений.

- Тогда и мы пока с вами, - спокойно ответил Бекхан и снова открыл заднюю дверцу.

Под проливным дождем машины покинули площадь.

 

Лиза сидела на диванчике, разглядывая громадный зал, откуда веером вели в разные стороны несколько лестниц. Свод вестибюля сходился многолучевой звездой. На дальнем конце зала расположился миниатюрный зимний сад, но женщина не решалась двинуться с места, где ее оставили. Правда, даже отсюда она видела, что шеффлера нуждается в подкормке.

- Держи! - Бек плюхнулся рядом.

Кофе в бумажном стаканчике был очень даже сносным, а булочка исчезла в два укуса.

- Щас притараню еще… Э, блин! – он развернулся, едва отойдя. – Посижу-ка я с тобой!

С лестницы спускалось несколько мужчин с хмурыми лицами. Чеченцев Лиза уже различала в толпе сходу. И хотя эти на вид не отличались от прочих европейцев, ей внезапно стало не по себе. Бек вообще встал между нею и их взглядами.

А они на женщину и не взглянули, прошли мимо, говоря на своем и о своем.

- Зря Супьян тебя сюда приволок…

Будто в подтверждение слов парня, самый высокий – подтянутый мужчина с балетной походкой – оглянулся, уже пройдя, и его тяжелый немигающий взгляд будто сфотографировал Лизу, запоминая.

А узнала она этого человека только потом.

- Сечет тонкий план…

- Что? – не понял Бек.

- Это ведь Усманов? – уточнила женщина. – Я всегда подозревала, что с тонким планом у него полный ажур.

- Зря Хан тебя сюда приволок, - повторил парень.

- А врагов нужно знать в лицо, как учили классики марксизма-ленинизма, - хохотнула она. – Вот теперь и Усманов со мной познакомился воочию. Знаешь что? Поехали в вашу «Гуантанамеру мучачу»[22]!

- Гвахиру, - хмыкнул Бек. С его майки лучезарно улыбался команданте.

А Настя-Настасья встречалась с одним,

У Черного Камня гуляли они.

Но где же Настасья, и где ее след,

Лишь камень остался, а девушка – нет.

 

 «Гуантанамо» оказался вполне приличным заведением дискотечного толка. Стиль «латино» преобладал во всем – от музыки до посетителей. Лиза благоразумно сжевала парочку «такосов» прежде, чем взяться за обязательный к билету коктейль. Но хмель, которого она не пробовала больше года, все равно ударил в голову. Парни обсуждали завтрашнюю вечеринку, и все казалось таким мирным. Женщина предвкушала, как сядет завтра на самолет и проведет остаток отпуска в Москве, сидя в уютной Алькиной кухне за чашкой зеленого чая с рябиновым вареньем.

Старый хит «Кетчупинок» заставил Лизу подняться с места. Али охотно составил ей компанию и вскоре раскручивал партнершу в некоем подобии самбы. У той все слегка плыло перед глазами, и она не удивилась даже, услышав оклик:

- Лиза?.. Лизонька!

Соня была ее однокурсницей по сибирскому универу – страшно подумать! – почти двадцать лет назад. Полноватая дама крепко обняла давнюю знакомую и потащила к своему столику – знакомить с мужем, латиноамериканцем. Лиза вспомнила теперь, что ее согруппница умирала по латинам, даже в каких-то агитакциях участвовала.

- А вы здесь какими судьбами?

- А мы тут на антиглобалистской тусовке, - смеялась Соня.

- Сонья… - укорял ее муж, красавец с каштановыми кудрями.

- А так мы в Сантьяго, я – женой при муже и трех весьма скандальных девицах, все в отца. Секретарь, нянька и домохозяйка в одном лице, - но Сонины глаза сияли.

Лиза вдруг с недоумением заметила в ее светлых волосах седые прядки, вспомнила, что самой надо бы покраситься, и прошедшие двадцать лет навалились всей своей тяжестью.

- А ты где, как?

- А я сейчас живу в далеком южном городе…

Меньше всего ей хотелось о говорить о Грозном. Лиза только сейчас вспомнила о своих провожатых, оглянулась, заметила еще и Оздоева. И приглашение на танец от какого-то Серхио – везло ей нынче на Серег – приняла в мстительном порыве, зная, что Теймураз будет злиться.

Прямая юбка немного мешала, но женщина все равно продолжала крутиться под перестук маракасов и придыхание индейских флейт.

 

Тимурханов не удивился, найдя Теймураза в «Гуантанамо». И совсем уж он не удивился, увидев госпожу Пескарёву на площадке танцпола. Женщина отбивала носочками румбу вместе с парнем восточного типа.

Оздоев охотно включился в обсуждение последних новостей, и они стали прикидывать «рыбу» для завтрашней статьи. Где-то посреди процесса политик вспомнил, что не поужинал. Кухня была острой, оттого лепешки с «салсой» официант только успевал приносить.

Елизавета уже отплясывала с его сыном. Тимурханов не сердился на него за выходку, наоборот, был рад, что Али проявил характер, но поглядывал то на танцпол, то на Бекхана. А тот устроился за соседним столиком и отчаянно жестикулировал, собирая визитки.

Наконец Бек вернулся и на молчаливый вопрос оскалился:

- Теперь о наших проблемах будут знать и в Латинской Америке. Соня обещала перевести на испанский парочку статей. Я там старое просмотрю, может, новое накатаю, по заветам старших мастеров, - камень был в огород Оздоева.

Бека снова окликнули, и теперь уже он раздавал визитки.

Тимурханов глянул на сцену – сын уже начал сдавать, а женщина будто не чувствовала усталости. Она в самом деле хорошо танцевала. Казалось, не она успевала за музыкой, а музыка едва поспевала за нею. Блики от дискотечных шаров мелькали на ее темных волосах, бежевой блузке, кремовых туфельках…

Минут через десять Тимурханов понял, что это начало его заводить.

- Как же я иногда ее ненавижу! – сорвался Оздоев на шепот.

Политик нахмурился и взглянул на женщину чуть иначе. Но нет, придраться к ее поведению Тимурханов не мог – Лиза держалась с его сыном на расстоянии, не заигрывая даже на подсознательном уровне, она вообще держалась со всеми с такой же неуловимой женственностью, словно не заботясь о мужском внимании. Он вдруг понял Сергея.

- Не проглотишь.

- А кто проглотит? – огрызнулся Оздоев. – Ты, что ли?

- У нее Хамзат есть.

- А, Эльмирзоеву бы со своими двумя женами разобраться!

Тимурханов понял, что совершенно отстал от жизни. Но не успел обратиться с вопросом. Вернулся Бек. Одновременно Али подвел партнершу к столику.

- Уф, загнала старика…

Лиза легонько шлепнула его по затылку каким-то материнским жестом.

Али проверил звонки и начала перезванивать:

- Хелло, Донна…

Его отец даже успокоился, услышав, как парень назначает свидание. Но за первым звонком последовал другой:

- Хелло! Ирен?..

- Что, с обеими сразу? – уточнила Лиза прокурорским тоном.

- А, там разберемся, - прозвучал легкомысленный ответ. Али даже не присел.

- «Короли ночной Вероны…»[23]

- Что? – не понял Тимурханов-старший.

- «Им неписаны законы»!.. – взгляд был очень укоряющим. – «В ихней жизни то и дело душу побеждает тело».

- Гнусный поклеп! – возмутился Бек, ибо взгляд был обращен и на него. – Я, к примеру, человек женатый, степенный. – Он не смутился и под взглядом политика.

- Да просто об тебя Мадинка сковородку обломает. А меня отец еще не скоро женит. Правда, папа?

- Ну почему же? – в тон ему заметил отец.

- Так, все, я пошел. Последние сутки свободы, - Али был сегодня в ударе. – Хирда, а ты?..

- Мы отвезем, - кивнул журналист без улыбки.

- Вы отвезете… - пробормотал Бек.

Но Лиза только улыбнулась молодежи и присела за столик. Парни начали пробираться к выходу.

- А женил бы ты его и вправду, Алиич… - смотрела им вслед женщина. – Ясмина уже вся изжаловалась.

- А ты с ними управляешься, – Оздоев обратился к ней примирительно.

- Ой, Тимыч, многолетняя практика. Ежовые рукавицы и вовремя сказанное доброе слово помогают делать настоящие чудеса. – Лиза тоже не стала продолжать ссору.

Тимурханов почувствовал себя отцом большого семейства.

- Я еще немного поболтаю с подругой? - будто в подтверждение отпросилась у него Лиза.

Музыка заглушала негромкий разговор за соседним столиком. Политик вздрогнул только от возгласа «Как?» - уж больно знакомой была интонация. И когда Лиза обернулась на миг, в ее взгляде были боль и страх. За него? За Оздоева?

Журналист вдруг потер сердце, а когда женщина вернулась, спросил тихо:

- Что случилось, Лизонька?

- Да парень к нам приезжал, - голос был бесцветным. – Ну, когда я училась еще. Помнится, мы с ним как-то даже на маратоне отплясывали… На гитаре играл, как бог! Мануэлито… Убили. Только-только в парламент прошел… и убили… Прекрасная страна – Чили!

- Когда? – Теймураз будто принял на себя часть ее боли.

- Давно… Почти десять лет назад. Только я об этом узнала сейчас, - и она вдруг попросила почти жалобно. – Тимыч, пойдем, покрутимся немного… А то я чей-то совсем…

- Супьян, ахь тхо лар ма де[24], - отодвинул Теймураз стул.

Тимурханов и так их ждать не собирался; он расплатился по счету за всех и уже поднялся...

Новых посетителей бара политик знал слишком хорошо.

Представители «независимой республики» заняли тот столик, который только что освободили латиноамериканцы.

Тимурханов послал вызов охране и остался. В его сторону не смотрели, уставились на сцену.

Лиза кружилась все быстрее и быстрее, словно выплескивая какую-то внутреннюю боль. Но в кратком перерыве между дисками вдруг тоже увидела группу чеченцев. Глаза ее сузились на миг. Она подмигнула Теймуразу и перешла на соло. Политик краем зрения отметил, что Алихан уже в зале, и сосредоточился на происходящем.

Что-то неуловимо изменилось. Теперь это был танец-вызов, танец-схватка. И это было по-настоящему красиво.

Господин Усманов сидел с непроницаемым лицом, глядя на Лизу безотрывно. Тимурханов встал, намереваясь увести женщину, едва закончится музыка. И внезапно увидел, как Усманов бессознательно отбивает такт ногой.

Все случилось в один миг. Кончилась музыка. Усманов осознал, что делает. На губах Лизы появилась торжествующая улыбка. Взгляды их встретились. Усманов легко поднялся и… вдруг, схватившись за сердце, осел на стул. К счастью, его сопровождение не сразу поняло связь между этими двумя событиями.

Это позволило Тимурханову пересечь в два шага помещение, чуть ли не за шиворот схватить Лизу и поволочь за собой, мало заботясь о ее самочувствии.

- Прикройте!

Новая румба и выстрелы грянули одновременно.

Холодные камни холодной рукой

Не трогай, не надо, и рядом и не стой.

Не слушай их песни, не пей их вино.

Холодные камни утянут на дно.

 

Тимурханов порадовался, что сел с утра во внедорожник. Погони он ожидал меньше всего, но у ребят Усманова явно сдали нервы.

На очередном пятачке, который тут громко именовался площадью, Тимурханов резко закрутил руль налево, машина развернулась чуть ли не на двух колесах, слегка пошла юзом, снося урну и взрывая землю на газоне. А потом «Лексус» нырнул в подворотню старого города. И снова замелькали фонари чужого города, в темноте казавшегося еще более незнакомым.

Политик выскочил на мини-эстакаду, ведущую в пригороды, немного сбросил скорость, а потом снова… фонари… фонари… фонари… Фары выхватывали из темноты ухоженные сады, обступавшие такие же картинные домики.

На очередном пустыре он в очередной раз попытался оторваться от погони. Колеса снова ударили по луже, подняв грязную волну веером. И когда «Лексус» прошел едва ли не в стык навстречу машинам преследователей, Тимурханов понял, что можно передохнуть. Погоня потеряла их через пару кварталов.

Уже сунув сигарету в рот, политик признался себе, что давно так не развлекался. Лишь после пару затяжек взглянул на женщину рядом. Лиза невидяще уставилась в переднее стекло.

- Что ты сделала? – резко спросил Тимурханов.

- Пожалела… - шепот был неслышен.

- Что?! – не поверил он ушам.

- Я его пожалела, черт возьми! Просто пожалела! – теперь она заорала в голос. – Я ни-че-го ему не делала! Понимаешь?

- Нет.

Лиза отстегнула ремень безопасности, который каким-то чудом успела закрепить, и рванула дверцу.

Он перехватил ее руку довольно грубо.

- Пока не расскажешь, что случилось, ты никуда не выйдешь!

- Да пошел ты!..

Рукав блузки подозрительно треснул.

- Ща в суд на тебя подам! – Лиза вывернула руку из его ладони с неожиданной силой. – За причинение матущерба! – она ощупала плечо. – Нет, вроде, цела… - и выдохнула устало. – Я не знаю, что случилось, Супьян, правда, не знаю. Я хотела сделать, но…

- Что? – он с размаху вдавил сигарету в выехавшую пепельницу. – Что ты хотела сделать?

Женщина опустила голову на руки, и Тимурханов не видел ее лица.

- А нахлынуло как-то все… И смерть Мануэля… и весь этот контраст… Они здесь в комиссиях заседают, а у нас в доме воды до сих пор нет… И вся эта зима… Понимаешь, если я кого и ненавидела из чеченцев, так это его! Он ведь, сука, умный! Он ведь понимал, что свой народ под танки кладет! Может, кто-то и не понимал, но он понимал! Сссука… А я тоже понимала!.. что не танцую сейчас, а ножи в его сердце проворачиваю, качественно так проворачиваю… Ты не представляешь, что это – когда-то танцевать, а потом нигде!.. никогда!.. А я еще радовалась, понимаешь, радовалась – это тебе за Яху, это тебе за Мануэля, это тебе за Галку!..

- Мануэль здесь при чем? – мужчина закурил снова.

- А при том! Его такие же убили!

Глаза просто полыхнули в свете салона. Он достал из бардачка какую-то банку – Малхаз всегда держал воду про запас.

- Попей.

Сильные пальцы без маникюра дернули кольцо, будто на гранате.

- А, черт! А потом я в глаза ему посмотрела, и увидела… - Лиза судорожно глотнула из банки, - и так жалко его стало… вот идиотка!

- Что увидела? – терпеливо спросил политик.

- Болен он. Полиартрит – профессиональная болезнь танцоров. В перспективе – инвалидная коляска.

- Ну, может, еще не доживет, - по привычке утешил Тимурханов, а потом уже понял, что сказал в свете произошедшего. Лиза взглянула на него, и плечи ее дрогнули, будто она собиралась заплакать.

Но мужчина услышал тихий смех.

- Может, и не доживет. С такой-то жизнью… А, ладно, он сам виноват!

- Да, а ты, конечно, ни в чем не виновата. Поехали, - он повернул ключ зажигания.

- Куда?

- Много ты говоришь!.. Куда повезу.

 

Тимурханов быстро прошел по дому, включая везде свет, сдернул чехол с дивана.

- Садись, - приказал он.

Лиза послушно присела на бирюзовую обивку тахты. После всего произошедшего сил у нее не было, ей вообще все казалось слишком ярким сном. Сила, не востребованная в обрядовом танце, выплеснулась куражом румбы. Весь этот вечер и вправду походил на сон – слишком быстрой сменой событий и декораций. Четко помнила она только глаза Усманова и резкую боль в суставах, когда она поняла… Через миг память вернула Лизе и звук выстрелов, словно она вынырнула из кратковременной амнезии. Женщина сняла с плеча сумочку, которую чудом схватила со спинки стула, - а жакет там так и остался… - и набрала номер Оздоева.

- Тимыч, ты?.. – сердце прошила радость, что он жив, просто жив.

- Лиз…

Выхваченный из ее руки телефон полетел в угол.

- Тебя кто просил звонить?! Я тебе разрешал звонить?!

Почему-то она его не боялась, хотя должна была бы.

- Извините, не подумала…

- Марш в спальню! И чтобы до утра я тебя больше не видел и не слышал!

Давненько ею так не командовали.

Лиза прислушалась к себе – она была словно полая кость, через которую пришло что-то и исчезло неизвестно куда. Такое ощущение уже было ей знакомо… после удачного танца, похожего на обряд…

Одна ее половинка металась в испуге – суматоха мыслей и переживаний напоминала мелькание дискотечных огней, зато вторая, которая уже второй год держала ее как стержень, была совершенно спокойна и уверена в своей правоте. Барометр глубоко внутри показывал «полный штиль». И Лиза усилием воли переключилась в это состояние духа, зная, что иначе нервы сдадут, и она сорвется в истерику. Хотя истерику она уже устроила… Самое смешное, что она и не помнила толком этого Мануэля.

- Где можно умыться?

Тимурханов молча указал на дверь.

Холодная вода прогнала остатки нервной горячки, которая била женщину в машине. Лиза даже принялась перекалывать волосы, собирая их руками без расчески.

- Да, Малхаз! – услышала она, и из отрывистых фраз поняла, что все обошлось.

Понятно это было и по лицу Супьяна, когда она вошла. Оно смягчилось, даже морщинки по нему опять побежали.

- Жив твой Оздоев!.. Но лампы, конечно, они побили…

- Какие лампы? – спросила Лиза озадаченно.

- Цветомузыка… какие… - он скинул пиджак и опустился на диван, не сняв с того чехол. – А вы подходите друг другу…

- Кто? Кому? – женщина потеряла нить происходящего.

- Такая же безголовая. Не ложись, он сейчас подскочит.

- Кто?

- Ну, кто?.. Теймураз твой!.. – политик еще и галстук снял, совершенно ее не стесняясь. – Ну что, довольна? Если этот сдохнет, тут все по другому завертится.

Лиза поняла наконец, что это он «крестного отца» изображает – козы с нострой. Из подобного заблуждения человека нужно было срочно вывести.

- Супьян Алиевич, Оздоев вовсе не мой. И если бы оттуда меня вытащил он, а не вы, я сейчас бы звонила вам точно так же, как и любому другому… - она сама не ощущала в своих словах убедительности, но ей было это безразлично. – И я не довольна. Собой прежде всего. Мне казалось, что я изжила в себе такое чувство, как мстительность… Но люди не врут, месть сладка… Как калиновое варенье. Сначала сладость, а на корне языка – горечь. И мир несовершенен, и ты несовершенен. – В женщине говорил остаток нервной горячки. И она не мешала ему выговориться. Барометр же внутри показывал «полный штиль». – Нет, я собой недовольна. Но мне безразлично, и что теперь у вас завертится.

- Я заметил, - обронил Тимурханов.

Лиза не поняла эту фразу. Она вообще его не понимала, снова не понимала, чувствуя двойной подтекст во всем, как вчера – боже, неужели то было только вчера! – когда он повесил на свою совесть смерть Скотта. Только сейчас до нее дошло, будто прозренческий дар сидхов открылся, что политик солгал.

- А мы, что, здесь ночевать будем? – вернулась женщина в реальность.

- Спальни наверху запираются изнутри, - неправильно понял он ее.

- А чей это дом?

- Мой.

- А в отеле зачем живете?

- Нетрудовые доходы скрываю.

Тимурханов обладал поразительной способностью веселить ее в самый неподходящий момент. Невольный смешок Лизы совпал с резким звуком звонка.

Политик не шевельнулся.

- Нажмите на ту панель.

Женщина послушно подошла к стене и открыла дистанционным управлением входную дверь.

Оздоев был взъерошен – и внутренне, и внешне. Жесткие волосы спутались.

- Что там? – Тимурханов так и не двигался с места.

- В больнице. Врачи борются за его жизнь, - журналист смотрел не на хозяина дома, а на Лизу.

- Пускай борются. На то они и врачи, - кто-то ответил в женщине жестко.

Супьян за ее спиной хмыкнул.

- Инсульт?

- Предынфарктное, на грани...

- Это что же за сердца у них такие каменные! – вырвалось у Лизы с досадой. – Если малейшая жалость вдребезги их разбивает…

- Ты что, его пожалела? – тон у Оздоева был самый неприятный.

Женщина отошла к окну, задернутому роскошной портьерой.

- Самолет в Москву завтра не летит, только двадцать третьего, - журналист уже строил планы.

- Сегодня же двадцать… уже второе, - вдруг поняла Лиза. – Попался же сиде на глаза в канун Солнцестоя… - ей показалось, что она подумала это.

Но Теймураз взорвался.

- Елизавета, ты хоть сейчас выкинь свои игрушки из головы! Сколько можно жить в мире фантазий?! Я тебя спрашиваю!

- Фантазий? – хохотнула она. – Да уж, пофантазировала я сегодня не по малу…

- При чем здесь ты? Просто стечение времени и обстоятельств. Вбили себе в голову черт-те что! – в упрямстве Оздоеву отказать было нельзя.

Она даже обернулась растерянно на Супьяна. По лицу того ничего прочитать было нельзя.

- Тимыч, ты неисправим! Что еще должно произойти, чтобы ты…

Перебранка показалась внезапно такой знакомой, такой похожей на их привычные споры в редакции старого доброго «Поиска», что она всхлипнула.

- Лизонька, - тут же шагнул к ней Теймураз, - ну ты чего? Да все обойдется, Лизонька!

Диван скрипнул. Это Тимурханов вышел из комнаты.

 

Политик оценил, что женщина, поднявшись на второй этаж, заперлась. Но теперь ему мешал уснуть звук ее шагов. Лиза все ходила и ходила, явно не подозревая, что деревянные перекрытия пропускают любой шорох. Тимурханов машинально отметил это про себя, поскольку в доме ночевал впервые.

Шаги наверху смолкли, и он переключился на завтрашнюю торговлю – чтобы замять скандал, Евросоюз пошел бы на многое. Снова скрипнули половицы. Мужчина хорошо знал это состояние бессонницы, когда нестерпимо хочется спать, и не можешь сомкнуть глаз.

Тимурханов встал, натянул пиджак – не забыть сказать Малхазу, чтобы завтра привез свежий… - и спустился в гараж. Ноутбук лежал у него в машине.

Дверь на тихий стук открылась не сразу. А когда открылась, политик увидел на лице Лизы неподдельное возмущение:

- Оздоев, я тебя!.. Ой, простите, Супьян Алиевич! – она тоже была одета.

- Он имеет обыкновение ломиться в вашу спальню? – не удержался и поддел Тимурханов.

- А он вообще охоч до женских спален, если вы не в курсе. А что нужно вам?

Кажется, его поставили на место.

- Елизавета Романовна, раз вы все равно не спите, может, просмотрите вот это? – политик на весу открыл ноутбук, включив автоматическое питание. Разбираться, где в доме розетки, ему было недосуг. – С точки зрения специалиста.

- Да я знаю, что надо бы уснуть… - будто повинилась она перед ним, - что завтра будет день, полный кошмаров… - Ее взгляд упал на первые строчки, и Лиза молча забрала чемоданчик из его рук.

Тимурханов вернулся к себе и вскоре с удовлетворением услышал первый смешок, а потом женщина похохатывала с редкостной периодичностью.

Наверно, он все-таки задремал, поскольку очнулся от скрипа и учащенного сердцебиения, обычного при недосыпании.

- Ой, разбудила вас?.. – испугалась Лиза.

- Да какой тут сон, - опустил он ноги с подлокотника дивана. – И как вам этот сборник анекдотов? – мужчина надеялся, что сумел скрыть волнение.

- Суфийские притчи, Супьян! – собеседница лучилась восхищением. – Но оши-и-ибок!.. И я бы кое-что перекомпоновала.

- Возьметесь?

- Ну-у… Вы публиковать это собираетесь? – осенило ее.

- Парамонов ваш гонорар даже обещал выплатить.

- Хан, ты с ума спрыгнул? – она присела рядом с Тимурхановым на корточки и взяла в обе ладони его руку. – Тебя ж убьют на фиг, и Яся останется молодой вдовой с кучей детей!..

- Яся? – поднял он бровь картинно.

- Мы с Ясминой… - глаза ее смеялись. - …Нурдиновной беседуем иногда о цветоводстве и…

Такты шотландского рила прорезали тишину.

Вздрогнули оба.

Потом Лиза нашла под столом свой сотовый, который он немилосердно вырвал вчера из ее руки. Увидев номер, женщина просветлела лицом.

- Hi, Sinthy[25]!..

Политик глянул на часы – было пять утра.

- I cannt, Sinthy, indeed! I cannt[26]… - отбивалась Лиза от чего-то и наконец сказала обреченно: - Yes, Ill do it[27]… - она отключила телефон и взглянула на него: - Отсюда до реки далеко?

- Какой реки? – не понял хозяин дома.

- Или любой водной поверхности. Очень надо.

- Что тебе опять надо? – терпение кончилось и у него. – Что тебе все время надо?

- У вас все равно столько нет.

А Оздоев, оказывается, не спал. Он вошел с пачкой листов.

- Глянь!

Тимурханов при виде журналиста инстинктивно захлопнул ноутбук. Женщина заметила это, и глаза ее улыбнулись.

- Кстати, Хан, вызывай охрану. Лучше проскользнуть в отель до основного наплыва папарацци.

- «Чеченские войны в Европе»? – съехидничала Лиза.

- Ну, - согласился Оздоев, - и до неех добрались. Кто же такое пропустит? Я бы не пропустил.

- А мы в тебе и не сомневаемся, - женщина сегодня была само добродушие. – Супьян, пока ваши едут, я, может, завтраком займусь?

- Если есть из чего… - Тимурханов через диван дотянулся до своего мобильного. Малхаз был на связи, несмотря на ранний час.

- НЗ обнаружен! Наверно, экономка приходит! - донеслось с кухни. – Съедобный омлет гарантирую. Тимыч, тебе, как всегда, три. А вам, Супьян?

- Пять! – крикнул он в ответ и покосился на журналиста. – Как всегда?

- У нее мощная интуиция, - огрызнулся Теймураз и вышел, плотно прикрыв за собой обе двери.

Но переборки стен тоже были деревянные, поэтому политик невольно услышал его слова:

- Лиза, язык придерживай!

- А что? – не поняла женщина. – А-а-а, ты об этом… Ой, да брось, Тимыч, пол-Чечни в курсе уже наших отношений…

- Не я об этом говорил! – резко ответил Оздоев.

Тимурханов быстро поднялся, намереваясь выйти. Но в коридоре слова стали еще четче.

- Дык… этта… должен же быть мне какой-то навар… - женский голос был веселым. – Оздоевскую ведь… пусть и бывшую… не всякий тронет. Тимыч! У меня горячая сковорода в руках!

- Лиз, и до каких пор ты будешь меня казнить? – голос Теймураза был каким-то опустошенным.

Ответ политик услышал уже не полностью.

- Раз не окольцевал вовремя…

Журналист нашел его в гараже.

- Кушать подано, - и понял по лицу. – Что, слышал?

- Пришлось. Как говорит Бек, ты попал.

- А, - беззаботно отмахнулся Оздоев. – Все равно выхожу.

Тимурханов нахмурился – ему все меньше нравилась эта история, и Теймураза он знал слишком хорошо. И он обратился к Пескарёвой, когда после завтрака журналист вышел на шум голосов.

- Поосторожнее с Теймуразом, Елизавета Романовна! Он не… - и замешкался, подбирая слово.

- Не любит меня? Я знаю, - грустно улыбнулась женщина, и морщинки всё-таки появились на ее лице. – Это он ценный приз желает заполучить. – Тарелка с недоеденным омлетом мелькнула у политика перед носом. – Только жизнь – не скачки, а я – не лошадь. Не беспокойтесь, не видела его два месяца, и, даст бог, еще столько же не увижу…

Тарелки из цветного стекла она не поставила в посудомойку, принялась мыть сама.

В кухню ввалился Малхаз.

- Супьян, я тебе привез. И ваш чемодан захватил, Елизавета Романовна. Вдруг решите переодеться?

- Малхаз Ибрагимович, вы – просто клад! – шофер был одарен сердечнейшей улыбкой.

- Жду в машине, - бросил политик.

- Зачем? – удивленно обернулась Лиза. – Раз мои вещи здесь, я сразу по своим делам.

Тимурханов опустился на стул. Эта женщина оказалась куда более крепким орешком, чем он ожидал.

Вернулась Наталья с прогулки домой –

Собаки на хуторе подняли вой.

Холодная кожа, в ладонях вода.

За что же, за что же такая беда?

 

Над каналом надрывались криком чайки. Трава, проросшая в стыках вертикальных серых плит каменного ложа, свисала над водой такими же серыми нитями.

Автомобильная стоянка была пуста, и Малхаз остановил машину так, чтобы на асфальтовый полукруг никто больше не смог заехать.

- Вам хватит места, Елизавета Романовна?

- Все просто замечательно, Малхаз Ибрагимович, - вышла женщина из джипа.

Тимурханов хмыкнул. Его шофер, которого по отчеству доселе никто не именовал, готов был ради Пескарёвой уже в воду прыгнуть.

- Умеет она с нами… - ободрил он все с той же усмешкой.

- А как бы иначе она в Грозном год продержалась, - Оздоев закурил прямо в машине. – Какого черта ты-то ей потакаешь?

- Не, не нохчо[28] ты, - поддел его политик. – Неужели неинтересно, что она затеяла?

- Я уже сто раз этот танец с с-с-саблями видел!

Лиза порылась в сумочку, и лицо ее стало озабоченным.

- Къентий[29], зажигалки или спичек ни у кого нет?

Тимурханов начал охлопывать карманы, но его опередили. Сергей с Алиханом одновременно. Две крохотные свечки запылали бесцветным пламенем в свете утра. Политик взял с сиденья крохотный плеер, который попутчица слушала всю дорогу, ожидая услышать очередную ирландскую мелодию, но это был последний диск «Бон Джови». Ему стало еще интересней.

Вслед за свечками из сумочки, казавшейся уже безразмерной, были вытащены две плошки, а Малхаз отправился к ближайшему спуску за водой. По собственной инициативе. А Лиза осталась стоять с очень виноватым видом. Тимурханов разве что в голос уже не смеялся.

Наконец горящие свечки поплыли по воде в прозрачных плошках, и женщина начала танец на мокром асфальте.

Политик вышел из машины, чтобы не пропустить деталей происходящего. К нему подошел пресс-секретарь.

- А что, может, возьмем девчонку к себе?

- Девчонка тебя старше лет на десять. И как бы она нас к себе не забрала…

Сергей не понял шутки и озадаченно воззрился на шефа.

Чайки смолкли, качаясь на зеленоватой воде.

Ветерок едва шевелил траву, но и это было опасно для двух едва заметных огоньков в женских руках. Политик заметил, как один из них погас было, но снова вспыхнул под требовательным взглядом танцующей, и ему стало зябко. Несмотря на то, что ветерок стих окончательно.

Было что-то завораживающее в этом танце без музыки над зеленой гладью брюссельского канала в предрассветный час.

Тимурханову неожиданно захотелось домой, в тот Грозный, которого уже давно не было на картах. Он даже зубы стиснул.

Оздоев выбрался с заднего сиденья, поболтал в воздухе мобильным, но лицо его было хмурым

- Усманов. Хочет с Лизой поговорить.

- Подождет, - злорадно бросил политик. – Видишь, женщина Богу молится… Нельзя же мешать молитве…

Оздоев так и объяснил в трубку.

Танец закончился. И как по команде чайки сорвались в полет с визгливыми воплями.

- А что это вы делали, Елизавета Романовна? – Сергей начал соблюдать дистанцию.

- Не поверите, Сереж, циклон от столицы отводила. Не дурость ли? – Лиза весело улыбнулась и вытерла со лба пот. Она была теперь одета во что-то безлико-европейское, и из-за этого распущенные темные волосы сразу бросались в глаза.

Сергей предпочел не ответить.

- Лиз, с тобой Усманов хочет поговорить. Будешь? – тихо сказал Теймураз.

- Оклемался? – в голосе женщины прозвучала неподдельная радость. – Отчего ж не буду… - и, сев на переднее сиденье джипа, она произнесла с такой же неподдельной ненавистью: - Я вас внимательно слушаю, господин Усманов.

Политик сел сзади нее, показав Оздоеву на место рядом.

- Нет, за мной никто не стоит, - Лиза оглянулась мимолетно и подмигнула мужчинам. – Сидеть – сидят. Двое. Но вы их и без меня знаете…

Журналист закрыл лоб рукой и тяжело вздохнул.

- Ну что вы! Ничего личного… Могу, правда, переслать список погибших в Чечне за девяносто седьмой-девяносто девятый…

- Он ее убьет, - обреченно пробормотал Теймураз.

- А какой интерес вы лично можете представлять? Вы – практически отработанный материал. Даже если Кремль и сядет за стол переговоров, то не с вами. Ваши хозяева посадят совсем другую марионетку. Старые-то куклы народу надоели, он новыми хочет поиграться…

- Я бы убил, - подтвердил Тимурханов. Ему захотелось выпить.

- Да я много чего знаю, я вообще очень грамотная… - Пескарёву явно сорвало с тормозов, и политик уже хотел забрать у нее сотовый, когда тон женщины опять изменился. Словно заговорил совсем другой человек. – Но это все пустые разговоры. А я посоветовала бы вам, - Лиза вдруг назвала собеседника по имени-отчеству, - обратиться к ревматологу. Я иногда вижу болезни в самом начале их. У вас полиартрит намечается, и если его не запускать…

- А может, и не убьет, - откинулся Оздоев на спинку сиденья.

- Да что вы, что вы! Как говаривал доктор Ливси: «мой долг - спасти вас для виселицы»!

- Это она его угробит. Доведет таки до инфаркта… - Тимурханов едва удерживался от смеха.

- Жизненная философия у меня такая… - продолжала беседу женщина. – Когда кто-то болеет, и у меня здоровье убывает. От вас все равно никакого толку, так хоть бы за здоровьем следили… - а вот этот ее тон понять было трудно.

- С худой овцы хоть шерсти клок! - хохотнул Теймураз.

Лиза оглянулась, смерила его гневным взглядом, выбралась из машины и отошла к краю набережной, где ее слова перекрикивали только чайки.

Но разговор был недолгим. Вскоре Пескарёва вернулась и сердито бросила сотовый журналисту:

- Мужики, совесть поимейте! У меня и так нервы на пределе, а они над ухом – ля-ля-ля, жу-жу-жу!

- Что сделать с совестью? – не понял Оздоев идиомы.

Политик не выдержал и расхохотался во все горло.

День начинался весело.

Холодные камни холодной рукой

Не трогай, не надо, и рядом и не стой.

Не слушай их песни, не пей их вино.

Холодные камни утянут на дно.

 

Ей показалось, что включились запасные аккумуляторы – краски мира стали ярче, а звуки четче. Видимо, подсознание отрубило последние тормоза, и Лиза понимала, что это состояние будет недолгим, а платить за него придется дорого. Хорошо, если недельным сном… Необходимо было срочно добраться до отеля.

Женщина села на кресло рядом с водителем.

Тимурханов повернул ключ зажигания.

- Умеете вы удивлять, Елизавета Романовна...

- А нам, берсеркам, когда мухоморов нажремся, сам Один - по барабану! – остаток злости выплеснулся и на него.

- Коня на скаку остановит, в горящую избу впряжет…

Реплику Оздоева она и вовсе проигнорировала.

- А про какие такие переговоры ты говорила, Лизонька?

- Сепаратные, - рявкнула она. – Которые за спиной у народа ведутся!

- А ты откуда знаешь?

- От верблюда, - ей было все равно, что говорить, поэтому следовало, наверно, помолчать. - Слухом, слухом земля полнится… - она не помнила, откуда эта фразочка. – Кстати, Усманов звонил на твой телефон!

- Мой телефон среди чеченцев разве что ленивый не знает… А…

- Теймураз, прекрати проводить журналистское расследование! – повернулась женщина. – Что, и от кого я знаю – это мои личные дела. Вашему Кремлю опять шлея под хвост попадет, а мне что делать? У меня в Грозном – квартира, работа, школа!

- Вашему Кремлю… Валлахи… - вздохнул Тимурханов.

И Лиза остыла сразу. А через пару кварталов даже сказала:

- Ладно, Тимыч, прости…

Не услышав ответа, она удивленно оглянулась. А Теймураз задремал просто. Лицо было такое усталое, что у нее даже сердце дрогнуло.

«Лексус» миновал давешнюю эстакаду, которая при свете дня выглядела совсем иной. Чтобы прогнать подступавшую и к ней дремоту, Лиза обратилась к соседу.

- Супьян Алиевич, а вы-то зачем во все это ввязались? Я еще понимаю, Витольдыч…

- А ты не знаешь, Лизонька? – ради этого Оздоев решил проснуться. – Супьян наш в партийное строительство ударился, в «Отчизну» тут вступил.

Новость была настолько неожиданной, что у Лизы дыхание перехватило. А потом напряжение недавнего разговора вылилось у нее в истерический хохот. Тимурханов спокойно остановил машину, достал сигарету и так же спокойно осведомился:

- И что здесь смешного?

- «Мне не к лицу и не по летам, - Теймураз еще не уловил перемену в настроении политика, - пора, пора мне быть умней»[30]

Тимурханов не поленился повернуться:

- А ты сегодня «шут у трона короля», что ли? Или в пушкинисты подался?

На заднем сиденье стало тихо.

- Так я вас слушаю, Елизавета Романовна.

Женщина сглотнула.

- Вы, Супьян Алиевич, у маркета остановите, пожалуйста. Я – очки солнцезащитные куплю и косынку какую-нибудь. Неохота в объективы журналистов попадать. – Она нашла в себе смелость выговорить это твердо.

Под взглядом темно-карих, почти черных сейчас, глаз ей было очень не по себе.

Но Тимурханов спокойно тронул машину с места:

- Потом пересядете к Алихану. Он вас прикроет.

Предместья закончились, и за стеклами начали мелькать названия бутиков, кафе, сувенирных лавочек. Только непривычные названия мешали Лизе вообразить, что она в родной столице. Наконец джип въехал в исторический центр, и сходство с Москвой пропало.

- Нет, правда, интересный ход, - попробовала женщина оправдаться. – Только неожиданный очень. Я никак не успеваю за поворотами вашего коня… - сегодня она все говорила невпопад.

Политик промолчал.

«Лексус» остановился у модного бутика.

- Я просила у маркета. Сюда Вы Ясмину Нурдиновну будете привозить, - устало сказала Лиза.

Тимурханов молча вытащил из кармана несколько сотен евро. Она так же молча вышла из машины, проигнорировав и этот жест.

- Лизонька, я же тебя с восьмым марта не поздравил… - нашелся журналист.

Женщина позволила Теймуразу заплатить за покупки, послушно пересела в машину охраны, послушно прошла в отель за спиной Алихана, и только, оказавшись в номере, шарахнула очки за триста баксов об стенку.

Ванна быстро наполнилась горячей водой. Лиза вылила туда все гели и пенки, какие нашла, и, с блаженством вернувшегося с каторги, опустилась в розоватые облака. Этого ей тоже не хватало в Грозном. Впрочем, вспомнила она с ухмылкой, и в Ново-Тишинске побаловаться горячей ванной толком не удавалось – соседи по коммуналке стучали в стенку буквально через полчаса.

Она, наверное, уснула. Потому что пена осела, и вода остыла до едва теплой. Часы сотового показывали, что так и есть – сорок минут выпали из ее сознания. Проверять звонки мозг Лизы просто отказывался.

Озноб охватил женщину с новой силой, и она встала под горячий, насколько терпела кожа, душ. А потом у нее хватило сил только добрести до постели.

 

Лиза проснулась от духоты и возгласов за окном. Голова у женщины была тяжелой, а нижняя губа наливалась зудом и болью.

- Это называется, я собралась в гости к Алькину, - пробормотала Лиза и нехотя откинула клетчатое одеяло. – Моя красавица… всем очень нравится… походкой нежною как у слона… - Зеркало подтвердило ее наихудшие предположения – на губе высыпала простуда. - …танцует как чурбан… поет как барабан… но все же мне она милее… - Женщина подняла руку потрогать волдыри и ахнула. На тыльной стороне локтя красовался изумительный по своей красоте синяк, - …всех. И где это я так?

Память услужливо вернула ей и огни танцпола, и чехарду ночных фонарей, и стычку в джипе, и скрипучие половицы, и плывущие строчки на экране, и танец на холодной набережной.

- А может, подать на него в суд? – развеселилась Лиза. – Ах, сколько страсти и огня…

Она не могла только вспомнить, когда барометр внутри отключился, и страсти понесли ее как берестяную лодчонку от утеса к утесу… сломалась она на перепалке с Оздоевым или… Результат, как говорится, был на лице.

- «А что на личике черти горох молотили? – так личико можно платком прикрыть…»[31] - Женщина даже подняла косынку к лицу, оставив только глаза. И очень ей не нравились эти глаза – своим шалым блеском. – «Ужель та самая Татьяна?»[32] - продолжала Лиза цитировать русскую классику. - Н-да, хиджаб и чадра – лучшее украшение скромной грозненки…

Телефон на столике замигал синюшным светом. Видимо, не в первый раз.

- Ну? – узнала она номер тимурхановского секретаря.

- Елизавета Романовна, - официально уведомил Сергей, - с вами хочет поговорить Супьян Алиевич.

- А больше он ничего не хочет со мной сделать? – ядовито ответила Лиза. – Убить, к примеру, похоронить и надпись написать?

Она глянула на время – был четвертый час пополудни – и отключила телефон.

Голоса за окном перебрасывались певучими фразами, в которых странно смешивались французские и немецкие слова. Лиза шагнула, раздернула портьеры и чуть не ослепла от солнца. Его яркий свет отблескивал в лужицах – дождь все же прошел, – на асфальте и среди побегов на клумбе. Стекло с каменных плиток дорожки смели давно, а из земли его аккуратно выбирала пальчиками в белых перчатках служащая отеля, стараясь не повредить цветы. Двое рабочих в голубых комбинезонах бережно вынимали из фургончика пластины витринного стекла, а еще один расхаживал с рулеткой, которая выезжала и вкатывалась сама.

Лизу эта мысль пронзила внезапно, как ударивший в глаза солнечный свет – ее могло бы не быть! У нее не было бы ни этого слепящего дня, ни шершавого ворса под ногами, ни этих крокусов, даже этой дурацкой простуды могло бы не быть. Это не было страхом смерти, нет, напротив, жизнь она теперь ощущала полнее, словно ей сделали неожиданный подарок невесть за какие заслуги.

Снова зазвонил телефон, на сей раз гостиничный. И женщина с невольным удовлетворением узнала голос Супьяна:

- Лиза, зайдите ко мне, пожалуйста.

Ее подмывало ответить: «Ну что тебе еще надобно, старче?»[33], только не хотелось пополнять ряды пушкинистов.

- Хорошо, я буду через час.

Он повесил трубку, не попрощавшись.

Лиза начала отыскивать платье с длинными рукавами, попутно пытаясь найти помаду, которой редко пользовалась.

- Ладно, бороду-то я сбрею, - застегнула она манжеты, - а вот умищще… умищще куда девать? – Герпес решительно не замазывался коричневатой краской. – Эх, пой, частушки, бабка Ежка, пой, не разговаривай! А чего это я так веселюсь? – Лиза опустилась на край кровати. – И все эти мои провокации с демонстрациями… А? Нет, с тобой-то, как говорит Ларчик, диагноз ясен. А вот чего хочет Тимурханов, Супьян Алиевич, член партии с девятьсот пятого года?.. был… участвовал… привлекался… - застегнула она два ряда пуговиц. – На машине меня катает… икс-файлы показывает… Ох, права была Ясмина!.. Это сколько же наживок я успела заглотить?

Женщина прикинула запас времени и решила сделать зарядку.

 

В коридоре у номера напротив сидел на корточках Бекхан. Даже из-за плотно закрытой двери были слышны раздраженные голоса – спор шел на чеченском.

- Там Оздоев?- уточнила Лиза.

- Не, Али отца прессует… - со смешком ответил худощавый парень.

- Что делает? – пискнула женщина в ужасе.

- Так не сберег доверенное сокровище… - пожал Бекхан плечами. – А характер у них – один в один. А ты простыла, что ли? – перешел он на привычное грозненское «ты».

- Пустяки, - отмахнулась она. – Через пару дней пройдет… - Голова болеть уже перестала, и Лиза не сомневалась в своих словах.

- Не скажи, это такая зараза…

Женщина прислушалась к голосам и уточнила:

- Не пора ли на подмогу?

- Ну, если ты такая отважная… Иди!

Лиза отваги в себе не находила, но потянула дверь на себя.

- Вот, она еще и простыла! – обернулся к вошедшей Али. – Отец!..

Тимурханов стоял спиной к окну, и потому выражение его лица было трудно разглядеть.

- Твой отец, между прочим, - Лиза прошла и села в кресло, с которого вчера прыгала на стол, - мне вчера жизнь спас. Пока ты, между прочим, с девочками развлекался.

Али на секунду дыхание потерял, глотнул воздух несколько раз и лишь потом ответил:

- Но ты же сама?...

- Отпустила развлечься? – жестко спросила женщина. – Развлекся?

Тимурханова-младшего тоже было непросто прижать к стенке.

- От души! – зло ответил он и развалился на диване.

Тимурханов-старший прислонился спиной к балконной двери и скрестил руки на груди.

- Я рада за тебя, сан малх, - Лиза включила самый учительский тон, которого остерегалась даже средняя группа во главе с оторвой Арби.

- А почему ты так со мной говоришь? – нарочито кротко поинтересовался юноша. – Я в чем-то виноват?

Политик сменил опорную ногу.

- А что, не в чем себя упрекнуть? Золотое правило «трамвайчика» уже не действует? Довел даму до квартиры, сдал на руки домочадцам – тогда свободен.

- А я сдал на руки… - упорствовал Али.

- Да-а-а? – в кротости она могла бы дать фору кому угодно.

Тимурханов решил заступиться за сына.

- Почему «трамвайчика»?

- Да пока раза три туда-сюда смотаешься, всех отведешь, локомотивом себя почувствуешь. Нет, Хирда, я понимаю – в Грозном… Но в Москве или здесь? – парень держался до последнего.

- Какого клуба? – в невинности тона политик переиграл их обоих сразу.

- Ролевых игр, Супьян Алиевич.

- А что там делает мой сын?

- За девушками волочится, - пожала Лиза плечами. – Что там ему еще делать?

Она поймала благодарный взгляд Али и скрыла улыбку. Присутствие юноши и Бекхана за дверью почему-то придавало ей спокойствия.

Оздоев по обыкновению зашел без стука.

- О, Лизонька, кофе будешь?

Почти сразу горничная завезла столик. И Лиза остро, как давешний свет, ощутила и горький пряный аромат кофе, и дымок от дорогих сигарет, и весенние запахи, долетавшие через открытый балкон.

- И мы не развлекались! - Али переполняло чувство собственной значимости. – Нас Синти в четыре утра подняла, сидели, медитировали, сама понимаешь. А тебе звонила?

- Нет, пропустила бы… - Лиза за иронией скрыла теплоту в голосе. – Ни сна, ни отдыха измученной душе… - добавила она тоном престарелой учительницы после пятого урока.

- Вау! Так это ты была?! – обрадовался юноша. – А я чувствую… часу в шестом, да?.. такой мощняк по… шел! Не, ну мы – супер!

Сейчас было видно, что ему едва исполнилось двадцать.

Тимурханов озадаченно уставился на своего ребенка. А Бекхан, появившись вслед за журналистом, обиделся:

- А мне почему не позвонили?!

- Такую ловзаргу[34] пропустил… - поддела его Лиза.

- Так ты не в цепочке… Кстати, Романовна, меня и без тебя приняли!

- Я рада за тебя, сан малх…

- Вы о чем вообще? – Оздоев выглядел не менее озадаченным.

- Тимыч, солнце на дворе! А обещали шквалистый ветер с градом…

- Ну… А вы тут при чем?

Али поставил локти на колени и, сцепив руки на отцовский манер, опустил голову. Плечи его едва заметно подрагивали.

- Нет, ну вы звоните, если че… - Бек плюхнулся на диван рядом с ним. – А то жизнь просто проходит мимо.

- Я тебя в нашу, в грозненскую, включу, - улыбнулась ему Лиза ласково.

- Вы о чем? – со стоическим терпением уточнил политик.

- Отец, я тебе потом объясню, - Али глазами показал ему на Оздоева, как раз наливавшего себе кофе.

- Будь любезен. А пока у меня с Елизаветой Романовной приватный разговор.

Его, вроде бы, никто не услышал.

- Лизонька! – подал чашечку Теймураз. – Тебе, как всегда, без сахара с молоком? О, ты простыла, что ли?

- Это что, сегодня тема дня?! – досталось ему, как обычно, за всех.

- Я же тебе говорил… - посетовал журналист почти отечески. – Подожди, сейчас в аптеку спущусь,

Лиза проводила его ироничным взглядом.

Бекхан бросил себе три ложки сахара и лениво поинтересовался:

- У тебя на мобиле «Короли Вероны», что ли?

- Яц. Тебе перекачать?

И парни вышли тоже, вроде как, по делу. Женщина не стала скрывать улыбку.

- Чудеса дрессировки? Вам с сахаром?

- Без, - Тимурханов взял из ее руки чашку с золотистым вензелем отеля. – О чем ты говорила с Усмановым?

- А это не наши личные дела?

- Нет, это не ваши личные дела, – спокойно ответил он и сел в «ее» кресло.

Тон был таким же, какой Хан испугал ее утром в машине. Но сейчас Лиза внезапно всё поняла – ее подозревают в крупной политической игре, связях с сепаратистами и нелояльности к нему лично, и это после того, как он доверил ей самое дорогое.

Память у нее была профессиональная, и женщине не составило труда повторить слово в слово памятный разговор, честно наслаждаясь при этом вкусом великолепного кофе.

 

- …А я ему говорю: век бы вас не видеть. А он мне говорит…

- Ясно, - перебил Тимурханов.

Ему казалось, что она просто издевается над ним.

- Так я могу идти? Или вас что-то еще интересует? – легкая ирония прозвучала и в этом вопросе Лизы.

Мужчина сумрачно глядел на нее.

- Супьян, - она чуть наклонилась вперед, - Ясмина знает, Али знает, Асхат знает, да вся Чечня это знает!.. Может, я не всегда буду играть за… Но против вашей семьи я не буду играть никогда.

- Я «баркал» за это должен сказать, что ли? – вырвалось у него против воли.

И чуть же выругался про себя. Потому что Лиза выпрямилась излишне резко, и – Тимурханов такие вещи понимал интуитивно – она обиделась, сразу, до глубины души.

- Нет, не должен.

Женщина поставила чашку и встала с дивана.

- До свидания, Супьян Алиевич. Передавайте привет Ясмине.

Он не понимал ее, не понимал совсем. Когда четверть часа назад в номер вошел совершенно иной человек, чем утром, политик почему-то вспомнил их инструктора в милицейской школе. Китаец Ли, учивший их каратэ, был так же застегнут на все пуговицы несмотря на постоянную улыбку на лице.

- Сядь! - внезапно рявкнул Тимурханов.

К его полному изумлению, в него не был брошен ни чайник, ни поднос. Наоборот, в глазах Лизы мелькнуло смятение.

- Я постою. Мы люди не гордые…

- Ты надо мной долго издеваться будешь?

- Я?!

Кажется, он наконец нашел верный тон.

Тимурханов встал и жестом показал ей на кресло.

- Итак, - шагнул он к балкону, - Усманова, как и меня, интересуют «люди Хамзата». Значит, его зимний поход никого не обманул…

- Супьян, - сказала женщина устало, - я не в состоянии была объяснить это Усманову, но ты-то попытайся понять… Нет никаких «людей Хамзата», или моих, или Парамонова, к примеру. Мы живем в другой системе координат. Мы все – сами по себе. Ни-кто ни за ко-го не отвечает, ни-кто ни-ко-му не подчиняется. Каждый отвечает только за себя.

- А почему к тебе Ризван приставлен тогда? – перебил Тимурханов снова и с удовольствием полюбовался ошарашенным лицом женщины.

- Какой Ризван?

- Ваш Ризван.

- Ты ничего не путаешь? Я ему позавчера звонила в Грозный…

- А я видел его вчера, здесь, - политик увидел в глухой стене еще одну брешь и ударил в нее следующим вопросом: - А почему ты согласилась выступить на комиссии? Это ведь не в ваших правилах.

Лиза встала и сделала несколько кругов по комнате, прижав к вискам ладони.

- Ну какие правила, Хан?! У нас нет никаких правил. По разумению своему жить надо. Просто Али еще рано терять веру в дружескую поддержку, просто Тимыч уже на грани нервного срыва, просто… - она осеклась. – Это было мое интуитивное решение, и только я буду за него отвечать. А ты… - женщина прищурилась, - ты, когда меня из-под пуль вытаскивал, какими правилами руководствовался?

- Жизненными, - процедил он.

Стена рухнула сразу. Лиза смотрела на него распахнутыми глазами, явно не находя ответа.

И политик решил закрепить успех:

- Так ты возьмешься книгу редактировать?

В этот миг зашел его сын:

- Хирда, тебя Хамзат разыскивает. Говорит, у тебя не отвечает.

Женщина схватилась за трубку, как за спасательный круг:

- Хамзатушко, догушко[35]… Забери меня отсюда, дорогой дедушка, Константин Макарыч… - в голосе слышалось явное облегчение.

И Тимурханов понял, что этот раунд он проиграл вчистую.

 

Услышав в трубке веселый голос напарника по школе, Лиза просто взвыла от радости.

- Чего ты? – не понял Хамзат.

- Обижають… - доложилась она.

- Кто тебя обидит, тот, как известно… Что натворила-то?

- Усманова угробила.

- Совсем?

- Нет.

- А жаль…

Лиза села на диван и подобрала под себя ноги, потому что с балкона тянуло сквозняком.

- К тому же, Господь хочет обращения грешника, а не смерти его…

- Ты уверена? – хохотнул парень. – Ладно, черт с ним, с Усмановым. Сама долго отдыхать собираешься?

Еще пару дней назад сама мысль о возвращении в Грозный сжимала ей сердце тоской, но сейчас женщина все бы отдала, только чтобы сразу очутиться там – на мастер-классе Алима, или в раздевалке, где они с Галкой гоняли чаи после занятий.

- У Алькина хотела недельку погостить…

- Какую еще недельку? Через три дня чтоб была в Алма-Ате, с Парамоновым я договорился, поживешь у них, - Хамзат уже не шутил.

- А что такое?

- Приличные курсы восточного танца подвернулись, вот что такое!

- Но я…

- А кто? Я должен бедрами вертеть, что ли? Пескарёва, у нас бизнес или где? – ее компаньон иногда был на редкость бесцеремонен.

- Когда ты шлялся по горам ползимы, - решила обидеться Лиза и на него, - я всю школу на себе тащила и не жаловалась!

- Так ты и получала за себя, и за того парня! – с Хамзатом этот номер никогда не проходил. – Лизка, что там с тобой происходит?

- Приеду, расскажу… Как твои?

- Что с этими свиристелками сделается? Ладно, отбой. Завтра созвонимся.

Одновременно с пиканьем в трубке открылась дверь снова. Оздоев высыпал на стол гору пачек с таблетками.

- Решил гуманитарку в Чечню отвезти? – весело поинтересовалась женщина. – Ты куда столько накупил, если я не пью антибиотиков… забыл?

В номер зашел и Бекхан:

- Фигня эти биотики… Хирда, ты корвалолом прижигай, помогает, сам проверял. Через пару дней как рукой снимет.

Лиза так и сидела, поджав ноги, перед глазами то все плыло, то, наоборот, фокусировалось излишне четко.

- А чего нас не донимают папарацци? Чего выторговали у Евросоюза?

- Выступление президента на Ассамблее, - подмигнул ей Оздоев.

- Какого президента?

- Ну, на политику того президента вам влиять пока не по зубам, - обронил Тимурханов.

Кажется, ее поставили на место.

Но она не обиделась. Сознание опять поплыло, сказывался недостаток сна. И женщина не заметила, как политик вышел из номера, прихватив сотовый Али.

А Ольга считала себя деловой,

Но как-то услышала флейту – и ой!

Ушла вслед за музыкой в лес босиком

Холодным и серым сентябрьским днем.

 

Тимурханов отошел в конец коридора, где арка над окном образовывала нишу, и перезвонил по последнему зафиксированному номеру. Он не надеялся на ответ.

- Кхи ху ду?[36] – голос Хамзата был недовольным.

- Со хьег вистхил лууш вар[37], - сказал политик по-чеченски.

- Ну поговори, - Эльмирзоев всегда общался с ним только на русском.

- Я вчера видел Ризвана. Мне нужно встретиться с ним.

- А больше тебе ничего не?.. Где ты его видел?!

- Здесь.

Молчание в трубке было таким долгим, что Тимурханов чуть не принял его за обрыв связи.

- Как любопытно… Хирда все-таки права…

- В чем? – резко спросил политик.

- Неважно. А зачем тебе Ризван?

Ответа не было.

- Хан, ты подставил Дамира, - голос с другого конца материка то появлялся, то пропадал. – И с Лизкой тоже что-то не то… А теперь тебе нужен Ризван?

- Да.

Тимурханов со злостью понял, что у него вспотела рука.

- Он в Грозном.

- Я могу и в Грозный приехать… Мы – люди не гордые…

Хамзат расхохотался наконец:

- Что, она и тебя уже достала? Ох, Лизавета, Лизавета… Что она там натворила?

- Устроила Усманову предынфарктное.

- Алелай! Ну что за женщина!.. Там зачем тебе Ризван?

Политик теперь молчал так долго, что это было можно принять за обрыв связи.

- Поговорить с общим знакомым.

- Дин вуй и?[38] – сразу перешел парень на чеченский.

- Ву[39].

- Та-ак… Ас дийцур ду Ризванег, цо хьег юх тох мег[40]. Ладно, не пропадай… - и Эльмирзоев отключился.

Тимурханов запомнил в уме, а потом стер номер из базы. И только потом он вытер пот со лба.

Ему показалось, что кто-то сыграл им в интересную игру – будто фигуры передвинул на доске. Мужчина поднял глаза, но увидел только лепнину потолка. Комбинация была явно многоходовой, и в том, что он сегодня же увидит Ризвана, Тимурханов не сомневался. Он только не знал – радоваться ли по этому поводу.

Холодные камни холодной рукой

Не трогай, не надо, и рядом и не стой.

Не слушай их песни, не пей их вино.

Холодные камни утянут на дно.

 

Очередной жаркий спор Лизы с Оздоевым был слышен уже в коридорчике номера.

- Теймураз, объясни мне – вот чем, чем ты так уж сильно отличаешься от меня, - говорил насмешливый голос. – Ты разбираешь на винтики Мировую Несправедливость, я восстанавливаю Мировую Гармонию. И чем ты лучше меня в глазах социума?

- Он просто маскируется лучше… - голос Али был не менее насмешлив. - …к условиям социума.

- И когда-нибудь тот нашего Оздоева съест, - вставил реплику и Бек. – Когда раскусит, конечно.

Тимурханов покачал головой и вошел. Теймураз стоял у стены, а Пескарёва лукаво поглядывала на него с дивана. Она сидела, поджав ногу под себя. Политик внезапно понял, что эту непринужденную позу женщина позволила себе только из-за присутствия молодых парней, ощущая себя под их стопроцентной защитой.

- А какие идеалы у вас? – спокойно спросил Оздоев.

Али сидел на стуле. Его товарищ устроился прямо на полу рядом с диваном, правда, на весьма почтительном расстоянии от женщины. Тимурханову тоже было интересно услышать ответ сына.

И он услышал:

- А мы совершенно неидеальные.

- Живы – и хорошо!.. – Такой волчий оскал у Бека давно не появлялся. – Мне после того вертолета – ваще каждый день как праздник…

Это был сильный удар. Журналист даже остановился.

В тишине был слышен шелест лип за окном.

Али внезапно хлопнул себя по виску:

- Подарок же! Забыл совсем, - и вытащил из кармана черных джинсов браслетку с очень сложным переплетением орнамента, чем-то напомнившим его отцу национальные узоры. – Хирда, вчера как увидел, так и обомлел. Это имитация, по-моему…

Женщина легко соскочила с дивана и подошла к окну, разглядывая подарок.

- Судя по сплаву металлов… Надо же! А говорили, рецепт утерян, рецепт утерян! Баркал, сан малх[41].

Серебристые звенья оплели запястье, Лиза застегнула браслет сама, прикусив зубами замочек.

- Я что-то пропустил в этой жизни? Ты принимаешь подарки от мужчин?

Оздоев все сегодня говорил невпопад.

Лиза головы к нему не повернула:

- От друзей. Если ты улавливаешь разницу.

- Я бы не побоялся этого слова – учеников! – Али унаследовал от матери нелюбовь к журналисту.

- Падаванов… - гыкнул Бекхан и переместился на диван.

- Теймураз, как я от тебя устала… – вздохнула вдруг Пескарёва.

- Хирда, ты только скажи – и никогда больше его не увидишь! – Али закинул ногу на ногу, и сцепил на колене пальцы.

- В устах Тимурханова-младшего это как-то двусмысленно звучит, не находишь? И что это ты разрезвился, на мою защиту рассчитываешь?

Али и вправду перешел грань уважения к старшим, потому и вздохнул нарочито:

- Эх, прокололся! Как ты говорила на ролевушке? – думать можно, что угодно, сообщать об этом не обязательно.

- Так вот чему вы моего сына учите? – изволил наконец пошутить Тимурханов-старший.

Ответом ему были учтивые улыбки.

Лиза потерла переносицу и попыталась сфокусировать взгляд на эстампе Дюрера.

- Али, притащи, будь хорошим мальчиком, мой сотик и очки. Там на тумбочке в прихожей…

Юноша на лету поймал ключ.

- То ли побыть пять минут хорошим мальчиком? Для разнообразия.

Бекхан дотянулся до газеты.

- А с глазами что? – заботливо повернулся Оздоев к женщине.

- Что, не знаешь?.. - досадливо отозвалась та.

Журналист тяжело вздохнул.

Принесенные очки превосходно дополнили образ строгого преподавателя, чему способствовали заколотые над ушами волосы и серое платье с плиссированными рукавами и юбкой. Тимурханов внезапно усмехнулся, поняв, что госпожа Пескарёва просчиталась – в искушенной Европе платье выглядело вызывающе скромным, особенно для мужчин его поколения. Следующая мысль разозлила его, - не был ли это расчет, а не просчет, и не начала ли эта женщина с ним извечную игру, сколько же наживок он успел проглотить за эти сутки?

Мобильный тут же зазвонил.

- О, Сонечка!

Тимурханов кивнул журналисту на кабинет, поскольку до конца дня нужно было решить несколько вопросов. Теперь из-за двери доносилось веселое:

- Да о чем ты говоришь? Наверно, какие-то местные разборки. Мы-то раньше уехали… Нет, что ты, что ты! Спасибо, конечно, огромное…

Оздоев слушал не его, он слушал этот голос.

- И-эх, уехать, что ли от вас в солнечный Сантьяго? А то Хамзат на стажировку отправляет,  а мне чавой-то не хочется…

- Еще чего! – Али тоже было весело. – А ну как не вернешься? А какая ста?..

Тимурханов демонстративно захлопнул дверь.

Но голос сына пробился и через нее:

- У Хамзата ку-ку перемкнуло?! Какие восточные танцы? В Грозном, ха! Наши борцы за чистоту веры, знаешь, что с вами сделают?! А мне плевать, что думает Хамзат! Тебе это надо?! Нет, тебе это надо? Ой, а то ты без работы останешься, просто на биржу труда пойдешь!..

Дверь осторожно приотворилась, из нее осторожно выскользнул Бекхан, и так же осторожно прикрыл ее за собой.

- На полтона ниже, пожалста! Я не глу… - донесся обрывок фразы.

Теперь были неразборчивы слова обоих.

- Фигасе! – уважительно сказал молодой парень. - Зря ты, Супьян, за него переживаешь! Если он так Хирду строит…

Женский смех был очень заливистым.

Тимурханов снова попытался сосредоточиться на строчках. В виске начала пульсировать боль.

Дверь снова отворилась.

- …сперва я посоветуюсь с твоей досточтимой матушкой, потом – со своим астрологом, а только затем…

- А мама тут при чем? – страдальчески сказал Али, пропуская даму вперед.

- …а только затем посмотрю на ваш бизнес-план. Благорасположение Ясмины Нурдиновны для меня важнее твоих мифических десяти процентов. Если она не одобрит… - шагала женщина не по-европейски широко.

- Мама не одобрит, если не одобрит отец. Может, прямо к нему обратимся, - сорвался юноша, - пока имеем удовольствие его лицезреть? – Али в ту же секунду понял, что перегнул палку, и так же моментально перестроился на шутливый тон: - Отец, я тут у конкурента кадры переманиваю, поддержи авторитетом!

Секундное замешательство сменилось дружным облегченным смешком.

- Супьян Алиевич, объясните вашему сыну, что платный ролевой клуб в Грозном – дело бесперспективное.

Похоже, Лиза заняла сторону Али, как всегда делала его мать.

- Там будут не только ролевые… Деловые, обучающие игры. Менеджмент среднего звена будем готовить.

- Где ты кадры наберешь?

- Так вот набираю. Не набираются, - развел юноша руками.

Тимурханов с интересом уставился на сына.

Женщина засмеялась и села на подоконник.

- Эх, Тимыч, вот не хлопали бы мы ушами в молодости, тоже сейчас любовались бы таким сокровищем, поражающим своим умом и сообразительностью…

Теймураз подошел и устроился рядом, благо, подоконник был широким.

- Отчего ж ты мне не встретилась в те года вешние[42]… - напел он иронично.

Женщина нагнулась и прошептала ему на ухо что-то такое, от чего Оздоев изменился в лице. Политик снова выругался про себя – какого она дразнит гусей?

Из гостиной донеслись звуки рила.

А потом Тимурханов с удивлением осознал, что Лиза довольно сносно говорит по-чеченски. Женщина кого-то ласково и тихо уговаривала не плакать, не переживать и вообще быть настоящим мужчиной. Наконец она пообещала приехать.

Али прошел в гостиную.

- Нет, я просто не знаю, что делать… - пожаловалась явно расстроенная Пескарёва.

- Бувади?

- Ну…

- Поехали. Сейчас мы его отвлечем и развлечем. Ему просто привыкнуть надо… Отец, я тебе сегодня не нужен? – повысил юноша голос.

Тимурханов промедлил с ответом.

- И что ты ему скажешь?

- Ой, Хирда, у меня такой богатый опыт общения с младшими братцами, хоть завтра могу усатым нянем!

- Усы отрасти сначала… - ласково ответила Лиза.

- А это мысль! – В проеме мелькнула фигура Али, шагнувшего к зеркалу. – Не, не пойдут!

Бекхан глянул на политика и поднялся с краешка стола. Это была хорошая мысль – от явной охраны женщина, насколько Тимурханов успел понять ее характер, отказалась бы, а парень бывал и не в таких переделках.

Наконец в номере стихло.

Оздоев все так же сидел на подоконнике, опустив голову.

- Мил ву и Бувади?[43]

- И к1ант аьхка к1елхьарваькхира цо, юх шен школе д1ааьцца. И к1ант шен бабиц 1аш ву, цуьндела шен бер долш сан везавела цунг и. Верасаллан кхехаташ даккха г1ертш яр и, цунг хьа д1алурвар и...дин гергара нах болш. Баккъалахь, кхузахь Г1алахь чур г1оли ю[44]. – Голос журналиста был очень ровным.

Тимурханов достал из кармана пачку анальгетиков – головная боль набирала обороты, а до сна в самолете оставалось еще четыре часа. И вдруг отбросил выдавленную облатку.

Теймураз медленно поднял голову, и в глазах его читалась издевка.

- Что, и тебе голову задурила? Как она с мужчинами… Просто архетип Великой Матери! Ты хоть, надеюсь, никаких сокровенных тайн ей поведать не успел. Или успел?

Политик выдавил еще одну таблетку и разжевал без воды. В его висок уже просто шурупы ввинчивались.

- Почему ты на ней не женился?

Оздоев легко поднялся с подоконника и повернулся к окну.

- Ты же знаешь эти наши корявые чеченские понты – я не первый, она не… А! – оборвал он себя. – А потом, конечно, ее заело. Походишь, сказала, ноги-то побьешь… Вот, хожу. – Теймураз молчал долго. – Интересно, да? А я не помню ничего! Было – помню, а что было – не помню… Ничего. Яьсса хIума[45], - повторил он на чеченском. – Словно кто-то кнопку «стереть» нажал…

Политик грузно опустился на стул.

- Теймураз, если с нею что-нибудь случится, тебя тоже никто не найдет.

Решение, принятое вчера, он осознал только сегодня.

Его собеседник быстро обернулся, в темно-серых глазах было искреннее удивление.

- Ты что, Хан! Да я раньше сам, лишь бы с нею ничего не случилось!.. - он помотал головой. – Меня бы уже и не было, если бы не она тогда…

Мобильные оповестили о связи одновременно.

Тимурханов прочитал эсемеску от Ризвана, глянул на журналиста. Тот звонок сбросил.

- Усманов… - усмехнулся Теймураз нехорошо. – Неужели попал?.. Что скажем?

- Что мы не будем добиваться его экстрадиции, если он забудет о случившемся инциденте. Хотя навряд ли он увидит ее снова. Как, впрочем, и мы, - и это тоже политик понял только сейчас.

Боль не уходила. А до сна в самолете оставалось еще четыре часа.

- Расскажи лучше, что там с женами Хамзата получилось?

 

Дождь пришел в город вместе с рассветом. Старый город так ждал его, что вздохнули с облегчением даже дома. Капли падали на разогретый асфальт и будто закипали, как масло на сковородке. Пересохшие арыки, с весны наполненные только мягкой пылью, жадно впитывали первые струйки воды, и вскоре мутные ручейки потекли под бурыми от солнца ветками тополей. Белёные стволы тоже жадно впитывали воду.

Ветер трепал занавески из пожелтевшего от времени тюля. Половицы скрипели под шагами грузного старого кота. И дребезжали стекла в рассохшемся буфете – они слышали шум поезда, который заглушало биение ливневого ритма. А дождь вовсю барабанил по крыше маленькой мансарды.

Адылхан закинул руку за голову, второй дотянулся до пачки папирос. Дождь разбудил его своим шорохом, но вставать не хотелось. Бабушка тут же поднялась бы следом – ее сон был чутким избирательно. Она поднималась, едва ее внук спускал ноги на теплый деревянный пол. И начиналось хлопотанье, ворчанье, звяканье посуды, которое не смолкало до самого вечера.

От выкуренной папиросы засосало под ложечкой, и Адыл рискнул пробраться на кухню. Кефир из старенького холодильника, булка из не закрывающейся хлебницы, спелый помидор с подоконника – он разложил всё прямо на клеёнке стола, чтобы не мыть потом посуду. От грохота водопроводного крана бабушка уж точно бы проснулась.

До открытия магазина было еще часа два, а бригадир грузчиков появлялся в подсобке и того позже. Адылхан не собирался опаздывать, но и приходить раньше, чтобы резаться с Кимом и Петькой в карты, он не хотел. Он всегда приходил на работу «с боем курантов», как ржали его напарники.

Оставалось воткнуть в уши плеер и помотаться по городу вместо утренней зарядки.

Футболка сразу прилипла к телу. Вскоре промокли и джинсы. Адыл наконец выдернул из уха кнопку с проводком, и аккуратно упаковав крохотную игрушку в полиэтилен, сунул ее в «кенгурку» на брюхе.

Район новостроек был беспорядочным нагромождением высоток с вычурными крышами, гаражей, панельных девятиэтажек времен хана ПартСъезда, и снова железных ангаров непонятного назначения. Адылхан пробежался по одному из парапетов, подтянулся на руках и залез на крышу гаража, железо которой не остудил уже с час хлеставший ливень. Ноги чуть поехали по скользкой поверхности, и он, балансируя, побежал наверх, к блестящей отвесной лестнице.

Подняться на одних руках Адылхану опять не удалось – в жару потели ладони, а сейчас перекладины были мокрыми по другой причине. Он подтянулся до следующей узкой планки, и все-таки поставил ногу для упора.

- Герой? – донесся снизу насмешливый голос, изрядно пьяненький.

- Последний, - гыкнул другой, совсем бухой.

Адылхан долез до верха «пятерки» и так же, не сбивая дыхания, начал спускаться обратно.

- Не, он этот… как их?.. которые по городским развалинам лазят… экстремалы недоделанные…

- Экстремисты!.. – продолжалась беседа.

Пьяная компания состояла явно не из двух человек. Впрочем, девичий голос был только один.

Именно эта рыженькая конопатая особа заценила его, когда Адылхан спрыгнул на бетонный скат подсобки. Куски ржавой жести давно были содраны для чьих-то нужд, и ноги поехали по разбитой в щебенку крыше.

- Ой, чурка, а ты ничего… - девица обвела по губам язычком, по всем канонам голливудских кинодив.

Свита девицы состояла из пяти парней. Один поигрывал ключами от ослепительно зелёного «пежо», который казался среди окружающего ландшафта миражом.

- Ага, чурек. Обгорелый… - поддакнул второй, державший над девицей зонтик.

Адыл и вправду загорел до пугающей смуглости. После работы он, как и большинство горожан, торчал у фонтанов, а те выбрасывали струи прямо в июльское солнце.

Ситуация развивалась слишком быстро, чтобы он сумел оценить опасность. Адылхан драться не любил, и сейчас бы ушёл от конфликта, если бы не девица в кожаном красном костюмчике «а-ля Зена – королева кого-то там».

- Слышь, хочешь поехать со мной, а? – вызывающий тон сомнений не вызывал.

«Язык всегда опережает твой ум, батыр», - говорила ему в детстве бабушка.

- Таньга нет. За такой красавица платить.

Что речь идёт не о калыме поняла даже девица.

Ударили его сразу без предупреждения, очень ловко, и Адыл понял, что налетел не просто на компашку пьяных бездельников. За добычей охотились, и поймав, не упустили бы.

Теперь главное было – не упасть. Он начал отступать к стене, жалея лишь об одном, что не прихватил плетку, которую брал в ночные вылазки.

От пятерых, даже пьяных, он не отбился бы.

- Эй, зайчики!..

Драка приостановилась на миг, и Адылхан увидел, как притормозила еще одна роскошная машина, из которой высунулась ухоженная рука в перстнях.

- Пятеро на одного как-то не комильфо…

Дальнейшего Адыл не услышал из-за резкого удара в скулу. Об стену он ударился одновременно лопатками и локтем.

Как сквозь шум дождя послышалось:

- А ты, бля, езжай!..

Что случилось потом, Адылхан осознал не сразу. Но трое из его обидчиков подбирали кровавые слюни с асфальта, а высокая белокурая дама, завернув девице руку за спину, приговаривала:

- А тебя, золотко, не учили разве, что гулять по ночам с мальчиками опасно?

- Пусти, сука! – пыталась вывернуться та. – Гнида белобрысая, пусти!

- Стоять!! А то я ей руку сломаю, а вы явно не спецы по оказанию первой помощи…

Двинувшиеся двое замерли.

- А ты, детка, придержи своих цепных псов! Я ведь номерок машины запомню, а там и папуле твоему позвоню. Папа у нас кто? Ясно, большой человек, и ему скандал в печати ни к чему… - Тон дамы был почти увещевающим.

Зеленый «пежо» наконец убрался, и Адыл опустился на корточки у стены.

- А, чёрт, ноготь сломала!..

Женщина достала из аптечки пластырь и бинт, присела рядом с пострадавшим.

- Держи! Герой… Что на пятерых-то полез?

- Они… сами…

- Ага, сами. С усами. Йоду боишься? Правильно, йоду все боятся… Не шипи, не змея, всё равно не поверю… - Она ловко прилепила пластырь крест-накрест. – До свадьбы заживёт. Ладно, бывай, багатур.

Женщина словно не услышала его благодарности. Машина исчезла в потоке дождя.

Адыл еще немножко посидел на корточках, приходя в себя не то от парочки ударов по мозгам, не то от аромата незнакомых духов, оставшихся на его коже.

 

18 октября. 2005. Лозанна. Старые счёты.

Кристель отключила «ноутбук» и начала собираться в клуб, поглядывая на часы. Она все еще была под впечатлением прочитанного. Небольшие посты в этом «Живом Журнале», всегда выбивали ее из привычной жизни дня на три. Обрывки прозы, будто вырванные из блокнота, без начала и без конца, бесхитростные вирши, иногда необычные фотографии – пользователь Герда, а может, Хирда, появился в Сети летом, возникал где-то раз в неделю, на комментарии отвечал крайне редко, а свои, похоже, и вовсе никому не оставлял. Кристель иногда казалось, что странная особа жила в каком-то параллельном мире, куда более совершенном, чем этот – настолько легки и беззаботны были ее посты. Но в «профиле» стояло: «Грозный. Чеченская республика».

Репортажи ВВС из тех краев совершенно не увязывались в голове у Кристель с этими почти воздушными заметками. Пожалуй, последний кусок был самым экспрессивным из полутора десятков постов загадочной Хирды.

Девушка натянула темно-сиреневую юбку в крупную складку – бильярдный клуб «Пирамиды» не допускал к игре членов, одетых не по форме: еще черная блузка, галстучек в тон светлее юбки – и повернулась к шкафу, когда зазвонил телефон.

- Я заеду за тобой, - весело пообещала девушка.

Ее новая подружка Сара тоже была отчаянной бильярдисткой, они и познакомились в клубе, еще в конце августа. Попутно Кристель совершенствовала свой русский, - в последние годы было модно вспоминать русские корни. Сара проходила по статусу беженки, занималась на специальных курсах офис-менеджера и собиралась впоследствии поступать в юридический. Как и Кристель, провалившая в этом году экзамен. Если бы не рента от какого-то из умерших дядюшек, выпускнице закрытого пансиона пришлось самой бы идти на курсы, только за них вряд ли платило бы государство.

Мокик девушки – расписанный кавайными зверушками из любимых сериалов - остановился у дешевого кемпинга, где ее подружка снимала комнату на двоих с соседкой не то из Молдовы, не то из Грузии.

Сара уже стояла на крыльце – тоже одетая по форме, только тёмные волосы перехватывала почти такая же темная, а потому почти незаметная, широкая лента. Она устроилась на заднем сиденье и крепко прихватила Кристель за талию. Иногда девушке казалось, что они сами – как два анимэшных персонажа, лихие подружки, оторви-головы, которым все «ни почем».

Улочки Лозанны уже золотились осенней листвой. Небо отражалось в озере, и город сиял голубизной. Бежевые дома с темно-зелеными окнами, обычно нагнетавшие тоску в пасмурные дни, сегодня казались приятной экзотикой для туристов.

Сотовый завибрировал на поясе, когда они подъезжали к клубу. Кристель не сбавила скорости, но телефон тоже сдаваться не собирался. Пришлось подъехать к обочине и поставить ногу в изящном ботиночке на парапет – воображение нарисовало девушке ее саму в антураже киберпанковского сюжета.

Но звонок был самым наискучнейшим.

- Сейчас? Сейчас я не могу. А зачем? Ну не могу я сейчас… У меня партия решающая в клубе! – Объяснения ей самой показались неубедительными.

- Какие-то проблемы? – Сара давно отпустила руки.

- А, надо поставить еще пару подписей. С дядюшкиным наследством, как это по-русски… вола…

- Волокита.

Ее подруга спрыгнула на «анилиново»-зеленый газончик, где лежали редкие красноватые листья вяза.

- Ты в клуб? – тоскливо спросила Кристель.

Сара сделала пируэт, - черная лакированная сумочка ракетой описала широкий круг – и, подбоченившись, уперлась рукой в ствол дерева. Кристель и эта поза напомнила о любимом сериале. Несмотря на то, что подруга была старше ее года на три, в анимэ она влюбилась сразу, смотрела все подряд, иногда только кривя губы на особо откровенные сцены.

- А можно с тобой? Интересно посмотреть, как и что там… Пригодится, - ответила Сара рассудительно. – А потом пора проучить старину Фреда, пусть подождет лишний часок.

Кристель взвизгнула от радости, словно какой-нибудь тинейджер.

- Конечно, можно! Это недалеко, через квартал! За полчаса управимся!

Мокик вырулил на брусчатку, и легкая тряска вернула девушку в мир реальности.

Офис адвокатской коллегии располагался на восьмом этаже, из огромного окна были видны красновато-кирпичные крыши исторического центра, а за ними – синие горы. Интерьер выглядел по-японски строгим – овальный стол, тонкая пластина монитора на нем, стойка с органайзерами, два мягких кресла для посетителей.

- Mademoiselle Vogelbaum[46]? – рыжеволосый адвокат почему-то обратился к ее подруге. Но Сара покачала головой и отступила на шаг.

- What am I to sign?[47]вздернула нос Кристель. Ей хотелось сесть на валик кресла и покачать ногой.

- A mere trifle! You will declare some documents off. For a good compensation, of course. Your uncle used to be a member of a gambling club and a keeper of bills of debt. It’s a ticklish matter, you know. The club wants to get them back for a reasonable reward[48].

- Why haven’t they remembered this for three years until now ?[49] – тон у Сары был очень прокурорский. Она давно уже была в курсе всех дел подруги.

- Inspection[50], - непонятно ответил адвокат.

Кристель залюбовалась его открытой улыбкой.

- Ok, where should I sign?[51]

- As a matter of fact, you have to get those documents. They are kept in the monsieur Vogelbaum’s private safe. The bank will refuse to deal with anyone but his heiress [52].– Подкупала не только улыбка адвоката, но и легкие пряди волос, падавшие на его виски. Весь он был какой-то стабильный.

- No problem. Lets go?[53]

Адвокат искоса глянул на Сару, которая решительно шагнула вслед за подругой в лифт, но промолчал.

Все банковские процедуры были невероятно нудными. Кристель подписывала бумаги одну за другой, уже перестав вникать в их смысл, ее документы и подписи сверяли снова и снова. Время тянулось, в клуб они безнадежно опаздывали. Сара же не проявляла и признаков нетерпения.

Наконец девушки вручили старомодный саквояж, а представитель карточного клуба, немолодой пузатый дядечка в дорогом костюме, тут же выписал чек на приличную сумму – видимо, долговые расписки представляли собой немало интересного.

Все вышли на свежий воздух.

- We are appreciate this so greatly, madam, so greatly…[54] - не переставал твердить толстячок, то и дело утирая шею бумажным платком.

Кристель вручила ему саквояж, засунула чек в кармашек блузки, предвкушая грядущую вечеринку на внезапно привалившие деньги, и повернулась к длинной лестнице.

И услышала за спиной негромкий хлопок.

- Hands up![55]

Она не сразу поняла, что это был голос Сары.

Все последующее тоже показалось Кристель сценой из какого-то японского боевика. Нелепая поза упавшего ничком на ступеньки адвоката, красная лужица жидкости, медленно подкатывающаяся к смятому пластиковому стаканчику, поздние левкои на клумбе. И ее подруга с крохотным пистолетом в руках.

Это была не Сара. Девушке хотелось зажмуриться, чтобы больше никогда не видеть ее лица, на застывшей восковой маске не были живыми даже глаза. Это была убивающая машина – беспощадная и бесчувственная.

Толстячок прижимал саквояж к груди, словно последнее достояние. Солнце высвечивало капли пота под его носом.

- Руки!

Саквояж наконец брякнулся на гранитную ступеньку.

- Ты?.. Ты!

- Идиотка! Они тебя убить хотели! И меня заодно…

Сара ногой пнула лежащее тело, из-под светло-серого пиджака показалась вороненая трубка.

- Give this up![56]

Еще один хлопок был таким же негромким. Но толстячок сперва рухнул на колени, а потом упал спиной навзничь. Сара почти одновременно бросила пистолетик в сумочку, подхватила саквояж и поймала за руку Кристель. И они побежали, петляя по лабиринтам улочек.

Издалека донеслась полицейская сирена.

Наконец Сара остановилась возле озерца с лебедями, протерла краем юбки оружие и выкинула его в воду.

- Вляпалась!.. – сказала она по-русски, и что-то добавила на незнакомом языке. – Что там?

Замочек саквояжа никак не расстегивался, и Кристель пришлось его сломать с неожиданной для самой себя силой.

- Схемы какие-то, рисунки…

- Понятно, что не долговые расписки, Так, домой возвращаться нельзя.

- Почему? – вскинулась Кристель. – Мы все объясним полиции, и…

- И к тебе приставят охрану, как к «ценному свидетелю»? Навряд ли. - Сара снова стала непохожей ни на привычную подружку, ни на недавнее жуткое видение. Она будто постарела лет на десять.

- Ты о чем?..

- А потом ночью придут эти. И чик-чик тебя по горлышку! – жест был красноречивым.

Кристель передернуло.

А Сара уже деловито искала в базе номер.

- Хамзат?

Диалог был коротким, но на слове «иншалла» в голове у девушки вдруг сложились все паззлы. И особая диета Сары, и ее неприятие алкоголя, и…

- Ты – исламская террористка! – выпалила она.

- Какая догадливая девочка, - тон подруги был усталым.

- Ты… ты… чего ты хочешь?! – Кристель прижала к груди саквояж.

- Для начала спасти твою шкуру. И свою заодно… - сотик пропел пару тактов. – Алло? Баркал, мар.[57] – После этого Сара выдрала сим-карту и выкинула ее вслед за пистолетом. – Пошли.

- А кто это?

- Муж.

- Ты замужем?!

- Была… - подруга вызвала из автомата такси. – Сейчас поедем к нашим, а там разберемся. Не переживай. Хамзат всегда что-нибудь придумает.

- К вашим? – Кристель все еще судорожно сжимала саквояж.

- Ой, успокойся ты! – Сара на миг стала прежней, с той же нетающей в карих глазах печальной улыбкой.

Такси притормозило возле указанного подъезда дома напротив.

- Только теперь зови меня Заремой, хорошо?

- А ты меня… - Кристель отчаянно захотелось вернуться назад, всего на два часа назад, где они порой называли себя именами любимых героинь. - …Марией. Так маму звали.

- Я помню… Мириам.

 

16 декабря. 2004. Чечня. Мужские игрушки.

Хамзат потрогал корочку наста – та была даже на ощупь не такой колючей. Неожиданная оттепель обещала затруднить путь, и он решил вечером сделать большой привал. Отряду давно пора было хотя бы выспаться. Охота шла вторую неделю, и они, как голодные волки, переходили от одной брошенной лёжки к другой. Вот и сейчас парни разбирали схрон, тщательно прикрытый лапником и слежавшейся листвой. Под снежным покровом его и вовсе не было видно, но Леча находил такие интуитивно, просто останавливался среди белой пустоши и говорил: «Я бы прятал здесь». И ни разу не ошибался.

- Герат, к1ентий дерриге а схьалецна. Цаьрга ала мегар ду[58].

 «Этими» в отряде, не сговариваясь, называли федеральные войска. После того, как отряд пополнял боекомплект и продпаек, схроны сдавались «официальным властям». Чаще всего первой успевала «чеченская народная милиция» и, тоже пополнив боекомплект, торжественно предъявляла СМИ три оставшиеся берданки.

Оттепель чувствовалась даже в теплом северном ветре – на равнину никак не могла прийти зима.

- Погода пляшет… - заметил Воронок. Он стоял поодаль, не интересуясь новенькими УЗИ. – Зима-то будет?

- А куда она денется? Вот вернемся домой, и по закону подлости…

- Х1ара ц1а мичахь ду?[59]

Хамзат промолчал в ответ.

Казбек по рации оттарабанил координаты схрона, и отряд поднялся, мелкими группами уходя выше – в горы, к холодам.

В сумерках уже они нашли укромную лощину, и отряд собрался снова, на долгожданный привал. Костерки не дымили, в котелках бурлил гречневый или рисовый продел с тушенкой. Сухой паек в виде галет с шоколадками донял и Хамзата.

Ощущение пришло так внезапно, что Эльмирзоев вздрогнул – она исчезла, эта слежка, которая с лета смотрела в спину, словно прицеленный дротик. Словно «Система» - как называла ее Лизка, - сняла своих невидимых филеров и перебросила их на более важный объект. Он чуть не потянулся за телефоном спросить: «Как там у вас?», но рука нашла только рукоятку ножа.

Хамзат помотал головой и поднялся. Ракитовые кусты занесло снегом, и белые шапки скрывали его от отряда. Он снова прислушался к себе, но и сердце соглашалось – всё, можно было попетлять еще пару дней по лесам и возвращаться. Они перестали представлять интерес для незримой машины, как, впрочем, и объект их охоты. Зверь был обречен - и теперь просто бегал от капкана к капкану, пытаясь протянуть время. Оставалось объяснить это парням.

Темнота наступила сразу. И, шагнув из-за кустов, Хамзат снова не удержал сердца. На его месте у костра сидел чужой, в мятом пуховике поверх грязного полосатого халата – по виду совершенный оборванец. Если бы не белоснежная чалма, она казалась бы нелепой – на ком-то другом. Чужак сидел на корточках, по местному, и что-то тихо втолковывал Казбеку, самому молодому в отряде.

Остальные сидели у других костров, занимаясь своими делами, будто так и надо, будто они не…

- Гой хьуна?– повернулся старик к Хамзату. – Иза-м дик ду. Ц1а д1аг1о. Зуда собар деш ю.[60]

- Хьалха дуьйна собар деш яц…[61] - словно эхом ответил тот и удивился, не услышав своего голоса.

Улыбка показалась бы Хамзату отеческой, если бы он помнил ее – улыбку отца.

- …собар деш ю, к1ант а собар деш ву, доьзал собар деш бу. Тхоьца охьахаа ахь, к1ант[62], - старик говорил по-чеченски чисто, но непривычно слуху.

Хамзат присел на корточки.

Казбек вбухал в чай чуть ли не полбанки сгущенки и протянул гостю. Тот не отказался, и прихлебывал шумно, не стесняясь.

Из аккуратно положенной сумки высовывался краешек старинной книги.

- Я посмотрю? – быстро потянулся Эльмирзоев.

Старик оказался проворнее.

- Незачем. Будущее знать не каждому по силам.

Пелена словно упала с глаз:

- Ахь х1у дуьцур ду тхоьга, устаз?[63]

Дервиш спрятал в сумку еще одну, целую, банку сгущенки и снова посмотрел на Хамзата.

- Зудаберашках къахета. Ч1ог1а къахета зудаберашках. Сонта ма бу зудабераш-м.[64]

- Муьлш зудабераш?[65]

- Дела реза хуьлда шуна, к1ентий, йовхонна, яах1умманна, - гость поднялся легко. – Со д1авог1у.[66]

Переспрашивать духу не хватило. Эльмирзоев только долго смотрел, как тает в темноте светлая куртка, превращаясь в белое сияющее одеяние – даже глаза зарезало.

Казбек уставился в огонь, пляшущий на мшистых сучьях, не слыша, как его зовут к ужину. Потом он встал, бросил в снег новенький автомат, которому так радовался недавно, и пошел к деревьям.

- Хьо мича вог1уш ву?[67] – окликнул его кто-то.

- Ц1а. Сан т1ом чекхбелла аьлла соьга.[68]

Переспрашивать его почему-то никто не стал.

У Хамзата вдруг защемило сердце.

Тело Казбека нашли утром – пуля прошла не навылет, камуфляжная ткань на спине покрылось корочкой крови. Но на лице парня была счастливая улыбка, словно он не успел осознать свою смерть.

По едва уловимому следу отряд сорвался в погоню, как бешеные волки.

Когда окончится война,

И мальчик выбежит за хлебом,

Земли коснется тишина,

Непостижимая, как небо[69].

 

В тот же вечер. Москва.

Из окон ресторана открывалась залитая вечерними огнями панорама Москвы. Но из-за летящего густого снега огоньки вспыхивали беспорядочно, словно сигнализируя об аварии беспилотного космического корабля. Мелкие белые крупинки пытались приклеиться к широким стеклам, но ссыпались вниз в безостановочной метельной карусели.

Столики в известном ресторане отстояли друг от друга ровно настолько, чтобы не слышны были разговоры соседей, точнее, чтобы слова терялись в тихом гуле голосов, стуке вилок о тарелки и ненавязчивом мурлыканье блюза. Тем не менее, за столом можно было разговаривать, не напрягая связок. Политик внимательно слушал своего собеседника. Ресторанный шум не мешал тому выкладывать аргумент за аргументом, одновременно так же размеренно вскрывая ножом створки мидий, плавающих в «фирменном» лимонном соусе. И аргументы, и движения ножа были остро отточенными, проверенными временем.

- …и, думаю, на этом месте вы тоже надолго не задержитесь. Это сейчас оно вам представляется желанным, скорее, даже не в силу своей недоступности, а из-за давних неизжитых амбиций, вы уж позволите мне быть с вами откровенным, - глоток минералки, которую давно покинули серебристые пузырьки, прервал на миг плавную речь. - А вот посидите в этом кресле годика три-четыре, Бислан Алиевич, и вам откроются новые горизонты… и не такие уж недостижимые, смею уверить.

Его визави говорил по-русски превосходно, даже с мягким московским говорком. И, похоже, его не волновало, что пресловутое кресло уже полгода как занято, и его владельцу казалось, что надолго. Судя по ровному тону м-ра Скотта зря казалось…

Тимурханов же следил, чтобы широкая доброжелательная улыбка не сходила с его лица. Он с удовольствием сыграл бы и обычную свою роль – простоватого в сущности сельского парня, - но чутьем ощущал, что тут номер может не пройти. Всё же он попробовал «не понять».

- «Бритиш петролиум» так заинтересован в нашей нефти? – «непонимание» на всякий случай было прикрыто ноткой язвительности.

- Скорее, ваши чеченские друзья заинтересованы в многомиллионных, подчеркиваю, инвестициях… - по лицу собеседника трудно было догадаться, прошел номер или нет. – А нам… - м-р Скотт интонационно отделил этих «нас» от известной нефтекомпании, - нам было бы спокойнее сознавать, что ситуацию в этом сложнейшем регионе держит под контролем человек вашего толка, разумный, практичный, приверженец европейских демократических традиций, а так же мира и стабильности. Наш человек…

Это «не понять» было сложно.

- У меня шаткое положение в республике…

- О, немножко ваших денег, множко наших денег… - Смех был почти искренним.

И Бислан решил расхохотаться в ответ.

- Нас волнует нарастание про-исламских настроений в республике. Хотелось бы чего-то более уравновешенного, лояльного к Евросоюзу…

М-р Скотт разговаривал с ним уже не как с известным, но опальным политиком, а как с членом своего клуба, подчеркнуто откровенно – какие экивоки могут быть между своими.

Горка пустых раковин росла.

Снег летел в окна с назойливостью осенних мух.

- Вы, кстати, очень удачно выбрали партию, Бислан Алиевич, При всей ее неоднозначности этот запасной туз Кремля при правильной раскрутке…

Красная пелена внезапно встала перед глазами Тимурханова. Его визави не особо скрывал и ниточки, за которые собирался дергать новую марионетку – да уж, какие тут экивоки. Но политик заставил себя рассмеяться очередной шутке м-ра Скотта громко, от души, как он это всегда умел.

Наконец англичанин знаком велел подать счет.

Вышколенный официант появился чуть ли не через миг, подавая черный бархатный прямоугольничек с сиротливой бумажкой.

- Разрешите? – Тимурханов протянул руку к счету, как радушный хозяин. Это и было знаком. Из-за спины м-ра Скотта появился Дамир с бумагами в полураскрытой папке, как было условлено. Он не мог не привлечь внимание не менее известного шпиона. На что, собственно, Бислан и рассчитывал.

Не то, чтобы м-р Скотт не замечал сидящих наискосок парней, да и форма официанта не могла скрыть службистской выправки. Но шпион просто не понял – откуда именно ждать удара. Подвоха он ожидал явно не с той стороны...

Когда политик вложил поверх счета розовые банкноты, всё было закончено.

М-р Скотт запоздало вздрогнул, ощутив укол в шею, и через миг тело его обмякло. Дамир уставился на того недоуменно, потом взглянул на шефа и – вдруг понял. В тёмных глазах мелькнуло не то сожаление, не то брезгливость.

Официант тем временем вызвал «скорую», которая тоже не заставила себя ожидать. Через пару минут, излишне быстро, два санитара под руки вывели перепившего посетителя. Ресторанная публика взирала на это равнодушно. Вскоре «карета неотложки» скрылась в московской метели, направляясь отнюдь не к ближайшей поликлинике.

- Служба, - весело развел руками Тимурханов. – Это снотворное, через пару часов очнётся…

Дамир пожал плечами, аккуратно положил папку с документами, взял бумажную салфетку и черкнул пару строк. Бислан рассчитал и эту потерю – ему ничего не оставалось, кроме как подмахнуть заявление об уходе «по собственному…» Но удачно сыгранная «трехходовка» того стоила. Даже оборванных связей с многими другими. Он не мог не использовать парня вслепую – игра началась еще летом, и это была всего лишь очередная пешка.

Тимурханову оставалось только набрать еще один номер, чтобы «трехходовка» превратилась в более сложную партию.

 

На следующий день. Чечня.

Настоящего боя не было. Леча снял часового бесшумно – тот не ожидал нападения тут, в полста километрах от ближайшего блокпоста. Уже вторую зиму «прятавшиеся в горах» особо и не прятались, узнавая о рейдах различных спецслужб загодя, по своим каналам. И кто бы ждал появления третьей силы в привычном раскладе? На зимней базе и не ждали.

Тело в новенькой камуфляжной форме аккуратно легло на молодые осинки. Хамзат мимолетно удивился их виду – с не осыпавшейся листвой. Остальное было делом пары гранат и пулеметной очереди.

Блиндажи тоже были почти не замаскированы – так, натянуты белые полосы ткани от взгляда случайного вертолетчика. Да и что тут было делать вертолетам?

Парни стащили к ближайшему блиндажу четыре изуродованных взрывами трупа.

- Малх чубузарна хьалха д1аволла оьшу,[70] - коротко распорядился Эльмирзоев.

- Ваххабитов этих?.. – Анзор врагов за истинных мусульман не считал, так ему было легче.

Его люди без лишних разговоров начали долбить ножами и лопатками мерзлую землю. Тимурхановцы разбрелись в поисках еды и оружия – из второго блиндажа выволокли мешки с продпайком, почему-то красные, как подарки от Деда Мороза.

Через час начало бы смеркаться, поэтому Хамзат сам начал заворачивать тела в белую ткань за неимением овечьей кошмы. Чувство, что надо, надо торопиться – но куда? – нарастало внутри всё сильнее, оно не было похоже на привычное ощущение опасности. Он просто не успевал, катастрофически не успевал…

- В схрон покидать и землей забросать, - перебил его мысли Леча.

Эльмирзоев только головой покачал. Не звук даже, какой-то шорох на краю сознания наконец пробился к нему. Он резко выпрямился, рука автоматически передернула затвор. А ему-то казалось, что он вытравил это знание из мозга будто серной кислотой.

- Аравала![71]

- Цхьа а вацара цигахь, Нох Пайхамарор![72] – воскликнул Воронок.

Хамзат дал очередь поверх блиндажа.

- Аравала!

- А на фига? – ответил голос по-русски, хотя явно принадлежал чеченке. – Развлекаться? Так мы и здесь не скучаем!

- Кьямал дац, - швырнул нож в землю Леча. – Шахидки! Их только не хватало!

Хамзат краем зрения увидел, как парни инстинктивно перегруппировались за блиндажи, хотя волна взрыва разнесла бы и эти непрочные, наспех сложенные из бревен, строения.

- Арабовлаю… Куьг тухур бац,[73] - устало и без надежды сказал он.

- Кто бы меня тронул, с пальцами бы попрощался! – в голосе было больше отчаяния, нежели страха. – И не только!

Леча показал глазами на гранату – бросить ее в блиндаж и отскочить он бы успел.

Но Хамзат медлил, сам не зная почему.

- Маса ду шу?..[74] – он тянул время.

- Боитесь, на всех не хватит? – с усмешкой отозвались из темного проема, всё так же по-русски.

- Кхоччуш хьераялла?...[75] – растерялся даже он.

- А что, аяты читать будем на пару, да?

Анзор невольно хмыкнул.

- Юморная…

- Зудаберашках къахета, кхоччуш сонтарш бу…[76] - отозвался сзади Майрбек, самый старый из них – из «тимурхановцев».

Эльмирзоев не сразу вспомнил, где уже слышал это «жалко девочек», а когда вспомнил – в глазах потемнело. Рука сама отбросила автомат, он шагнул к проему блиндажа.

- Выходи, поговорим. Ну чего тебе бояться? – перешел он тоже на русский. – Одно мановение руки – и нас нет! - Подозрения у него были самые наихудшие.

И они оправдались.

Девчонке было лет семнадцать на вид – хиджаб по-арабски открывал только миловидное лицо и кисти рук. В руках были стиснуты два проводка, стиснуты так, словно она не могла справиться с дрожью пальцев.

- Вышла. Говори. – Глаза были не детские… не человеческие…

- Вот что, снимай твой пояс безопасности, и уходите на все четыре стороны. – Хамзат все еще пытался увильнуть от очередного поворота своей судьбы. – Или не снимай. Только уходите.

- Сдаст, - процедил Леча. – До своих доберется, и сдаст. Не оторвемся.

- Не сдам, - спокойно пообещала девчонка. – Я вас сама порешу. Здесь. Мне терять нечего.

Из набежавшей тучки вдруг посыпался снежок. Этот миг так и запомнился Хамзату навсегда: серый день, белые точки вокруг, обкусанные ногти, и почти единственным ярким пятном – два проводка, зеленый и красный.

- Тебе нечего. А сестрам твоим? За их жизнь ты тоже решаешь? – попытался он пресечь в корне женскую истерику.

- А на фига им такая жизнь? Куда нам теперь, ты подумал? – а она и не собиралась впадать в истерику. Девчонка просто хладнокровно прикидывала, как вывести своих. Без потерь.

Хамзат присел на корточки и устало выдохнул.

Лиза так смешно называла их – «наши». Они узнавали друг друга с первой фразы. С ним и разговаривали-то потому, что опознали своего, на каком-то подсознательном уровне.

- Ну что ж ты так? – сказал Хамзат почти весело. – Глаза отводить научилась, а тут сдалась. «Куда теперь, куда теперь?» Да хоть на кудыкину гору! – фразочка была Лизкина. – Или с нами, а там разберемся.

Она не поверила.

- К мулле поведешь?

- Что?.. – не понял Эльмирзоев.

- А то меня уже три раза водили! – с вызовом ответила девица. – А потом – пиф-паф! – и опять свободна…

- Давай о твоей личной жизни – в другой раз! – рявкнул он на нее, почти как на своих учеников. – Нам уходить надо, а ты тут – то да сё…

- Так и уходите. А мы этих сами похороним.

- Рехнулась? – Эльмирзоев все больше входил в менторский тон. – Вас перережут сразу, если живыми рядом с ним найдут!

Эта здравая мысль, похоже, не посещала юную голову. У девчонки даже губы задрожали.

- Так, давайте выходите… Как тебя зовут-то? – вот тут он сыграл на опережение.

- Зарема…

- А меня Хамзат. Зарема, так выводи своих и помогайте копать, - и командир отряда улыбнулся открыто.

- Там воронка от взрыва есть… глубокая… - растерялась она окончательно.

- Молодец, правильно мыслишь, показывай!

К счастью, чеченского в ней пока было больше. Едва мужчина взял на себя ответственность за ее судьбу, девчонка сразу стала послушной и кроткой. Хамзат сам снял с нее пояс.

Ее «сестер» было пятеро, - и пятая, Зарема, была едва ли не самой старшей. Они щурились на свет, похожие, скорее, на овечек, чем…

- Д1абовла оьшу![77] – сказал кто-то сзади.

- Уходите. Я кого держу? – он напомнил, кто главный волк в этой стае.

Молитва была настолько краткой, насколько позволяли приличия. Снежок тут же начал прикрывать бурую землю, словно затягивая рану белой повязкой.

- Куда ты их теперь? – тихо спросил Анзор, когда отряд двинулся назад по распадку.

- На курсы повышения квалификации, - огрызнулся Эльмирзоев. Он решил уводить отряд как можно быстрее к родному селу. И гнал людей всю ночь, криками и угрозами заставляя не упасть по дороге отстающих девчонок. На уговоры сил у него уже не было.

И в этой хрупкой тишине

Бог имена и судьбы свяжет,

Замрут созвездья в вышине

И чей - то голос тихо скажет:

 

Мама, я вернулся домой,

Мама, я вернулся живой.

Бог обещал нам простить все сполна!

Когда окончится война,

Когда окончится война.

 

- Мунафикаш дуьзна ц1а схьабалийра!..[78] – шипенье его сводной сестры Анжелы было громче шипенья курдючного сала на сковороде.

Хамзат снова пожалел, что родной «Юрт» оказался на их пути и стал такой замечательной приманкой. Стены отчего дома его и в юности-то не грели… А после смерти отца он и вовсе забыл сюда дорогу.

Мачеха молча собирала на стол. Старшим мужчиной в семье Эльмирзоевых формально считался он, Хамзат, и кого он там привел в дом – обсуждению не подлежало. Только губы были подозрительно плотно сжаты.

После короткого, совсем недостаточного, утреннего сна сознание то уплывало из-под контроля, то, наоборот, становилось ослепительно ясным.

С тимурхановцами они расстались, «без обид и сожалений», не доходя до села, заодно запутали следы. Поход измотал всех – особенное угнетало разочарование из-за недостигнутой цели. С теми ушла и одна из «подопечных» Заремы. В отряде обнаружился ее двоюродный дядька – за время двух войн люди привыкли и не к таким чудесам. Закалки тот был самой советской – всю жизнь проработал «на Северах», - клялся и божился, что увезет племянницу в Надым работать крановщицей. Почему именно крановщицей у Эльмирзоева не было желания выяснять. Ему хватило кивка Заремы – в конце концов, это были не «его» люди. Так и получилось, что в село он привел двенадцать человек, «включая женщин и детей».

У младшего брата Ахмада глаза горели – вместо уроков можно было крутиться около Анзора, который разбирал автомат.

- Что не спишь?

- Перегорел…

В гостевую выглянула младшая сестра Лилька, на нее тут же шикнули с женской половины. Хамзат привычно стиснул зубы – ему опять не хватало воздуха в вековой затхлости этого дома. Призраки прошлого с ухмылкой выглядывали из-за ковров, шушукались, маскируясь под скрипы старой лестницы. Он шагнул тогда с порога, как с обрыва – в неизвестность, за опьяняющей свободой, за героическими речами, за своим…

Он стремительно вышел во двор, будто и вправду боялся задохнуться.

Куры выбрались через дырку в «рябице» с хоздвора и копались среди сухих стеблей левкоев.

Хамзат поежился и без надежды набрал номер. Он не надеялся даже на зуммер соединения – какие тут ретрансляторы… Но чудо произошло.

Далекий северный город отозвался длинными гудками.

- Гутен таг, май либе фройндин![79]

- Хамзатище!!! Привет! – ему явно были рады. – Ты там живой, не ранетый?!

- Нет, - улыбнулся он.

- Вот и слава богу! А я уже тут такой втык Тимурханову устроила!..

- Втык? Тимурханову? Это ты можешь! – открыто захохотал мужчина.

- Ты уже в Городе? – Лиза давно не говорила «в Грозном».

- Нет. Я по делу звоню, посоветоваться.

- Вай-вай-алелай! - эта фраза прозвучала у нее совсем не по-чеченски. – Ну давай, советуйся!

Он, боясь, что связь в любую секунду оборвется, начал перебивать сам себя. Но Лиза поняла.

- Четверо, говоришь? Многовато для гарема…

- Зарема пятая.

- Ну с ней-то проще…

Ему так не казалось.

- А вот куда этих барышень пристраивать – сходу даже и не соображу!

Связь зашумела. И Хамзат испугался снова:

- Быстрей думай!

- Не блох ловлю, погоди… - непонятно ответила она. – Слушай, а если… Ты читал в «Поиске» статью про ферганскую школу?

- Я не читаю ваш журнал, - оборвал мужчина.

- Вот и зря, батенька. Там у них что-то вроде православной гимназии…

- Чего-о?

- Ну то ись, с мусульманским уклоном, конечно, - засмеялась Лиза. – Просто к религиозному обучению еще и десятилетка обычная прилагается. Понимаешь, ее как бы «наши» держат – плохому точно твоих девиц не научат. И у них не такая резкая смена в сознании будет.

- Поздновато им в школу…

- Учиться, как завещал великий Ленин, никогда не поздно.

Хамзат хохотнул. И многодневный поход, и двухъярусный дом за спиной со всем его прошлым показались вдруг мороком, смытым сейчас далеким женским голосом. А он чуть было не поверил, что это настоящая жизнь.

- Зарема эта твоя, понятное, не поедет…

- Что там за шум? – он наконец понял, что это не помехи связи.

- Дождь идет…

И словно кто-то перерезал тонкую нить. Сотовый замолчал намертво.

Чужой взгляд он почувствовал затылком. Зарема стояла на лестнице, которая вела к открытой мансарде.

- Зудчуьнга туьхийра?[80]

Ему не понравился ее тон, и Хамзат ответил неожиданно для себя:

- Другу.

Он помолчал.

- Ну что, в Узбекистан учиться поедешь? Исламская женская школа там…

- Вот где у меня ваш ислам! – она повернулась и зашла в дом.

 

Он подоспел к самому разгару скандала. Анжела сжимала рукоять сковородки будто саблю. И примечательное слово уже прозвучало в воздухе.

- Джуляб!..

Глаза Заремы сразу потеряли всякую осмысленность – как тумблер переключили, превращающий человека в машину. Хамзату ничего не оставалось, как влепить сестре затрещину, чтобы, отлетев, та оказалась «вне зоны доступа» шахидки. На эту он просто рыкнул:

- Хьайнашка д1аяла! [81]

Его возглас слился с Анжелиным:

- Нэна!..[82]

Когда пожилая женщина вбежала в кухню, Зарема пришла в себя и почти испуганно ускользнула во вторую дверь.

- Йо1?..[83] – мачеха замешкалась, словно не понимая, что ей делать.

- Хабарш дийца дукх йолаелла![84] – бросил Эльмирзоев, намереваясь выйти. И вдруг из детства, из тщательно забытого детства, всплыла она, именно эта фраза.

…Его мать в углу гостевой комнаты, отец в парадном пиджаке и он сам, едва ли понимающий, что происходит… Он так и не знал, куда тогда исчезла мать, «бросила семью», - как осуждающе шептались про нее в селе.

Хамзат протянул сестре руку.

- Хьалаг1атта![85]

Женщины, как водится, приняли это за слабину. И мачеха запричитала – полушепотом, - жалуясь на тяжелую жизнь: вот и сестра который год замуж выйти не может, а теперь и вовсе ославят, скажут ведь, вон кого в доме привел… Пресловутое выражение не прозвучало, но подразумевалось.

- Невесту привел, сестер ее привел, братьев своих привел, с которыми кровь проливал. Еще вопросы есть? – последняя фраза была по-русски.

Вопросов не воспоследовало. Но Анжела, поднимаясь, крепко вцепилась в его руку. Хамзат прикинул, сколько же ей лет – двадцать семь, и впрямь засиделась… вроде, и на вид была… самая обычная была его сестра на вид…

Чем жила семья – он понятия не имел, и не хотел иметь, просто отсылал в село часть денег, когда те, естественно, были.

- И почему ты не замужем? Женихов нет?

- Переборчива очень, - мачеха приготовилась жаловаться.

- Переборчива – это правильно. Нам кто попало в семье не нужен. Пойдем! – Хамзат подтолкнул сестру к открытой веранде. – Обсудим сложившуюся политическую ситуацию…

Анжелка вдруг хихикнула, и это внушило ему некоторый оптимизм.

На веранде Эльмирзоев оперся на перила и долго смотрел во двор. Вопрос был деликатный, и он не знал, как к нему подступиться.

- Я так понимаю, мунафиков тебе не надо?

Сестра пожала плечами – религиозный фанатизм явно в ней подостыл. Едва зайдя в дом, на Анжелу с интересом взглянули двое. Но Анзор был младше его сестры лет на пять, а к Лече, как к жениху, не лежало сердце у него самого.

Анзор-то и выскочил на веранду. И замер, словно забыл, за чем шел…

Взгляды были настолько мимолетны, что не будь сейчас Хамзат настроен на особую, едва уловимую волну, и не заметил бы ничего, совсем не заметил.

- Что тебе?

- Ты занят? Я потом…

И как не было его. Хамзат сдул щеки – предстояла пара сложных разговоров, и совсем неприятный, с Заремой. «Уйти, что ли, в горы от вас?» - хмыкала в таких случаях Лизка.

- Хороший парень. Молодой только…

Анжела вскинула ресницы, чуть заметно вздохнула.

- Ладно, до весны доживем, а там уже и о свадьбе будем думать… - Эльмирзоев похлопал сестру по плечу. – Всё устроится.

 

- Ахмад где учится? – спросил он у мачехи после раннего ужина.

- Как школу разбомбили, так никто нигде не учится. Младших только у себя Амина учит.

Школа, которая благополучно пережила и первую чеченскую, и междувластие, во вторую была разбита почти до основания. Деревянные перекрытия обгорелыми обломками торчали на окраине села.

- Уже три раза средства выделяли, только где они? Зато начальник райсовета свадьбу дочери какую сыграл – кортеж в десять машин…

- И мы сыграем, - мимолетно успокоил женщину Хамзат. – А брата я с собой в Город возьму. Пусть с моим учится. По хозяйству наймешь кого-нибудь. Я денег пришлю.

Весомое «мужское слово» было сказано правильным тоном – абсолютно безаппеляционным. И мачеха как-то очень покорно кивнула, не смея спорить со старшим мужчиной в семье. Она и отцу никогда не прекословила – так, занималась мелким саботажем.

«А мать спорила…» - воспоминания детства накрыли его с головой.

- Зарему с остальными накормили?

Женщина снова закивала мелко-мелко.

- А говорили, ты на русской собираешься жениться?..

- Нет, - коротко ответил он. – У нас просто совместное предприятие.

Это было «можно», и мачеха просветлела лицом, хотела спросить еще что-то, и осеклась под его взглядом.

«А вот возьмем и махнем с Лизаветой в Дублин, на январские… Так ведь и не видели толком, - мелькнула спасительная мысль. – И Аликов прихватим. Нет, лучше Рыжичка…»

- А как маму звали?

Тема была табуирована с раннего детства, и женщина поперхнулась.

- Зезаг… А тебе зачем? Ты ее помнишь?!

- А почему я должен ее не помнить? – холодно осведомился Хамзат.

- Тебе пяти не было, когда она тебя бросила…

- Когда меня ей не отдали? – усмехнулся он.

В женских мозгах явно случился мини-коллапс.

Хамзат хлопнул дверью совсем как в ранней юности.

 

На хозяйственном дворе было пустынно и промозгло. Временная оттепель обернулась пронизывающей до костей сыростью. Эльмирзоев переступил ногами, и строчки известного рила пробились через сумятицу мыслей: «Шаг вперед, и два шага назад. Шаг вперед, и два шага назад. Шаг вперед, и два шага назад. И джиги, и рил я учился плясать»[86]. Руки сами начали отхлопывать ритм.

С каждым поворотом в голове прояснялось всё сильнее и сильнее. Словно кто-то отключил звуковую дорожку последних месяцев, и события начали проплывать как кадры немого кино. И на себя самого он тоже смотрел со стороны. «А под вечер, когда все напились-наелись, и дедушка Шон отошел поблевать, - Лизка всегда забивала это громким «погулять», ехидно ухмыляясь. Потом к ней присоединялся и хор подростков, - старики о политики начали спорить, а молодежь начала танцевать…» И ритм впечатывался в память намертво.

Эльмирзоев решительно изгнал из мыслей образ любимого танцкласса – это было еще слишком далеко – и повернулся к калитке.

Зарема смотрела на него во все глаза. В них наконец появилось что-то детское, смесь любопытства, восторга и недоумения, словно из-под маски появилось истинное лицо.

- Это что?.. – выдохнула она.

- Ирландский рил, - отрешенно ответил Хамзат.

- Какой?

- Чей. Ирландский.

- А…

- Бэ! – реальность налетела на него резким порывом ветра, ножом ожгла вспотевшую шею. – Так что с Узбекистаном? Поговорила со своими?

- А их там не обидят?

- По-моему, кто вас обидит…. - Эльмирзоев шагнул мимо нее. Усталость накатила такой усыпляющей волной, что он придержал рукой калитку, чтобы та не поехала вместе с окружающим миром. Оно скрутило сразу – напряжение последних дней, последнего месяца. А спать было нельзя.

- Я поговорила, - сказала ему в спину Зарема. – Им хоть куда, лишь бы подальше отсюда. И… не разлучаться!

- Вот и славно, трам-пам-пам… - пробормотал он. – С темнотой и уйдем.

- Опять идти? – испуг тоже был детский.

- А я тебе говорил – поспи.

- Но они все равно устали, они не…

Эльмирзоев и сам понимал, что девчонки не выдержат еще один ночной переход. И еще неизвестно – выдержали бы его люди?

Искушение было слишком велико.

Когда окончится война,

И мой народ залечит раны,

Новорожденная страна

Отбросит мощи великана.

И вдруг окажется, что жизнь

Имеет главное значенье.

А мы над пропастью во ржи

Сражались с собственною тенью.

 

И он за это поплатился.

Шепот в ухо показался громче крика.

- Вставай, брат! Вставай!

Привычка приходить в себя мгновенно не подвела Хамзата и сейчас.

- Что случилось?..

- Ищут… Боевиков… - у Анжелы перехватывало дыхание. - Кто-то стукнул, видимо…

- Какие у нас сознательные стали граждане, - он собрал на себя всю «разгрузку» быстрее, чем договорил фразу. – Кто?

- Говорят, федералы.

- И на том гран мерси… - Он сегодня только Лизку и цитировал.

Пятно от фонарика проскакало по стенам гостиной.

- Уйдем отсюда через овин… - И тут он вспомнил про несостоявшихся «шахидок». – Валлахи!

- С девчонками не прорвемся, - сказал Воронок, - а прорвемся, так далеко не уйдем.

А в ворота уже стучали – не сказать, чтобы очень вежливо.

- Велика Россия, а отступать некуда… - Леча снял пистолет с предохранителя.

Мачеха стояла в дверях, зажимая халат рукой.

- Мама! – воскликнула вдруг Анжела с надрывом.

Та качнулась, и внезапно будто очнулась:

- Идём, спрячу.

- В подполе закидают гранатами, - пожал плечами Леча. – Уж лучше прорываться…

Женщина только рукой махнула.

В дворе заливались лаем собаки. Сквозь тучи не было видно даже полной луны. Мачеха подмахнула веником дворовую пыль, и в промерзлой земле проступили прутья – крышка лаза. Хамзат прошел по ней сегодня раз десять и не заметил.

- Я тут детей прятала. И Желочку.

Парни попрыгали в лаз бесшумно, приняли на руки девчонок.

- Давайте! В тесноте да не в обиде, - Хамзат покидал туда же «разгрузку».

Мачеха замела двор веником. А хозяин в «трениках» и наброшенной на плечи куртке, откровенно зевая, открыл воротца в высоких воротах.

- И незачем так стучать, я и в первый раз всё прекрасно слышал…

- В-ваши документы? – опешивший лейтенант, если и был из «контрабасов»[87], то из каких-то мало игравших в оркестре.

- В доме – мои документы. Проходите, чего в дверях стоите. Через порог разговаривать – к ссоре большой…

Лейтенант смешно шлепнул губами от удивления. А вот младший командный состав на чеченской территории явно не одного барана с солью съел.

- Летёха, осторожней! Как всыпят очередью ща!..

- И прямо по мне, так? – по-русски Хамзат давно говорил почти без акцента, но тут нужно было соблюдать меру. – Парни, вам чего надо-то? Я за первую чеченскую давно отмотал, сейчас бизнесом частным занимаюсь, вот к матери в гости приехал, гостинцы привез. Если вам надо дом осмотреть, осматривайте, ваше дело военное… только вы мне щас детей перебудите, а у них и так энурез третий год вылечить не можем… - его речь текла без перерыва, поэтому последний вопрос прозвучал особенно резко. – Так что? Заходите?

- Извините, порядок… - сердито козырнул лейтенант.

- Порядки у вас… - Хамзат как бы нехотя посторонился, надеясь, что женщины успели прибрать следы пребывания в доме толпы людей. – Честных граждан по ночам будить…

- Все вы тут… честные, - проговорил всё тот же сержант.

Фонарик обшарил двор.

- Наркотики, оружие, ваххобитскую литературу сам сдашь?

- Сдам, если найду. Давай искать? – опыт общения с проверяющими за последний год был сказочно богатым.

- А ты чего такой веселый? – заподозрил его в чем-то сержант.

«Главное – поверить в свою параллельную вселенную, и ничего не случится», - говорил в таких случаях Дамир.

- Вот не поверишь, думал – хоть здесь отдохну, - Эльмирзоев положил раскрытую пятерню на грудь слева. – Достали проверками мою школу. СЭС, МЧС, районо, гороно… Откуда столько нахлебников на нашу шею?..

- Ты учитель, что ли?

- Танцев. Как у Лопе де Вега. Помните старый такой фильм с Зельдиным? - он взял из рук мачехи паспорт, подал лейтенанту. И похлопал себя по карманам. – Эх, курево кончилось…

- Ты, что, и куришь? – у сержанта уже тоже два и четыре не складывалось.

- Не поверишь, я еще и пью. По праздникам, - усмехнулся Хамзат, будто не замечая, как топчутся солдаты по крышке лаза. – Не ваххоббиты мы, и не хоббиты…

- Хоббиты как раз курили! – проявил эрудицию кто-то из солдат.

Эльмирзоев вдруг захохотал совершенно искренне, так не подходил обмен репликами ситуации. И не удивился, когда его смех был поддержан.

После всеобщего веселья, дом все равно обыскали, но ни Лильку, ни Ахмада не разбудили.

- На концерт к нам приходите! – провожал хозяин ночных гостей.

- А мне эти ваши лезгинки нравятся, - уже как своему сунул ему сигарету сержант, - ты не подумай… И че вам… нам, - поправился он, - в мире не жилось?

- Нам-то жилось, - ответил Хамзат и потыкал горящей сигаретой куда-то вбок. – Это им там не жилось…

- Этточна!

- Ты летёхе своему скажи, - понизил хозяин голос, - чтоб так не открывался фонариком под выстрел…

- Да я ему твержу, твержу… Ладно, бывай!

- И зарегистрируйтесь в поселковом совете, - строго сказал лейтенант.

- Яволь. Утром же…

Когда воротца захлопнулись, Хамзат привалился к ним и долго курил, сидя на корточках.

Мама, я вернулся домой,

Мама, я вернулся живой.

Бог обещал нам простить все сполна!

Когда окончится война,

Когда окончится война.

 

28 января. 2005. Родовое село Тимурхановых.

- В твоих подвалах полдивизии можно спрятать, - пошутил Андрей, неторопливо спускаясь по стертым ступеням вслед за другом. – Или пол-Бутырки.

- На века строили, - с усмешкой ответил тот, - вместо зинданов.

- Ах, так вот куда ты меня ведешь?

Тимурханов не отозвался на шутку. Он остановился в крохотном тамбуре между каменной лестницей и пластиковой дверью, которые так не гармонировали друг с другом. Пол, тоже из грубо отесанных каменных плит был покрыт выщеблинами и трещинами.

Андрей поежился, словно тут, глубоко под землей, его достал сквознячок. Но в коридорчике было тепло, даже жарко.

Супьян обернулся, глаза его в тусклом свете боковых лампочек показались другу бездонно черными.

- Ты подумай всё-таки… Я сам не рад, что тебя в это втягиваю.

- Я подумал, - спокойно ответил психолог. – Запомнил? Любое неадекватное движение…

Хозяин дома кивнул и нажал на невидимую панель. Дверь отъехала с неожиданным для слуха скрипом.

- Менять надо, - обыденность тона не соответствовала напряженной тишине.

Комнатка едва ли была больше тамбура. За пластиковым раскладным столом сидел Малхаз и внимательно смотрел на окошко ноута. Андрей заглянул через плечо – эта «бродилка» была ему незнакомой.

- Как? – спокойно спросил Супьян.

Охранник пожал плечами.

- Как обычно.

Одна стена комнаты была наполовину стеклянной. Психолог вопросительно посмотрел на Тимурханова.

- Да, он нас не видит. И не слышит. Мы, правда, тебя тоже не услышим.

- Недоработочка вышла… - засмеялся Андрей.

Малхаз покачал головой.

- Если б мы его слышали, вообще бы худо было.

Роскошь за стеклом почти пугала. Узник сидел в кресле и внимательно рассматривал свежий номер «Нешнл Джиографик». Светлая рубашка была расстегнула, рукава ее завернуты, серые брюки отличала безукоризненная стрелка. Можно было подумать, что этот человек сидит в номере пятизвездочного отеля. Впрочем, обстановка соответствовала.

- Спиной к нам не садись! – Тимурханов тоже был пугающе серьезен. Он протянул руку к кнопке, но вместо того, чтобы нажать, резко повернулся. – Нет, всё, идем наверх! Ну его, к Аллаху!

Андрей не сумел скрыть изумления:

- Хан, ты что, нервничаешь?

- Занервничаешь тут, - буркнул вместо шефа Малхаз и добавил что-то по-чеченски. – Пулю в затылок и все дела!

Супьян сел на стол, бездумно пощелкал клавишами.

- Мы уже двоих потеряли… - он не поднимал головы. – Один в Кащенке лежит, второй себе башку прострелил.

- Но они и профессорами психологии не были, - холодно ответил его друг, подошел к стеклу, долго рассматривал заключенного. – Хан, я сам кого хочешь загипножу и от-эн-эл-плю…

- А! Давай попробуй!.. – почти разозлился Тимурханов.

- А ремня что нет? Неужели, пытался вешаться? – заметно удивился психолог.

- Такой повесится, жди! - Малхаз захлопнул крышку ноута, едва не прищемив шефу пальцы.

Андрей сам нажал кнопку входа и шагнул в приоткрывшийся проем.

 

В комнатке потянулось долгое молчание.

А за стеклом шла оживленная беседа. Губы шевелились беззвучно, как будто кто-то решил снять немое, но цветное кино.

Психолог сел в любезно предложенное кресло, не забыв развернуть его лицом к зрителям, и сейчас чему-то весело и открыто смеялся. Его собеседник тоже, казалось, был рад неожиданному посетителю.

Когда прошло больше часа, Малхаз украдкой за спиной шефа открыл ноутбук. Щелканье клавиш прозвучало в тишине неожиданно громко. Супьян стоял, упершись ладонями в консоль у стекла, и неотрывно смотрел на беседующих.

Звуки клавиш раздражали, как капанье неплотно закрытого на ночь крана.

- Перестань!

Разговор за стеклом перешел в более серьезное русло. Андрей нахмурил брови, пытаясь что-то понять, поправил галстук – раз, другой…

Тимурханов почти инстинктивно ударил ладонью по кнопке. И Малхаз силой вытащил упирающегося и недоумевающего психолога.

- Вы с ума сошли?!

- Вот он и Серегу так чуть не удавил! – выкрикнул в ответ охранник. – Гадина какая!

Андрей сел на стол и потер ладонью щеку. Супьян спокойно вытащил у него из кармана крохотный диктофончик.

- Я же говорил, пустая затея! Этот орешек тебе не по зубам.

- А тебе по зубам?!

- А я к нему и не ходил.

Психолог сдернул с шею галстук.

- Вы его бить не пробовали?

- А то его мало били в его жизни! – захохотал Супьян. – Пошли, прослушаем, может, что выцепим еще…

- Что выцепим?

- Имена, фамилии, явки. Может, он тебя перевербовал во сне? – к Тимурханову возвращалось его хорошее настроение.

 

18 декабря. 2004. Все в том же доме.

Хамзат лежал в полной темноте и курил одну за другой. Сон не приманивался даже на запах табака. Мысли мужчины уходили то вслед за отрядом - надо, надо было вести самому… то возвращались к спящим  внизу девушкам - их нужно было завтра отправлять из села любой ценой. А с утра нужно было навестить РУВД, иначе не миновать новых гостей.

И стоило поспать – хотя бы часа три. Но сон, столько раз отгоняемый, теперь упорно не желал возвращаться. Эльмирзоев вдруг понял, как его тяготит одежда, которую он не снимал на ночь уже которую неделю. Даже майка пропахла дымом до нитки. Он встал и с отвращением стащил опостылевшую униформу. В отцовской спальне должны были сохраниться старые вещи, и Хамзат, подсвечивая путь сотиком, вышел в коридор.

Кто-то тихо ойкнул, и он мгновенно выключил крохотный свет фонарика.

- Что тебе?

- Уснуть не могу… - голос шел откуда-то слева, и он вслепую повернул голову.

- Иди, съешь что-нибудь. Помогает.

- А тебе приготовить? – в голосе не было привычной услужливости чеченских женщин, и Хамзат буркнул утвердительно.

Брюки и светлая рубашка были немного тесноваты и пропахли нафталином с лавандой, но мужчина натянул их с удовольствием. Завтра должно было уже все кончиться, оставалось потерпеть немного.

Он вспомнил о Зареме, только увидев тусклый свет в конце коридора.

На столе дымилась чашка с чаем – в кухне было довольно прохладно. Девушка что-то жарила на огне.

- Знаешь, я не верю, что завтра всё кончится…

Ему даже показалось, что это он сам сказал эти слова вслух.

- И не верь. А то вспугнешь…

- Твоей сестре спасибо! – перед ним плюхнулась тарелка с творожными лепешками.

- Замуж я ее обещал выдать, вот и старается, - хмыкнул Хамзат, осознав, как соскучился он по домашней еде. Даже на ужин они опять разогревали кашу из банки.

Зарема не ответила, только начала откусывать от лепешки, перехватывая ее пальцами.

- Вилку возьми.

- Ой, не подумала! – хихикнула она. – Совсем в лесу одичала.

Бывшая шахидка по-прежнему говорила с ним по-русски, словно ставя преграду.

- Ты давно?.. – он оборвал себя.

- Пятый год. Как отстала от своих… мы бежали от бомбежек… говорили, тогда в Ингушетии лагеря были…

- Были, - кивнул Хамзат.

- А я отстала… сначала к одному отряду прибилась… там-то ничего было… даже весело… а потом меня один приметил… сказал, что я большая уже с мужчинами ходить… что он меня к сестрам отведет… и отвел…

Хамзату кусок поперек горла встал.

- А, что о нем говорить? – И Зарема снова принялась уплетать лепешку. – Его уже и кости растащили…

- Может, родных поищешь? – осторожно сказал мужчина.

- А кому я такая нужна? – взгляд был по-взрослому усталым. – Слушай, можно я платок сниму, запах этот в горле стоит…

Мужчина кивнул. И черные кудри рассыпались по плечам.

Хамзату стало реально плохо – такой юной и такой неожиданно манящей оказалась девушка. Пришлось ему встать за чайником, хотя вода уже в горле булькала. Зарема опять будто что-то поняла, так быстро мелькали ее пальцы, заплетая косу.

- Ты меня-то не бойся! – зло бросил Эльмирзоев.

- Тебя не боюсь, людей твоих боюсь… - она не поднимала глаз.

- А меня почему не боишься?- теперь мужчина развеселился.

- Ты другой. Знаешь, мне накануне сон снился… Будто я стою на вершине горы… а подо мною море… а я его только на картинке видела… а оно шумит так громко! А я руки раскинула… и полетела!.. Словно меня ветер несет, теплый такой… а потом мы сидим с кем-то у ручья… виноград на траве прямо почему-то… и смеемся чему-то… И мне так спокойно! Я лиц не помню… но вот ты такой. Я еще проснулась и подумала – умру скоро, наверно.

У нее так раскраснелись скулы и такими яркими казались губы, что Хамзат спешно отвел взгляд на ситцевую занавеску окна.

- Я тебя с Рыжиком познакомлю, мальчик один, с сыном дружит, - с голосом он пока справлялся, - тот наяву летать умеет.

- Правда? – как-то совсем по девчоночьи не поверила Зарема.

- Нох Пайхамарор![88] – подмигнул мужчина. – Он и меня обещал научить, когда я немного похудею.

- А меня?..

- Ну ты-то сразу полетишь, вон какая тощая!

Она лукаво улыбнулась.

- Я не тощая, я хрупкая.

Хамзат захохотал, тут же осекся, так громко это получилось.

- Идем-ка спать, хрупкая! Тебе-то что, а мне к семи в РУВД.

- Я только посуду вымою…

Она поднялась настолько грациозно, что Эльмирзоев едва зубами не заскрежетал.

- Спокойной ночи.

Зарема кивнула от мойки.

В коридоре Хамзат уперся ладонями в стену, тяжело дыша.

- Стареешь, что ли? На молоденьких потянуло?

Свет в кухне погас.

Мужчина, чертыхнувшись про себя, прижался к стене. Коридор был широким, и в кромешной темноте девушка могла бы пройти мимо, не заметив его. Но она шагнула не в ту сторону.

Он опомнился, лишь когда услышал горячий шепот:

- Я сама!.. сама!..

Эльмирзоев почти оттолкнул ее, выставил руку.

- Прости, прости, Зарема!

- Ты не понял… я сама!.. Я сама никогда бы... а ты… я понимаю… тебе не такая нужна...

- Да мне никакая не нужна! – сорвался он. – Я жену забыть не могу… не могу я ни с кем!..

Тонкие руки обняли его голову, прижали к плечу.

- …она поймет… она простит… пойдем, пойдем… если хочешь…

И Хамзат подхватил ее на руки так легко, как будто юное тело было невесомым.

 

Мужчина лежал, глядя в неровный потолок, по которому плясали солнечные зайчики – зимние, оттого и тусклые.

- Вот я тебя и похоронил…

Горячее еще тело шевельнулось у него под боком. Он провел по щеке Заремы ее же локоном.

- Ммм?.. – глаза распахнулись сразу на пол-лица.

Эльмирзоев вздохнул и улыбнулся:

- К мулле пойдем?

Она замотала головой.

- Решила стать «свободной женщиной свободного Востока»?

Зарема закивала и улыбнулась в ответ.

- Тогда буди своих и… - они снова говорили по-русски, будто вернув старую преграду. – У них документы какие-нибудь, пусть и липовые, есть?

- У Хавы… Динки… Хорошие. Асламбек хорошие деньги за них платил.

- Этих сегодня отправим в Грозный на такси к моим друзьям.

- Каким друзьям? – голос Заремы сразу стал строже. Она даже отстранилась от него.

Хамзат спешно отвел взгляд.

- Валлахи… Ты еще здесь, женщина? Быстро завтракать, пока я хожу, а потом пойдем по магазинам.

- Куда?

- Не в хиджабах же этих вас в Город везти! - он упорно смотрел в потолок.

Когда Зарема ушла, Эльмирзоев привел себя в порядок и раскатал на полу молитвенный коврик. Но молитва на ум не шла, губы повторяли знакомые слова механически.

- «О, верующие! Молитву не воздавайте, если вы навеселе, когда вы не понимаете смысла своих слов»[89], - пробормотал с улыбкой мужчина и встал.

 

РУВД располагался прямо напротив мечети. В серой выси неба бирюзовые наконечники минаретов светились особенно ярко. Солнце так и не смогло разогнать висевшую не первый день хмарь – скрылось побежденным в заоблачную мглу.

Эльмирзоев закончил дела с пропиской быстро, и намеревался до полудня разделаться и с магазинами. Иначе отправлять его подопечных пришлось бы только завтра с утра…

Но на душе было так безмятежно, и так не хотелось ему возвращаться в постылый дом, что Хамзат долго стоял на крылечке и почти всерьез раздумывал – не взять ли ему Зарему к старой чинаре за околицей… Он настолько привык за последние годы жить волею своего настроения, что возвращение в прежний ритм жизни доставляло почти физическую боль.

В мечети было пыльно и пустынно. Хамзату надоело противиться той внутренней силе, которая с утра пыталась предъявить на него свои права. Он взял метелку и вместо сторожа подмел деревянный пол, выбил коврики. И замер в неясном оцепенении… воздух звенел от тишины, и звуки с улицы будто бы затухали в ее толще.

Мужчина поднял голову.

И широкое ясное небо обрушилось на него всем своим сиянием, всей своей глубиной… или это он падал сейчас в бесконечную ширь, в бесконечную синь, в бесконечный свет…

Ноги сами подкосились на молитвенный коврик, губы тоже сами шевелились в такт молитве, которую вел внутренний голос. Он все падал и падал, а сияние не кончалось и не кончалось. Он слышал только эту звенящую тишину, он видел только эту сияющую даль, в которой летело его сердце.

Хамзат очнулся, когда кто-то осторожно опустился рядом с ним на колени.

На улице изменился свет, тени, сам воздух – он был наполнен холодом, предвещавшим наконец морозные дни. Эльмирзоев глянул на часы – маленькая стрелка приближалась к двенадцати.

- Герат! – оклик был как выстрел.

Хамзат медленно повернул голову, словно и вправду ожидая увидеть черное дуло.

- Ты давно в селе? – Халид был явно обрадован встрече.

Мужчины обнялись по обычаю.

- Вчера приехал, брата хочу в город увезти, - Хамзат пытался придать тону беззаботную приветливость.

- А я думал, нас ищешь… - засмеялся старый знакомый. - Говорят, ночью в селе шум был?

- Спал, не слышал, - с приветливостью у Эльмирзоева получалось плохо.

- Вернуться не надумал?

- Нет. Как говорится, уходя – уходи… - скалиться Хамзат умел лучше любого волка в округе.

- Ну, я вечером зайду потолковать?

- Заходи, заходи… - развел мужчина руками, и когда Халид скрылся за домом, пробормотал: - Если дорогу найдешь…

Эльмирзоев подошел к забору дяди Майрбека и присел на корточки.

- А что я сделал не так? Почему он меня заметил?.. Думай, башка, думай, новую шапку куплю, - пробормотал он любимую поговорку Алима.

Его глаза опять заслезились на ветру от холода или от недосыпания.

- «Для мусульман - мужчин и женщин - нет выбора в принятии решений, если Аллах или Его посланник уже приняли решение»[90]. Где-то примерно так… «А тот, кто ослушается Аллаха и Его посланника, - тот в явном заблуждении»[91].

Мужчина встал и стремительно зашагал к своему дому.

Когда окончится война

Единой верой в милосердье

Любовь останется одна

Для всех религией последней.

И век из века без любви

На этой маленькой планете

Мы были вовсе не враги,

А просто брошенные дети.

 

- Мать, у нас деньги свободные есть?

Мачеха выскочила из кухни, прижала полотенце к груди.

- Сотни две…

- Иди к соседям, обменяй! – Хамзат быстро прошел к сестре. – Жела, ну-ка делись нарядами! Некогда мне, некогда объяснять!.. Потом вдвое лучше куплю, не переживай. Мехкарий![92] – «Зухра, Зубрида, Гюльчатай!..» - пронеслось у него в голове. - Быстро! Чтоб через полчаса были приличными грозненским девушками!

Только Зарему он, взяв под руку, повел на веранду.

- Юбки по колено одобряются, главное, чтобы на голове платок был!.. – раздавался сзади веселый Желкин голос.

Мороз всё крепчал.

- Сейчас твоих в такси, а сами идем к мулле!

Она выдернула руку.

- Зачем к мулле?

- Угробить меня решила? – гнев в его голосе был точно рассчитан.

- А что случилось?.. – моментально поняла что-то девушка.

- Друзей старых встретил. Думаешь, только у тебя друзья есть? – спросил он с сарказмом. – И сбегай ко мне за сигаретами.

- Курить – харам, - упрямо сказала Зарема.

- С женщинами спать без визита к мулле – тоже харам. Ты не знала?

Коса только мелькнула в воздухе.

Хамзат довольно улыбнулся – девчонка нравилась ему все больше и больше.

Пачка «Винстона» легла перед ним на перила.

- Ты не переживай, Зара! Развестись никогда не поздно. Вот вырвемся отсюда – и по первому твоему требованию…

Ответ был предсказуем.

- А ты не боишься, что потом тебе придется меня из своего дома палками выгонять? – в карих глазах плескались одновременно злость и лукавство.

- Палка – это хорошая глубокая мысль! – прочувствованно произнес мужчина и с наслаждением закурил. – Как я раньше об этом не подумал?

 

За двойную плату таксист был согласен везти пассажирок хоть на край света.

- Я тебя запомнил, если что… - на всякий случай весело пригрозил Хамзат и захлопнул за девушками дверцу. Те хихикали уже вполне адекватно. Куда только делась их прежнее сумрачное молчание?

Такси осторожно газануло, а потом понеслось сломя колеса по обледеневшей дороге.

- Покуда живы жадины вокруг, удачу мы не выпустим из рук! – подмигнул он снова Зареме. – А теперь, в темпе вальса, за платьем! Нас уже мулла заждался!

Та робко улыбнулась.

- А мы когда уедем?

- Завтра…

У порога магазина молодая женщина замешкалась. Эльмирзоев, доставая деньги, поднял на нее глаза:

- Что еще?

- Я никогда не… - испуганно прошептала она. – Я не сумею…

Хамзат оторопел, потом глянул на часы – идти за кем-нибудь из женщин было уже поздно.

- Ну, пойдем. Ох, как сейчас у всех снесет точку сборку…

Он рванул дверь, как гранату бросил. Одно дело было водить Лизавету по сувенирным лавочкам Драйды, и совсем другое – красоваться с дамой перед соотечественниками.

Лавка была самого сельского пошиба. В ней было никого, если не считать слегка опешившей продавщицы. Мужчина едва заметно выдохнул и подтолкнул спутницу к стойке.

- Только быстро!

Зарема перебирала плечики и в самом деле очень быстро, но выбрала нечто странное – черное с золотым, изрядно выделявшееся на общем безвкусном фоне. Хамзат даже на ценник глянул, и не ошибся.

- Ого! Вкус имеется… Ну что? Кому свадьба, а кому похороны? Давай!

Та, прижимая платье к груди, как святыню, скрылась в подсобке переодеться.

Эльмирзоев от скуки начал разглядывать витрину, не представляя предназначения даже половины из этих баночек.

- А духи где?

Тонкогубая продавщица обвела рукой полку у себя за спиной:

- Какие?

- Нууу… вот те темненькие.

Девица с подведенными как углем глазами брызнула из флакона на бумажную полоску и жестом профессионалки из парижского бутика помахала у него перед носом.

Запах был резким и тяжелым.

- А теперь вон тот светленький… - сегодня Хамзат развлекался на полную катушку.

Запахло сиренью, обрызганной летним дождем.

- Будете брать? – губы стали еще тоньше.

- Оба, - с чего-то решил он облагодетельствовать еще и мачеху. Хамзат по привычке оставил сдачу на прилавке и обернулся на шаги.

В новом платье Зарема выглядела старше и строже.

- Бери, - сурово кивнул он на прилавок.

- Это мне?.. – растерялась молодая женщина. Она повертела флакон в руках. – А как это?

- Это фирма «Лореаль»… - заносчиво начала продавщица.

- Гудермесского разлива! – хмыкнул мужчина и подтолкнул Зарему. – Так, косынку взяла, и с подарками на выход!

На прощание Эльмирзоев не удержался и многообещающе улыбнулся продавщице. Та вдруг смутилась и принялась переставлять баночки под стеклом.

 

19 февраля. 2005. Москва.

Солнце заливало белесым светом строгий кабинет – оно не в силах было протолкаться через такую же белесую пелену зимнего неба. Вместо обычных офисных стеллажей вдоль стены стояли книжные шкафы чуть ли не из черного дуба. За их стеклянными дверцами виднелись, как им и полагалось, книги в не менее строгих переплетах. Все в кабинете подавляло своей респектабельностью – и огромный письменный стол, и пейзажи в бронзовых рамах, и черная кожаная кушетка.

Тимурханов отодвинул массивную портьеру, желая впустить в суровую обитель еще немного света.

В кабинет стремительно вошел Андрей, тоже необычайно строгий в белоснежном халате.

- Давно ждешь? Мои вертихвостки только сказали…

- Де дик дойл, - улыбнулся Супьян. – Вертихвостки у тебя вполне и вполне…

- К этим ногам еще бы и голову на плечи, - отмахнулся его друг и, быстро стащив больничную униформу, сунул ее за скрытую в стене дверцу. Светло-серый костюм тоже был подчеркнуто строг. – И не вздумай порезвиться в моем цветнике.

- О чем ты говоришь почтенному отцу семейства? – ухмыльнулся политик.

- Угу-угу. Как Ясмина?

- Как-то… - Тимурханов пожал плечами. – Вроде, не жаловалась.

- Не европейский ты человек, Хан… - сокрушенно заметил психолог. – Приличные люди отвечают: «спасибо, все прекрасно»…

- А если не прекрасно?

- А об этом европейцы не говорят. Не комильфо, - Андрей засмеялся и, подойдя к шкафу, достал из нижнего ящика коньяк. – Ты за своим приехал?

Тимурханов осторожно обошел кушетку и сел в кресло за столом.

- Как он?

- Уже лучше. Правда, пришлось купировать некоторые участки памяти.

- А вы и это можете? – заметно удивился Супьян.

- В интересах больного – да! – жестко ответил врач.

- Не хотел бы я быть твоим больным.

Андрей разлил коньяк по рюмкам.

- Недели через три можешь забирать. Отправь его куда-нибудь на море… на месяцок…

-– Отправлю, - кивнул Супьян… - Ты сам им занимался?

- Как ты и просил. Зря вы его в Кащенку поволокли, надо было сразу ко мне.

- Учтем на будущее. – Политик покачал на свету рюмку и поставил коньяк на стол нетронутым.

- А как тот? – осторожно спросил хозяин кабинета.

- Вы хотите поговорить об этом? – хмыкнул Тимурханов фразочкой из рекламы.

Андрей обернулся и сел на кушетку.

- Зацепил он меня. Профессиональная неудача.

- Мой кьянт говорит: «Закусило меня», - невесело улыбнулся и передвинул рюмку. – Всё по-старому.

- У тебя как в той побасенке… «Вань, я медведя поймал!» -«Так веди сюда!» - «Да он не пускает!» - хохотнул его друг.

Тимурханов веселья не поддержал, глянул тяжело на собеседника.

- Извини, - тот махом выпил согретый в ладонях напиток. – Это я с досады.

- А тебе-то что досадно?

- Что помочь тебе не могу. Как ты мне…

Супьян оттаял немного, ответил:

- Читает, по пять книжек в день, бреется утром и вечером. Как на курорте.

- Национальная привычка. Даром, что ли, полмира у их ног… А те, кого ты через него достать хотел?..

- Меньше знаешь – крепче спишь, Андрей, - оборвал политик и, грузно поднявшись, подошел к окну. На улице, серой от смога и зимней тоски, нерадивый дворник долбил ломом сизую наледь. Удары тяжелого железного кола пробивались даже через пластик окна.

- Пристрелить его, - признать, что проиграл, - это Тимурханов сказал себе. – Вчистую.

- А отпустить?.. – осторожно начал Андрей.

- Сдурел? – резко повернулся высокий человек.

- Купировать участки памяти в интересах больного, - взгляд психолога был острым и пронизывающим. – Или вовсе стереть… Мало ли по свету таких горемык мается…

В комнату совсем стемнело.

- Тогда лучше пристрелить, - холодно ответил политик. – Честнее.

Андрей подошел к столу и налил себе коньяку до краев рюмки.

- За тебя! – и выпил стоя.

- Ты что?.. – опешил Супьян.

- Я думал, ты ко мне за этим пришел.

- И сказать не решался? – захохотал Тимурханов. – Надо было бы, без твоих услуг обошелся. У нас в конторе такие ребятки есть, поопытнее тебя… Эх, Андрюха, Андрюха, - сказал он это как-то очень по-русски, - обо мне всякое говорят, но грани я никогда не переступал, и по их правилам играть никогда не буду. Противно. – Он вздохнул и добавил: - Оттого и сижу с тобой здесь. А не там.

- И сиди. Целее будешь… - в тоне его друга проскользнула едва заметная теплая нотка.

Тимурханов отошел к кушетке, примерился и лег.

- А может, я слабак? Что скажете, доктор, а? – в голосе была странная смесь иронии и угрозы.

Андрей помолчал.

- Хан, я тебя не первый год знаю…

Тот повернул голову.

- И знаю, как ты умеешь выжидать. Извини, конечно, но меня ты не проведешь… Ты и сейчас чего-то выжидаешь, ведь так? Не знаю, с кем ты ведешь партию, но я ему как-то… - психолог хотел налить себе еще коньяку, но передумал, - …я ему не завидую.

Супьян снова сел, потер затылок, глянул на часы.

- Не зря тебе докторскую дали, не зря. Ай, молодца доктор, хорошо лечишь! – сказал он с неподражаемым акцентом.

Андрей чуть заметно выдохнул, - было видно, что эта тирада далась ему нелегко.

- Только как же мне его все-таки разговорить? – вздохнул политик.

- Да с ним не говорить надо! – с неожиданной досадой сказал его собеседник.

Белесый свет вернулся бликами в стеклянных дверцах.

- А что?

- Не знаю… Но такие программы меняют на уровне подсознания. Вот музыкой иногда лечат.

Супьян скривился.

- Дикий ты человек, только что с гор. Ты пойми, ритм в нашей жизни – одно из главных составляющих! – сразу загорячился Андрей. – Ты смотри! – он подошел к окну. – Видишь его?

- Кого? – недоумевающее глянул через его плечо Тимурханов. Он был на голову выше своего друга.

- Дворник, машины в пробке, прохожие. Ты видишь этот ритм?

Супьян воззрился на психолога.

- Да елки! А теперь представь бегущего и машущего руками человека! Что будет?

- Что будет?.. – Рука политика сжала ручку окна.

- Да остановятся все! Хоть на миг, но остановятся. Сбой ритма потому что. Понимаешь?

- Понимаю… - рука повернула рычаг и распахнула створку, впуская влажный воздух. – Душно тут у тебя…

Уличный шум и вправду складывался в неясный, иногда диссонансный, но явно ритмичный рисунок.

- Ритм, говоришь? – Супьян хитро прищурился. - Это я найду. А тебе отдельное спасибо…

Солнечный свет наконец пробился через слой туч и начал затушевывать всё вокруг жёлтыми тонами, как искусный импрессионист.

 

20 декабря. 2004. Грозный.

Бывшие шахидки расположились у Аликов. Дом стоял на окраине Грозного, где никто не интересовался делами за высоким соседским забором – родственницы так родственницы, кого эти женщины интересуют. Алим смотрел на скопление дам в его доме широкими глазами, но посмеивался. Эльмирзоев узнал, что Лизавета уже и появлялась, и с девушками беседовала, и в далекий ферганский город звонила, и даже визы начала оформлять, поэтому с легким сердцем переложил эту заботу на «делового партнёра».

Ему хотелось спать – спать долго, беспробудно, запойно. И не думать о том, что он сделал со своей жизнью. Хамзат с большим удовольствием оставил бы юную супругу с ее «сестрами», но та смотрела за ним, как снайпер в прорезь прицела, напоминая при этом не то побитую собаку, не то затравленного волчонка, готового укусить любую протянутую руку.

Поэтому Хамзат стиснул зубы, нацепил улыбку и усадил молодую женщину вместе с младшим братом на заднее сиденье такси. В зеркальце он увидел, как Зарема сложила руки на коленях и покорно опустила голову, и в сотый раз спросил себя – не сделал ли он ошибку.

- Куда? – лениво спросил таксист.

Эльмирзоев собирался везти всю компанию домой, но внезапно назвал адрес школы. Он столько раз цеплялся за видение зеркального зала с его высоким помостом, с рядами стульев, с запахом мастики, как за последний спасательный канат, что сейчас, наверно, умер бы, если бы тотчас не оказался там.

Такси проскочило на красный свет и понеслось, искусно лавируя в утреннем потоке машин. Зимой этот поток был чуть менее хаотичным, чем в жаркие летние деньки.

Зарема вошла в просторный пустой зал и словно задохнулась от внезапного недостатка воздуха. Мужчина оглянулся на нее, увидел с трудом сдерживаемые слезы, шагнул назад и крепко обнял за дрогнувшие плечики.

- И что?.. – в этом месте он никогда не стеснялся быть самим собой. Оно защищало лучше всякой маски.

- Здесь так спокойно. Как… как в том…

- Как в том сне? – понял он ее.

Зарема закивала весело, а потом вдруг сняла платок и закружилась сразу во всех зеркалах.

У Хамзата камень с сердца упал.

- Ты здесь живешь? – раздался за спиной недовольный голос.

Эльмирзоев обернулся – про брата он совсем забыл:

- Я здесь работаю.

- Кем?

- Учителем танцев, - и на откровенно презрительный взгляд подростка добавил: - А ты думал, я вас с матерью на что кормил?

- Она говорила, ты автомеханик, - упрямо сказал Ахмад.

Хамзат понял, что главная его проблема стоит сейчас перед ним во весь свой невысокий рост.

- А ты хотел пойти по стопам брата и обломился, значит?

Зарема остановилась в дальнем углу зала и спешно начала убирать волосы под платок.

- Я военным буду. Летчиком! – с вызовом ответил подросток.

Хамзат вытащил из тайника под помостом два кинжала.

- С твоим-то аттестатом? Таких не берут в космонавты… ладно, раз так, зиму доучишься здесь, попробую вытянуть тебя хотя бы до шестого класса. А со следующего года отправлю тебя в курсантскую школу в Ингушетии. Держи!

Он кинул брату нож. Тот растерялся и не поймал.

- Плохо. У тебя еще и с координацией проблемы.

Обламыванием упрямых подростков Хамзат в последний год занимался каждый божий день. Именно в этом он достиг истинного профессионализма. Даже чертенок Арби к концу первой недели занятий был как шелковый. Сейчас ему понадобилось бы куда меньше времени.

Хамзат встал на колено посреди зала.

- Бери нож, иди сюда!

Мальчик подобрал нож с пола, крепко сжал.

- Бей!

- Чего-о?..

- Бей-бей! Все равно не получится.

Изящным фуэте на коленцах Эльмирзоев ушел из-под неумелого удара. А его брат пролетел пару шагов вперед, но устоял на ногах.

Зарема хихикнула.

- Неплохо… Давай снова!

Ахмад развернулся и опять вылетел вперед, крепко ударившись боком о край помоста.

- Поранится!.. – не удержалась молодая женщина.

- Перевяжем. Зарема, дверь видишь? За ней холодильник и чайник. Чтобы через пятнадцать минут был завтрак!..

Она тихонько подошла к двери в раздевалку, покорно опустив голову, и внезапно обернулась с хитрым блеском в глазах.

- А если через двадцать?

- Думаешь, на тебя управу не найду?! – шутливо рявнул он. – А ты поднимайся-поднимайся, са ваш. Иначе не то, что в курсанты – и в механики не возьмут.

Через полчаса подросток был преисполнен благоговейного смирения и тайного восхищения перед старшим братом, держась уже исключительно на упрямстве.

Хамзат достал все из того же тайника сухую футболку.

- Переоденься, а то простынешь.

Ахмад, немного стесняясь зеркал, стянул рубашку с мокрым пятном на спине. И в футболке не по размеру сел рядом с братом на помост.

- Вообще-то круто… - наконец признал он.

Хазмат подал ему кинжал – рукоятью вперед.

- Дарю.

 

Его сын влетел в зал как на крыльях.

- Отец!

Зарема обернулась первой и замерла с бутербродом в руке.

Хамзат отставил чай и протянул руки:

- Маршо йойла, кьянт![93]

Это было их ритуалом с ранних лет Вороненка – они сцеплялись руками, и отец долго крутил сына по кругу. С годами мальчик становился все тяжелее, но в этом приветствии Хамзат никогда не мог ему отказать. Любые другие проявления привязанности ими обоими решительно отметались.

Но тот, вместо того, чтобы поймать отцовские руки, остановился перед ним и выпалил:

- Отец, я маму вернул!

На миг Эльмирзоеву почудилось, что у его сына помутился рассудок. За несколько промелькнувших секунд он успел выругать себя и за то, что так надолго оставил мальчика одного, и за то, что так часто разговаривал с ним о давно ушедшей, и за то, что даже сейчас он видел в детских чертах лицо матери.

А потом он понял, что рассудок помутился у него.

В проеме двери стояла та, кого он сам заворачивал в белую кошму, над кем он сам читал молитву, и на чьем камне лежал двое суток подряд, пока его не унесли в беспамятстве.

Она стояла в ореоле света, как видение ангела, зовущего его наконец на судный день. Она стояла молча, и на губах ее была все та же неясная, неуловимая улыбка.

На миг Хамзату и платье показалось знакомым – тем, на котором расцвели тогда светло-розовые лепестки, постепенно наливавшиеся цветом и запахом крови.

Но нет – Сацита была в светло-зеленом платье самого модного в Грозном покроя.

И тогда мужчина сделал несколько шагов и упал на колени, прижимаясь лицом и всем своим сердцем к этим тонким ногам. Если это и было безумие, сейчас ему было все равно. Он готов был отдать всю оставшуюся жизнь за право быть в этом мгновении навечно.

Легкая, почти невесомая рука легла на его волосы.

- Жесткие… Ждал?

Он не ответил, только сильнее притиснул ее к себе. Он словно умер в этот миг.

Резкий всхлипывающий звук разорвал тишину. А потом Зарема заревела в голос.

Хамзат вернулся в реальность и только тут осознал, что тело в его руках вполне осязаемо и дышит тем же теплом, что и раньше. Ему показалось, что он умер снова.

Он поднялся и буквально ощупал жену, как попавшего под машину – цел ли, где болит.

- Сацита! Но это невозможно!

Она молча прижала пальцы к его губам.

- Я написал в передачу «Жди меня»! – гордо заявил сын. – И мама нашлась. И нас по телику показывали!

А Зарема стояла посреди зала и ревела во все горло. Рыдания становились все истеричнее. Непонятно было, как она держится еще на ногах.

- Кто это? – удивился его Вороненок.

- Жена его, - любезно пояснил Ахмад. – А я твой дядя.

Губы мальчика дрогнули, и он исподлобья глянул на отца.

- Какая жена?.. Я с мамой уйду! – крикнул он отчаянно.

Эльмирзоев едва успел поймать сына и крепко прижал его к себе, не смея больше коснуться Сациты. Ему захотелось опять погрузиться в глубину безумия.

А Сацита подошла к плачущей и по-матерински прижала ее голову к своему плечу.

- Ты что, девочка? Зачем так громко плачешь?

- Он… он теперь разведется со мной!.. - на удивление смиренно приняла эту ласку Зарема. – Зачем я ему теперь? А я… я жить без него не могу!

Эльмирзоев только брови поднял на это заявление.

- Если не сможешь, значит, не разведется. Ну перестань, перестань, - Сацита легонько похлопывала плачущую девчонку по спине.

- А что, у дяди Вахи тоже две жены! И нормально! – резонно заметил Ахмад.

Хамзат понял, что сойти с ума сегодня ему уже явно не удастся, пора было возвращаться на бренную землю.

- Кьянт, веди этого дядю к нам домой, - вернул он в голос привычные командные нотки. - А сам – марш в школу! У кого-то вторая смена, если я не ошибаюсь…

- А мама? – сын прижался к нему.

- Никуда не денется твоя мама! – сам Хамзат не был так уверен в этом. – Сейчас поговорим и придем.

Едва мальчики вышли, косясь друг на друга, Зарема отстранилась от высокой стройной женщины в черном платке.

Хамзат прошел к помосту и устало опустился на пыльные доски.

- И что теперь делать будем? – выдохнул он.

- Жить… - легко отозвалась Сацита и невесомым видением присела рядом.

Зарема всхлипнула снова:

- А можно?

- Если осторожно… - вздохнул Хамзат и почти украдкой сжал в ладони пальцы вернувшейся жены.

Мама, я вернулся домой,

Мама, я вернулся живой.

Бог обещал нам простить все сполна!

Когда окончится война,

Когда окончится война.

 

Зарема вымыла посуду и проскользнула мимо него в дальнюю спальню. Мальчишки, едва не подравшиеся из-за права спать на полу в настоящем спальнике, потом долго и заговорщески шушукались, а отключились сразу, на полуслове.

Хамзат долго стоял в коридоре, пытаясь не поддаться искушению выйти в ночь. Он не был в одиночестве ни одной секунды второй месяц подряд. Еще большим искушением было постелить себе в гостиной.

Сацита сидела на кухне и мелкими стежками зашивала шорты, право носить которые Вороненок отвоевывал все прошлое лето. Лето показалось Эльмирзоеву таким далеким, почти сказочным.

- Всё порвалось, - мягко улыбнулась женщина. – Вторую неделю чиню.

Он прижался позвоночником к косяку.

- Как это случилось, Сацита, я не понимаю…

- И я не понимаю. Просто вспомнила вдруг, что мой мальчик меня ждёт, - его жена при разговоре всегда смотрела только в глаза.

- Ты еще скажи, по телевизору его увидела!.. – косяк врезался в хребет всё сильнее. Хамзат даже уперся ладонями в стену, что та не придавила его.

- Может, и по телевизору, - она откусила нитку и начала разматывать следующую. – Кому какое дело?.. Кто меня помнит?..

- Я помню…

- Рамзан, - Сацита впервые назвала имя сына, - позвал меня… так громко… Я думала, мальчик совсем один остался, и вернулась.

«А я не?!..» - сбилось с ритма его сердце. Хамзат и не помнил того времени, когда он ее не звал.

- Почему ты тогда не вернулась раньше?

- Не могла. Я рядом всегда была. А не могла. А тут как вспомнила что-то, как сына зовут, как мы к морю ездили… - ее пальцы не останавливались.

Хамзат выдохнул, сполз на пол и наконец осмелился прошептать:

- Сацита, я тебя собственными руками похоронил…

- А ты с сестрой перепутал, - женщина впервые отвела взгляд. – Нас же много было, сестер. Тогда бомбежка была, помнишь? А лица и видно не было…

«Было, было, было…» - упорно твердила его память.

Но у Хамзата не осталось сил спорить.

- На земле всякое бывает… и будет еще…

Он осторожно коснулся пальцами ее щеки – прохладной, но быстро потеплевшей под его ладонью.

- Пошли, - улыбнулась Сацита. – Поздно уже. – Ее руки аккуратно свернули шитье, спрятали иголку в крохотную коробочку. Она поднялась легко, будто взлетела. – Только детей у нас с тобой больше не будет.

Свет погас.

Хамзат шагнул за ней в черный коридор почти на грани нового безумия.

- А девочку не прогоняй. Она славная, только испугана очень. Она сама уйдет, когда поймет, что тебя не любит. Другого полюбит, и уйдет. Или сначала уйдет, а потом полюбит. В жизни и так бывает, и так… Ты ее не держи тогда.

- Приплачу еще, - буркнул мужчина.

Смех его жены по-прежнему был легче дыхания, но только слуху Хамзата было слышно его эхо где-то за гранью бытия.

- Если хочешь, я тебе в гостиной постелю… - словно угадала Сацита его тайное сомнение.

Он разозлился не на нее, а на себя.

- Если уж читаешь мысли, читай все!

- Все не могу, - ответила она серьезно. – Только самые четкие…

Мужчина сел на кровать.

- Что же мне с тобой такой делать?

- Я не знаю… - вдруг выдохнула она почти отчаянно. – Я сама не знаю, что мне такой делать.

И для Хамзата наконец стало все просто.

Он поднялся и, подхватив легкую женщину под ноги, раскружил ее на месте, как тогда, совсем в иной жизни… Она, привычно не удержав равновесия, ухватилась пальцами за его волосы.

- Жёсткие…

И ее муж забыл обо всем на свете.

 

Спустя две недели. Грозный.

Эльмирзоев попытался дотянуться до отпечатка детской пятерни на зеркале, - тот был высоко, а мужчине было лень идти за стремянкой.

- Летают они, что ли?

В зал по обыкновению стремительно вошла Лиза.

- О, что я вижу? Мужчину с тряпкой? – хмыкнула она. – Причем, у которого ажно цельных две жены. – И небрежно бросила шубку на стул.

- Помоги лучше, - огрызнулся Хамзат. – Уволю я на хрен эту уборщицу!

- Давно пора. Приподними-ка. – Женщине тоже было лень искать в подсобке раздвижную лестницу.

Он подхватил ее за талию и поднял наверх.

- Вира, вира! Стоп!

Пескарёва подышала на стекло и быстро оттерла пятно.

- Майна! – Она сама выпрыгнула из его рук. – А твои красавицы где?

Хамзат пожал плечами.

- Он еще и не знает, где его жены бродят! Вай-вай-алелай! – она, не стесняясь его, стащила с ног полуботинки и нацепила поношенные «чешки». – Разгоняй ты свой шамашедший гарем и женись лучше на мне!

- Ты это серьезно? – пора была ставить Лизавету на место.

Она глянула на него.

- Шутка. Видимо, неудачная, - и посмотрела на часы. – Что-то дети запаздывают.

- У нас теперь занятия с полвосьмого, - напомнил Хамзат.

- Тьфу ты господи! Ты же говорил… Совсем памяти не стало у старой склеротички…

Повисло неловкое молчание – впервые за время их знакомства.

Наконец Лиза спросила:

- Как ты, Хамзат?

- Нормально, - снова пожал он плечами. И внезапно взорвался: - Идиотски я себя чувствую! И ты еще, со своими шуточками.

Она тихонько засмеялась.

- Ты извини меня, Хамзат. Ну такой повод… Грех не поприкалываться!.. Я больше не буду, чесслово! – сделала его собеседница большие и честные глаза.

Эльмирзоев устроился на помосте, подложив ногу под себя. Электрический свет царил в широком зале, как беспощадный тиран.

- Эх, Лизка, Лизка… Знаешь, сам не ожидал, что я – такой советский человек.

- Ой, ты и застал-то того совка!.. Европейский ты человек, господин Эльмирзоев.

Реплика была, как всегда, к месту. Лиза вообще умела слушать и понимать, как никто другой. Хамзат на это не поддался.

- А с другой-то стороны… Я теперь не готовлю, не убираю, не собираю сам ребенка в школу. К посуде и забыл, как подходить, - он глянул на нее лукаво, - по ночам сплю хорошо.

Лиза заметно смутилась.

- Такие вот дела, са йиша[94]

- А, это ты меня теперь в другой статус перевел? Выбросить жалко, а нести тяжело? – Женщина поднялась с места и начала распутывать провода.

- Зачем ты так? – наконец спросил он под первые такты рила.

- А как, Хамзат? Как? – жестко ответила Лиза. Она поднялась на помост. – Марш отсюда!

Эльмирзоев перебазировался на стул.

- Мне это незачем. Сперва – са йиша, потом мою личную жизнь начнешь устраивать. А потом я тебе докладываться буду должна в каждом шаге? Мы с тобой – деловые партнеры. И только! Как с самого начала и договаривались!

- Ах, так ты с самого начала за меня замуж не собиралась? – решил отшутиться Хамзат. – А я губы раскатал!..

- Купи машинку – и закатай! – Женщина сегодня была явно не в духе. – Героинь твоего романа и без меня хватает. Героиня на героине… - Она начала па нового танца, три шага на полуносочках, махнула ногой вперед, сбилась. – Эль дьябло!

- Чего-о?

- Черт побери, говорю! А Заремку свою перестань с Рыжиком отпускать. Парень уже почти взрослый, пересуды пойдут.

Хазмат оторопело уставился на нее.

- Когда это тебя стали волновать пересуды наших людей?

- Не наших. Ваших. – Лиза вдруг с размаху уселась на помост. – Не знаю, Хамзат… Я чей-то, как тот Бильбо… истончаюсь… Платок еще этот! – она сорвала косынку с головы и швырнула в угол.

- Тебя кто заставляет носить? – спокойно ответил мужчина.

- А ты попробуй выйди! Душно мне стало в Грозном, раньше так душно не было.

- Может, тебе съездить отдохнуть? К родителям?..

- О, это ты хорошо придумал! Это ты моих родителей не видал! Их радости по поводу моего приезда!

- А что такое? – искренне изумился Хамзат.

- А то! – зло ответила Пескарёва. – Они всю жизнь только друг на друге и были зациклены. Вместе на работу, вместе с работы, вместе летом – на фестиваль авторской песни, вместе зимой – на лыжах! Просто идеальная пара!.. – покрутила она пальцами в воздухе. – Мне кажется, они Ларку родили, чтобы меня чем-то занять. «Ах, какие дружные у нас сестрички!». Даром, что ли, Лара в пятнадцать из дома выкатилась, а я по дури в девятнадцать чуть замуж не выскочила!

- По какой дуре? – не понял Хамзат.

- За дурака потому что! «Тракториста я любила»…

- Лизавета! – повысил Эльмирзоев голос. - Ты Аллаха побойся! Я – все-таки нормальный чеченский мужчина!

Лизка испуганно зажала рот сразу двумя руками.

- Ой, Хамзатушко!.. Извини! Извини, бога ради!.. Даже в голову не пришло, что ты эту частушку знаешь… Прости дуру бестолковую!

- Ой, подруга, лупить тебя некому… - смилостивился он.

- Некому, - согласилась женщина. – Вот так посмотрю вокруг, и некому. У кого рука на убогууую подыметсяяя… - шутливо заголосила она.

Хамзат невольно рассмеялся.

Молчание теперь не висело – текло своим чередом.

- Подружки у меня тут нет, вот что… Галка, и та влюбилась. А с твоими я вряд ли подружусь… Заремка на меня волчицей зыркает. А Сацита…

- Ты ее боишься? – тон был очень резким.

- С чего? – не поняла женщина. – Она у тебя светлая очень… Порой, как к маме, прижаться к ней хочется… Правда, - Пескарёва, кряхтя, поднялась, - и о пустяках с ней не поболтаешь. Неловко. А ты чего взъерошился?

- Она после амнезии мысли начала читать… - не признался Хамзат.

- Ой, там твои мысли прочитать – прошшше, - выдала Лиза сибирский акцент, - пареной репы. А потом, что мне скрывать? Чуйственного вожделения я к тебе питаю… Так тока, злюсь маненько, что зарплату не платишь…

- Лизка, отдам! Мне же эту ораву одеть и обуть надо было, - примирительно сказал ее коллега.

- Ой, да ланна!.. Только не вздумай еще одну группу набирать. С этими едва справляемся…

Хазмат покачал головой, но промолчал, что именно эта мысль и посещала его в последнее время.

 

Из коридора послышались высокие голоса.

- Хм, пойду перекушу… А то не миновать мне нохчийского кинжала от ревнивой жены.

Эльмирзоев с удовольствием проследил за тем, как поспешно скрылась женщина в раздевалке.

Рыжик только заглянул:

- Все, я тебе на руки сдал? Сдал. Попёр я на тренировку!

Зарема размотала шарф. Щеки ее раскраснелись с морозца, глаза и вовсе полыхали скрытым огнем.

Хамзат вдруг понял, что устал от нее безмерно. Устал от той жадности во взгляде, с какой она ловила каждое его движение… от вечной вины, которую он испытывал каждый вечер… от неясного чувства опасности, которым несло от нее всё сильнее…

- О пророк всемилостивый! – прошептал он.

- Что? – Зарема испытующе глянула на него.

- А какая у него тренировка? – снова не признался он.

- Каратэ.

- Ты бы тоже куда-то записалась, что ли? – прорвалась в его голосе досада.

- Куда?

Мужчина взял со стула рекламную газетку, которые непонятным образом просачивались даже в его школу, и наугад ткнул пальцем в первую попавшуюся строчку.

- О, курсы мейк-апа и фитнесса.

- А что это?

- Откуда я знаю? – Хамзат отбросил рекламный листок. – Сходи, проверь. И… - он помешкал, и так не заикнулся об их прогулках с Рыжиком. – И вообще как-то живи своей жизнью…

- А я живу. Смотри! – молодая женщина разбежалась и прыгнула через стул. – Видишь? – прыжок и вправду длился на пару секунд дольше, чем это позволяло земное притяжение. – Только пока плохо получается…

- Нам ли с тобой летать!.. – брякнул со зла Эльмирзоев.

Зарема как-то сразу посерела и осунулась от этих слов.

- Только не плачь! – резко сказал Хамзат.

- Я не плачу, - она смотрела на него в упор. – И никогда больше не буду плакать!

Ее взгляд снова напомнил ему тот… когда она сжимала в руках проводки…

- Что за шум, а драки нету? – появилась Лиза с пластиковым стаканчиком в руке. – Не справляешься с юной женой? Плетку-семихвостку подарить?

- Чего?.. – Хамзат как из омута вынырнул.

- Нет? Ладно, я тебе книжечку «Домостроя» подарю – отличное пособие для укрощения строптивых, - развлекалась Пескарёва от души. - А ты, Заремка, цени мою доброту, я только что отказалась быть у твоего супружника третьей женой.

Та села на стул и… как расхохочется – даже зеркала зазвенели! Лиза весело глянула на бывшую шахидку.

- Пошли по Грозному пошляемся? Если не замерзла…

Зарема несмело глянула на мужа, а потом отчаянно замотала головой.

- Ну раз не замерла… А уроки, - Пескарёва пригвоздила коллегу по цеху к месту одним взглядом, - пусть дядя Хамзат сам проводит, раз зарплату задерживает…

- Мехкарий, вы куда? – осознал наконец угрозу Хамзат.

- На курсы… мейк-апа и фитнесса. – Лизавета уже успела сменить обувь. – Но что это такое, ему… вот ему мы не скажем, верно, Зарька?

- Нет, не скажем, - по-детски обрадовалась Зарема.

Когда женщины ушли, Эльмирзоев совершенно искренне воздел руки к небу.

- О Аллах Всемогущий, велика мудрость Твоя!.. – потом он сел на корточки и добавил: - Но мне ее не постичь…

Мама, я вернулся домой,

Мама, я вернулся живой.

Бог обещал нам простить все сполна!

Когда окончится война,

Когда окончится война.

 

17 апреля. 2005 Родовое село Тимурхановых.

Первым не выдержал напряжения Малхаз.

- Увольняй, Хан! Не могу больше на это смотреть! Увольняй!

К концу второй недели нервы начали сдавать и у самого Тимурханова.

Ризван появился в холле бельгийской гостиницы в тот же вечер – после разговора политика с Хамзатом. Появился молчаливой тенью, и слушал так же молча – только глаза, слишком огромные для худого лица, то загорались интересом, то тускнели от скуки. Подросток слушал Супьяна, будто бы и не слыша, только пальцы выстукивали по столешнице барабанную дробь, в ведомом только ему самому ритме.

Ему словно было скучно. И Супьян ожидал отказа.

Но получил неожиданный ответ:

- У меня два условия. Нам никто не должен мешать, и нас никто не должен видеть.

- Оставить тебя одного с этим?.. – Тимурханов оборвал себя, потому что Ризван сразу встал, и, казалось, готов был раствориться прямо в воздухе. – Ладно, а второе?

- Вы сделаете с ним то, что я скажу, - тон был ровным, будто они обсуждали домашнее задание по алгебре. – Потом, когда все кончится.

Лететь с Тимурхановым самолетом Ризван решительно отказался, - сказал, что найдет его сам, в Грозном.

И нашел.

«Лучше бы…» - Бислан погасил даже саму эту мысль.

Ризван появился в гостиной, таща за собой барабан в половину собственного роста.

Это по его просьбе Тимурханов скупил все барабаны у всех лучших мастеров в округе, а японские и ливанские пришлось заказывать в Москве.

- И что там?

Подросток пожал плечами.

- И долго это будет продолжаться? – все-таки сорвался хозяин дома.

И вдруг на лице Ризвана расцвела почти озорная улыбка – он даже на мальчишку стал похож.

- Кажется, нет, - сообщил он заговорщески, и даже голову в плечи втянул от еле сдерживаемого восторга предвкушаемой победы. – Кажется, я его дожимаю… - Он отказался от шоколада. - А ириски есть?

- Поищем, - растерялся Супьян. – Другие конфеты не подходят?

- Не, я ириски люблю А их у нас не продают совсем. Я только в Москве пробовал… - он упал в широкие объятья дивана и устало сказал: - Может, еще пару дней, и отосплюсь наконец.

- Ты разве не спишь? – вырвалось у Тимурханова.

Парень спускался вниз со своими барабанами на два-три часа в сутки. Остальное время бродил по дому или листал книжки.

- Мне нельзя. Я сторожу, - непонятно отозвался Ризван.

Узник позвал Тимурханова на следующий же день.

Супьян заставлял себя не спешить, спускаясь по каменным ступеням.

Он не узнал Майкла Скотта.

У заключенного не просто осунулось лицо, или было темно вокруг глаз. Такое он видел не раз, - и искусанные в кровь губы, и сбитые косточки пальцев, как будто человек день и ночь бил кулаками в стену от бессильной злобы. Скотта будто сжигала изнутри мучительная и скоротечная лихорадка неясной этиологии. Это она заставляла мужчину метаться внутри роскошной клетки, это она наполняла безумием широко открытые глаза, это она балансировала сейчас на грани бытия.

- What you need of me?! What do you want of me?! – крикнул Скотт. Он прошелся на темнице, словно влекомый неведомой силой, сел, потер виски ладонями. – What? ..[95]

Тимурханов нахмурился, - безумец был ему нужен еще меньше, чем мертвец.

- What did he do to you? Bill?[96]

- One can say so[97]

 В усмешке промелькнула тень былой надменности профессора ориентологии. И тут же он вскочил в лихорадочном нетерпении:

- A minute at least… let me to sleep… just to sleep…[98] - шепот предназначался явно не Супьяну. - …but these drums, drums, drums[99] - Он снова сел, зажал уши и сказал бесцветно: - Ладно, вы меня доломали. Что нужно? Я все равно многого не могу… Войска из Чечни росчерком пера я не выведу.

Политик мысленно выдохнул. И уселся напротив:

- Не выведешь. Я тебе так скажу, тебя сейчас никто и слушать не будет. После стольких месяцев отсутствия. А если к своим вернешься – тебе наши подвалы курортом покажутся…

- Что те-бе нуж-но? – по слогам выговорил Скотт.

- Как это вы говорите: «От многия знания – многия печали»? Есть люди, которые многое отдали бы за то, что спрятано в этой голове…

- ФСБ? – скривился бывший разведчик.

- Слушай, зачем такие смешные слова говоришь? – внезапно развеселился Супьян. – В нашем вирде только одна такая паршивая овца – я! Не пойму, как на зикр пускают… - Напряжение, снедавшее его едва ли не хуже той лихорадки, как рукой сняло. Как будто кто-то расстегнул наручники, которыми он был прикован к своему узнику.

- Я больше ни на кого работать не буду, - твердо произнес Майкл Скотт. И вдруг умолк, прислушиваясь к чему-то внутри себя. – Damn! It cann’t be…[100]

 - Что? – подался вперед Супьян.

- It cann’t be… Got silent[101] - его голова отяжелела, будто чья-то рука вколола ему быстродействующее снотворное. И, качнувшись назад, узник заснул сном младенца.

Тимурханов потер затылок – ему не надо было подниматься наверх, чтобы увидеть крепко спящего на диване подростка.

Этот мертвецкий сон продолжался двое суток. А проснувшись, Ризван повелел отпустить заключенного.

- Супьян Алиевич, - объяснял он, уплетая ириски, - я ведь не обещал, что буду на вашей стороне играть? Я просто вас спасал, потому что Хирда вас уважает, - детская логика была несокрушима. – И Хамзат… ну, не так сильно ругает, как остальных, - впервые смутился он. – А этот… он мог вас того… А теперь не убьет.

- А тебя он не мог того?.. Зачем ты один к нему ходил?

- Иначе не получилось бы, - простодушно ответил Ризван. – Мы с ним на берегу договорились, о честной дуэли… ну, как на ножах. По-честному.

- Ему знакомо это понятие?.. – покачал головой Супьян. Он только сейчас осознал, как переживал все эти дни за подростка. – Как у тебя нервы-то выдержали?

- А, - отмахнулся тот. – С наркоманами хуже… их-то, знаете, как ломает! Они совсем чокнутые делаются! Я даже убегал… А тут… у этого голова-то в порядке. – Он вдруг посмотрел прямо в глаза. – Я боялся, да. Но иначе было нельзя.

Супьян сдержал желание потрепать его, как своего сына, по волосам. Лишь сказал шутливо:

- От награды, надеюсь, новый нарт не откажется!

- Нельзя отказываться, - Ризван был серьезен. – Иначе дар пропадет. Вы мне все барабаны отдайте, а?

- Да мне-то они на что! Бери, конечно!.. – удивился Тимурханов такому повороту дела. Он встал.

Его заставили вздрогнуть и остановиться тихие слова:

- И вы к нам Асхата отпускайте? Хоть иногда…

- Я подумаю, - не обернулся политик.

За Скоттом он спустился тем же вечером сам. Супьян открыл стеклянную дверь и сказал:

- Уходи!

- Даже так? – удивился тот.

- Будем считать, что мы сыграли с тобой вничью, - хозяин темницы был великодушен. – Уходи подобру-поздорову…

Его узник не ожидал такого хода.

И растерся.

- Where?[102]

- А я знаю, дорогой? С нами ты работать не хочешь, со своими не сможешь. – Тимурханов неожиданно понял, что выигрывает эту партию – по какому-то совсем уж гамбурскому счету. – Может, тебе в дворники пойти, а? Ах, ты же языки знаешь! Вот, переводами проживешь…

Майкл Скотт уже почти не отличался от того человека, который некогда спустился в этот подвал. Его терзания выдавали сейчас только синяки на кистях, да едва уловимая растерянность на лице. Едва – но Супьян ее видел.

И на молчаливый вопрос рассмеялся по обыкновению открыто:

- Не боюсь. Мы все под Аллахом ходим… Если стану Ему не нужен, Он и так нить перережет, тебя не спросит. А раз хожу еще, значит…

- Документы? – протянул руку профессор ориентологии.

Супьян спокойно отдал ему заграничный паспорт и кредитки.

- И за мальчика своего не боишься?

- Этого мальчика ты сам бояться должен! – засмеялся хозяин дома.

- Я не про Ризвана… - бросил без усмешки Скотт и начал подниматься по лестнице.

Тимурханов вдруг потер грудную клетку, так остро ему не хватило воздуха. А вот сил на последнюю точку в разговоре хватило:

- You know where to find me.[103]

- I know, - не обернулся его бывший узник. – Ill think of this.[104]

 

Туман начал подниматься с вечера. Тонкие белые струйки змеились из-под кустов на обочине. Дело привычное для октября… но неудержимая радость с самого утра заставляла Марину видеть верные знаки во всем – в не отцветающем шиповнике, в детских песнях за окном, в теплых улыбках прохожих, в снова вылезших бутончиках пастушьей сумки.

Туман стоял плотной непроницаемой стеной, которая вопреки ожиданиям не развеялась ни к десяти, ни к двенадцати. «Агентурные сведения» донесли, что туманно не только в ее небольшом городке, но и в самом «губернском городе N.». А впоследствии выяснилось, что и далеко за его пределами.

Сидеть дома в это туманное утро было решительно невозможно. Липы за окном уже проступали ветвями из белой дымки, но березнячок за дорогой манила, словно Дремучий Лес. А машины фарами пробивали дорогу в сизоватой мгле. Травы по краям асфальтовой дорожки уже полегли, лишь иногда торчал из рыжих сорняков желтый и по-летнему яркий цветок.

Настроение у девушки было самое радужное.

Но когда она решила свернуть в лесок, - в исхоженный пятачок живой зелени между двумя девятиэтажками, - ее будто что-то не пустило. Это не было похоже на тревогу, или, тем более, страх… Нет, просто четкое ощущение – рано, рано пока заходить в лес.

Китайская закусочная стояла на отшибе: красная крыша летнего павильона была наполовину свернута, и оттого длинные столы выглядели особенно сиротливыми. Марина купила себе бутылочку пива и пакетик кальмаровых колец.

Подъезд дальнего дома уже проглядывал сквозь туман, но как во сне. Это утро вообще Маринке напоминало что-то увиденное ночью, или в смутном детском воспоминании. Пустырь перед закусочной не был против обыкновения забит машинами. Но когда из тумана вынырнул Рябов, нечаянная радость увяла, как брошенный наземь цветок шиповника.

Рядом появилась подавальщица в красном фирменном платьице а-ля «ин Чайна», записала немаленький заказ. Видать, господин Рябов не бедствовал.

Маринка обедать в кафе не собиралась. Но пришлось. После любезного предложения старинного знакомого заказать обед на двоих, она с независимым видом выбросила двумя пальцами последнюю пятисотку.

Мартини появилось перед ними через пять секунд. Андрей Валерьевич умел внушать уважение обслуживающему персоналу.

Солнце развеивало туманную сказку просто на глазах.

- Как поживаешь, детка? – с самой доброй миной поинтересовался мужчина.

- Восхитительно!

- Дерьмо!.. – попробовал Рябов салат и брезгливо отодвинул пластиковую тарелку. – Так ты часто здесь обедаешь? – Подразумевалось, конечно, «теперь обедаешь».

Марина пожала плечами.

- Как лето провела?

- Лучше не бывает, – рискнула она ответить. – Жара стояла, как помнишь, просто тропическая…

- Не помню. Я на Майорке загорал.

Под этой фразой тоже много чего подразумевалось.

Ветер качал лиловые шары последних георгинов на клумбе. Внезапно Марине стало нестерпимо скучно. Настолько скучно, что она даже не захотела выяснять, зачем этот мужчина опять появился в ее жизни. Вот не подходил он к ее настроению в этот день. Как унты не подходят к фетровой шляпе.

- Приятно было увидеться, Андрей, - поднялась девушка из-за стола, не дожидаясь свиных ребрышек.

Рябов взглянул на нее недоуменно.

- Разве мы не поговорим?

- Не о чем. – Марина уже шагнула на каменную ступеньку.

- Как раз очень даже есть о чем! – Он тоже поднялся и резко шагнул к девушке.

Не то, чтобы она испугалась…Впрочем, Марина именно испугалась, когда тот поймал ее за руку.

- Ты с ума сошел?..

Андрей показался ей странно высоким.

- Почему? – мужчина в сером расстегнутом полупальто подкупающе улыбнулся. – Ты же всегда любила мирить…- слова замерли у него на губах.

А девушка охнула от неожиданности.

В стык между плитами очень удачно воткнулась тонкая изящная стрела. Три серых перышка на конце еще мелко дрожали, в волнении от полета.

Стрела стояла между нею и Рябовым, как непроницаемая стена.

Словно с того конца света Марина услышала:

- Что это значит?

Ее улыбка была, наверно, смятенной. Но голос не дрогнул:

- У меня появились новые друзья, Андрей. И они сумеют меня защитить.

- Дурью маетесь со своими ролевиками…- но ее руку мужчина отпустил.

Девушка так и стояла на крохотной лестнице, пока ее знакомый не скрылся за углом магазинчика.

И только потом присела на корточки.

Она ничего не понимала.

Но стрела была очень тонкой, - Марине хотелось сказать «эльфийской» - работы. Ведь только выкованный Дивным Народом наконечник сумел бы вонзиться в камень, как в масло.

Она легонько тронула, будто лаская, перышки.

Те не были сном.

Изящная рука появилась из-за ее локтя и легко выдернула стрелу из гранитной плиты.

- Черный человек. Обидеть тебя хотел.

Ошибки быть не могло. Таких певучих голосов она раньше не слышала ни разу – и узнавание тронуло ее сердце теплой волной.

Марина поднялась, обернулась и… опешила.

Этот «эльф» был ростом ей по плечо, и при взгляде на его лицо девушке почему-то вспомнилась песенка: «А чукча в чуме ждет рассвета…» Узкие, чуть раскосые глаза чернее ягод смородины, поднятые острые скулы, широкий нос и типичный для их Расы узкий, почти лисий подбородок.

- Привет! – растерялась Маринка. –А ты кто? Чудь белоглазая, что ли?

Парнишка в меховой малице не по погоде согнулся от хохота так, что стрелы посыпались из не застегнутого колчана. Изящный лук он сжимал в руке.

- Какой же я белоглазый, а? Сиртя мы, так называй… Мимоходом тут. Завтра в свои края отправимся. А пока вот хожу-смотрю. Тебе вот помог.

- А почему?.. – здравый смысл боролся в ней с желанием поверить сразу, безоглядно, как в омут головой.

- Черный человек, - объяснили ей популярно. – И мысли его черные. Дай, думаю, попугаю. Чтобы шел, не задерживался… Слушай, а где здесь дракон живет? – спросил этот сиртя, не меняя тональности разговора.

- Какой дракон?

- Местный, какой еще…

Марине казалось, что после каждой фразы он был должен добавлять «однако». Но он не добавлял.

- Да нет у нас никаких драконов!.. – это победил ее здравый смысл.

- В таких логах – и чтобы драконов не было! Ладно, раз не знаешь, сам поищу.

Сиртя собрал с асфальта стрелы, застегнул колчан кожаной петлей и пристроил лук через плечо.

- Постой! – Маринка поняла, что может упустить это светлое видение. – Есть у меня одно место на подозрении…

- Какие вы, Люди! Недоверчивые… - как-то уж очень привычно вздохнул юноша.

«На вид юноша, а так – кто их разберет?..» - усмехнулось что-то в ее сердце.

Марина вела спутника по осеннему лесочку, который даже не думал засыпать. Наоборот, на иных веточках набухли почки.

- Это они вас встречают, да?

- Радуются… - широко улыбнулся сиртя. – Ты не бойся, им это не повредит… - озаботился он тут же. – Когда снег ляжет, они просто почки сбросят, а по весне опять распустятся.

- А, значит, зима все-таки будет?.. – здравый смысл наконец покинул девушку.

- Будет, - кивнул он очень серьезно. – Как срок придет, так и…

- А как тебя зовут? – окончательно осмелела Марина.

Сиртя задумался. У девушки в памяти всплыл стишок: «зовут зовуткой, величают уткой». Судя по лукавинке в черных глазах – не зря всплыл. Но он ответил:

- Пэдарэй[105] зови. Давнее имя, хорошее.

Они миновали сосновый пролесок, и Марина указала на широкую тропу в овраг. Летом среди папоротников она выглядела очень таинственной. Пэдарэй оленем соскочил по крутому спуску и внимательно проследил за осторожными шагами девушки.

Тропинка шла то вверх, то вниз вдоль обрывистого склона. Сиртя шел легко. Марина держалась подальше от края тропы, кое-где укрепленной бревнами. Вот только дракона всё не наблюдалось.

Вдруг из-за гребня очередного подъема им навстречу вышел человек - немолодой, длинные седые волосы были убраны под капюшон синего пуховика.

Пэдарэй остановился и поднял руку к сердцу. И получил в ответ едва заметный, почти надменный кивок. Разговор пошел на совершенно незнакомом Маринке языке – может, было что-то в нем от финно-угорских наречий, но она не была знатоком филологии.

Сиртя мимолетно оглянулся и снова приложил руку к сердцу в знак благодарности. Этот жест дал девушке понять, что в ее услугах больше не нуждаются. Марина кивнула тоже несколько высокомерно и повернула назад. Хотя все ее существо требовало – останься, не уходи, может, произойдет еще что-нибудь. Но тут вернулся здравый смысл и пригрозил, что распрощается с нею навеки, если она немедленно же не покинет овраг, где стояли и беседовали на чужом языке два странных...

Впрочем, всю обратную дорогу девушка честно бухтела себе под нос:

- Премного благодаден, значит?.. Гуд бай форевер, значит? Такие они и есть, эти эльфы! Ни привета, ни совета!

Но переполнявшая ее радость быстро затушила жалкие крохи раздражения. Сердце подсказывало Марине, что все только начинается…

 

28 июля. 2005. Грозный. Бесконечные дороги.

Инна оторвалась от ноутбука, украдкой показала Лизавете большой палец.

- Хамзат, ну, с этим надо что-то делать! – донеслось со помоста. Галка поковыряла носочком туфли отставший линолеум. - Ноги же переломаем.

- Сделаем… - Эльмирзоев достал из штабеля стульев самый целый на вид, сел посредине зала и с наслаждением закурил.

Дым уходил к небу беспрепятственно, поскольку крыши у ДК попросту не было.

Речка любила бывать в этой чокнутой по всем чеченским меркам компании. Один раз она даже затащила Шоважа, и тот, обнаружив в оной двоюродного брата, теперь с удовольствием возил жену «в Грозный потусоваться». К Тимурхановым в компании относились по умолчанию хорошо.

Лиза прошлась в риле по широкой сцене.

- Не, нормально. Вот там и там только прибить. Али!

Юноша хмыкнул:

- Не царское это дело – полы чинить… - Но когда Пескарёва натянула линолеум, послушно застучал молотком.

- Речка, ты бы показала пока те степы Галке, а? – попросила Лиза. – Да и я вспомню.

Инна по привычке, быстро обретенной здесь, в Чечне, глянула на мужа, увидела веселые взгляды остальных мужчин, дернула плечиком и независимо поднялась на высокие подмостки.

Эльмирзоев сам пододвинул поближе к сцене стул с «бумбоксом».

Ни него, ни его женщин Инна не стеснялась – они, как и навахи, излучали только доброту и свет. Зато от присутствия Оздоева она всегда внутренне подбиралась, словно готовясь к невидимой обороне. Еще меньше ее радовала сидевшая рядом с Шоважем Лизина сестра.

Из динамиков полилась заунывная лакотская мелодия, которая терялась в пустоте большого полутемного пространства. Окна дома культуры были кое-где заколочены листами фанеры. Свет, в основном, падал через разбомбленную крышу. Ряды стульев были сложены вдоль стен в штабеля или просто навалены кучей. Только посреди зала стояло несколько – на одних сидели нечаянные зрители, на других лежали диски и куртки.

Речка сделала пару привычных с юности шажков – три вперед, один назад… три вперед, один назад… - поняла, что ей не хватает веера в руках.

- Я вообще-то не танцор, - извинилась она. – Я на Пау-Вау пою, в основном.

- Она еще и поет, - со скрытой гордостью отозвался Шоваж на это.

Галка поймала ритм быстро.

- Да это просто… Слушай, а вот они еще с платками вот так прыгают, я видела на кассете?!

- Вот еще! – Речка фыркнула и спрыгнула с помоста.

- Понимаете, Галочка, - совсем развеселился Шоваж, - жена моя принадлежит к крайне радикальному крылу традиционалистов, которые считают «танец с шалями» полным бесстыдством на потребу туристам.

- А ты, смотрю, уже сечешь в этом не-подеццки? – поддел не без ехидства Эльмирзоев.

- Попереводи с мое статеек любимой супруге, - развел руками Тимурханов.

Его брат шушукался в углу с Лизаветой. Оздоев смотрел на женщину беспрерывно.

Лара сидела, поджав губы и выпрямив спину. «Словно миссионерка в кругу…» - с ненавистью глянула на нее Речка и именно из-за этого решилась:

- Ладно, тока никому. Нарушаю практиццки все правила индейского приличия. Палантин дайте!

Она сама поменяла диск. И в зал полился глубокий гортанный голос «Баффички»:

- Starwalker he's a friend of mine

You've seen him looking fine

He's a straight talker, he's a Starwalker

Don't drink no wine

Ay way hey o heya.

Инна отрешилась от всего земного – прерия пахнула в лицо, жаром полудня. Три шага вперед… шаг назад…

И только на отчаянный припев, вместе с хором женских голосов, Речка начала рассекать воздух крыльями шали.

- Aya hey hey heyo way hey heyo![106]

Лиза поднялась на сцену, прошла с нею второй куплет мелкими шажками, а потом полетела в таком же бешеном ритме, отмахивая ритм первой схваченной курткой. Словно тоже всю жизнь плясала среди кисточек «свит-грасса».

И опомнилась с последними тактами.

- Ой, Хамзат, извини! – она бросила ему куртку. – Я ее не надевала! - глаза ее смеялись.

- Да ладно, я пока не жалуюсь… - подмигнул тот.

На общий смех только Лара удивленно подняла брови. Оздоев смутился своему смешку и решил вовлечь оперную приму в общий разговор:

- Какое глубокое погружение в чужую культуру?

- Свою бы так знали! – та была явно не в духе.

- А правда… - сказал Хамзат. – Лизка, неужто не сумеешь?

- Догушко, - начала Пескарёва излишне ласково, - ты и вправду хочешь, чтобы я посередь Грозного зажгла русскую народную, блатню хороводную? Тут ведь такое начнется…

- А давай! – разрешил Хамзат. – А то, видите ли, ей душно у нас стало.

Но Заремка и Оздоев нахмурились.

Елизавета попробовала несколько шагов.

- Ой, а что-то и не знаю…

- Ой, брось, Лисик! – фыркнула ее сестра. – Что, дроботуху не плясала у бабули?

- А и верно! – озарилось воспоминанием ее лицо. – Эх, подгорна, ты подгорна… Как там?

- Ну если тебя устроит мое академическое исполнение…

И все-таки это были родные сестры – такими нежными взглядами они сейчас обменялись. Инна даже позавидовала.

- …Широкая улица, по тебе, моя подгорна, не пройдет и курица… - Голос Калерии разлился неожиданно широко, взмыл к небу. И все-таки он излишне правильным для этой песни. Инна подпеть не захотела.

Не остался доволен и Хамзат.

- Огоньку не хватает…

Лизавета, стоя наверху, подбоченилась.

- Костер разведи! Хамзат, мне ведь плевать, на каком ухе у тебя тюбетейка!..

Заремка хихикнула, но тут же вспомнила о присутствии остальных мужчин. Вторая Эльмирзоева смотрела на все с молчаливой улыбкой. У Лары дилинькнул телефон, и она вышла из зала.

Пескарёва была погружена в себя, стояла неподвижно. Потом молча соскочила в зал и жестом повелела расчистить место.

- Сиди дома - не гуляй, девка красная...[107] – начала она неожиданно низким голосом. - Хмарь на улице стоит, хмарь ненастная. А и выглянет когда красно солнышко!.. - голос взвился высокой, почти на срыве, нотой. - Hе гуля-а-ай, пропадет воля-волюшка... – она развернула руку, повела плечом.

- Молодцы усатые ходят там и сям, - у вернувшейся Лары лицо просто светилось изнутри. - Позабавиться хотят, видно по глазам. – Теперь в голосе оперной дивы не было и толики академичности.

- Выжидают день-деньской, терпеливые, - ноги Лизы сами выбили дробь. - Приоделись, петухи горделивые.

Инка увидела, как побледнел известный журналист, прислонился спиной к штабелю из стульев. И в пику ему подхватила знакомую с юности песню:

- Твоего соколика что-то не видать, голосу знакомого что-то не слыхать... – она бы и в пляс пустилась, но постеснялась Шоважа.

А вот Галке было стесняться некого.

- Не идут его сваты толковать с отцом, породниться не зовут свадебным венцом!

В женских голосах была такая извечная тоска, что даже Зара закивала в такт песне.

- Ое-ей, как вы длинны, темны ноченьки! – Лизавета роняла руки уже по-скоромошечьи.

Краем зрения Речка заметила, как в зал вошел мужчина. Оценив ситуацию, он взял стул и деликатно поставил его спинкой вперед там же, у входа. Потом сел, пристроил локти на железную перекладину, и начал внимательно следить за действом.

- Потускнели, приуныли ясны оченьки… Видно, суждено тебе горе-горюшко!.. Быть немилому женой - доля-долюшка…

Оздоев закрыл глаза.

- Так сиди дома - не гуляй, девка красная! – голос Лизы ушел почти в крик.

- Хмарь на улице стоит, хмарь заразная… - не дала ей сорваться сестра.

- А и выглянет когда ясно солнышко, - женщина поплыла лебедью, - Hе гуля-а-ай, пропадет Воля-Волюшка... – бешеная пляска сменилась у них с Галкой почти классическим хороводом. – Эх, горе-горюшко… эх, красно солнышко… - последняя нота упала капелькой.

Наступившая тишина разделила зал надвое: все женщины сейчас были за незримой и непроницаемой стеной. Только Сацита все так же молча улыбалась.

Хамзат наконец разорвал молчание:

- Не, подруга, это ты какой-то не тот эгрегор включила!..

Мужчины будто оттаяли. Шоваж повернулся к жене и спросил с мягкой иронией:

- А ты-то что заголосила?

- Дык этта… - лучезарно улыбнулась ему Речка. – Птичку жалко!

Лизавета села прямо на грязную сцену, невидяще глядя перед собой. Ей словно не хотелось возвращаться из-за той черты, куда увела ее песня.

- А что это за песня? – спросил Хамзат. Инка пожала плечами.

- «Калинов мост» ранний, если не ошибаюсь, - их гость впервые подал голос. Лара обернулась и снова вся вспыхнула светом.

- Привет, я сейчас…

Мужчина кивнул спокойно. Одет он был просто, но Речка, ползимы тусовавшаяся с мужем по московским ночным клубам, оценила и безукоризненный стиль, и европейское качество, которые никак не давались тому же Оздоеву. Вот только на клубного завсегдатая этот человек не походил.

- Рок-группа такая, сибирская, середины 80-х, - пояснил он снова на вопросительный взгляд Хамзата.

- Ах, сибирская… - весело протянул Эльмирзоев.

- Сибирячки мы или нет? А, сестра? – повела плечом Оляпкина.

Она выставляла напоказ то ли себя, то ли сестру, то ли своего знакомого. Только в этой компании такое принято не было. Не хочет человек представляться – значит, есть на то причины. А этот к знакомству не рвался.

- Что, подруга, будем набирать младшую казачью? Задатки великого русского хореографа налицо!

- «Экий ты меркантильный, Марадон, - Лиза сумрачно глянула на Хамзата. – О душе бы подумал»[108]

Молчание опять вознамерилось стать тягостным, и его спешно нарушила Лара.

- Ой, Лиз, послушай песню одну… на предмет танца.

Ближневосточная мелодия полилась из динамика. Речка тут же охарактеризовала ее как «плач израненной Иудеи», и покачала головой. Для и так наэлектризованного зала это был явный перебор.

И мина сработала.

Лиза резко щелкнула клавишей и встала:

- Вы меня сегодня доконать решили?

Она вышла из зала так стремительно, что сидящий у входа невольно отшатнулся, - хотя его стул стоял не на пути.

По взгляду Эльмирзоева Али выбежал следом. Хамзат же поймал за руку журналиста, глянул на часы:

- Что-то Алики запаздывают, - укорил себя: - Эх, зря я про школу эту…  и одарил Лару ослепительной улыбкой. - Калерия Романовна, так что вы хотели?

Он нагнулся вперед и снова включил магнитофон.

Инна слушала с интересом. Песня, обещавшая привычный ход мелодии, вдруг сменилась почти хип-хопом, потом ударилась в плясовый местечковый мотивчик, а закончилась почти псаломным хоралом.

- Нехило так, - оценил директор танцевальной школы. – А чье это, Лара?

- Вообще-то мое, - подал голос человек у двери.

Хамзат тоже оценил ситуацию, не поленился встать и пройти через зал.

- Эльмирзоев, - протянул он руку.

- Арсеньев, - гость тоже встал.

Рукопожатие было крепким.

- Подгребай поближе…

Арсеньев перенес стул к сцене.

- Мне для клипа нужны танцоры. Желательно не профи… - и пояснил по ходу. – В смысле, не ансамбль Моисеева…

- Я понял, - кивнул Хамзат и снова поставил трек. А сам поднялся на сцену.

Автор злополучной песни скинул куртку и аккуратно повесил ее на спинку стула. Речка с интересом наблюдала за творческим процессом. Эти двое вели себя так, как будто знакомы были уже тыщу лет.

- Не, тут явно женское начало должно присутствовать… - покачал головой Хамзат. – Мужского и так перебор.

Арсеньев впервые глянул на него с интересом, как на коллегу по цеху.

- Я и хотела... – не к месту вступила Лара. – Помнишь, Лизка тогда под Кима танцевала?

- Помню, - нахмурился Хамзат. – Ты уж извини подругу нашу, не в себе она в последнее время…

Он иногда умел вот так отодвинуть всех женщин на отведенное им от природы место.

Арсеньев коротким жестом поднял руки – никаких проблем.

Среагировала на эту короткую интермедию Галка:

- Будешь тут не в себе!.. Я бы тоже психанула на еврейский мотивчик, если б меня бросил парень с фамилией на «…евич»! А тут такое!..

-  Вы, что же, в курсе личной жизни моей сестры? – вскинулась Лара.

- Калерия Романовна, - попытался погасить женскую ссору Эльмирзоев, - понимаете, мы же Лизоньку любим…

- Ценим и уважаем! – подбоченилась одной рукой Галка.

- И не наносим душевных травм… - пробормотал в пространство Теймураз.

Оляпкина обвела всех негодующим взглядом и ринулась из зала. Ее каблучки быстро простучали по лестнице за высокими дверями.

Арсеньев мимолетно вскинул брови, улыбнулся и со спокойным:

- Извините, - вышел следом за женщиной, подхватив по ходу куртку.

Дамы с интересом проследили за удалявшимся.

- Ну мы сегодня развернулись, бля!.. – сказал от души Хамзат. – Приезжайте после этого к нам в Грозный!

Заремка хихикнула и заявила вдруг:

- А он красивый.

Муж с удивлением посмотрел на нее.

- Да, - задумчиво сказала и Речка, - какой-то он не такой…

- Какой он «не такой»?! – Шоваж тоже уставился на жену.

- Ну помнишь, я тебе рассказывала про деление на хайават и па-пок-кивисов… - с увлечением села женщина на любимого конька. – Вот он… не, не то…

- Энгус!.. – выпалила Галка. – Энгус-Бродяга! Елки, отхватывают же некоторые мужиков!.. А тут…

- Мехкарий, вас куда понесло? – вернул Оздоев дам на грешную землю.

Те будто вспомнили о присутствии мужчин, смутились. Речка виновато покосилась на Шоважа. А Сацита встала и собрала упавшие на пол диски.

- Просто в нем нет никакой тьмы. Вот и все.

- А в нас, значит, есть? – зло спросил журналист.

Женщина обернулась и спокойно ответила:

- Да.

В машине Речка честно ожидала семейного скандала. Но ее муж спросил с интересом:

- А за что ты так Лизину сестру не любишь?

- Знаем за что – не проболтаемся! – буркнула Инна, некстати вспомнив январь. И вспыхнула: - Додумалась тоже, амантов своих сюда водить.

- Так это не ее муж? – мимолетно удивился Шоваж.

- Нет.

- Это она зря. Этого в Грозном не любят. У нас не Москва.

 

4 января. 2005. Москва.

Ясмина еще раз внимательно прочитала сообщение в форумном окошечке.

- Нет, это не чеченец.

- А вот почему?.. я тоже чую, а где засада – не понимаю… - встала гостья за ее спиной.

Тимурханова даже нахмурилась, думая, потом выделила мышкой одну фразу.

- Деффствительно… Чеченец женщину на дуэль вызывать не станет! – хохотнула Лиза. – Он ее сразу убьет!

- Чай будешь?

- А супруг твой нам головенки не отвернет? Нам, вроде бы, запрещено общаться…

- Он уехал на две недели, - хозяйка дома поднялась из-за рабочего стола.

- А, ты как все: сначала делаешь, потом говоришь? – в голосе Пескарёвой мелькнула нотка недовольства.

- Иногда, - чеченка сама разлила чай по модным стеклянным чашечкам.

В комнате быстро смеркалось, но женщины не спешили включать свет.

- Забавно, Яся… - Лиза устроилась на необъятном диване среди огромного количества подушек. – В этой новой жизни мне, кроме тебя, и поговорить не с кем, так чтобы по душам… Старые друзья меня давно не понимают. Разве что Алькин…

Ясмина сидела в не менее роскошном кресле.

- Сильно переживаешь из-за Хамзата?

- Кого? – удивилась Пескарёва. – Ясмина, а чего это ты, как я про Сашку, так тему меняешь?

Хозяйка дома помолчала:

- Пустое время.

- Что?

- Время попусту ведешь, маешься, а он – ветер, воздух, ты его не удержишь.

- Вообще-то мы просто друзья, - Лиза напряглась.

- Так не бывает. Братья бывают, мужья бывают… А друзья?.. Я не видела. Ты извини, конечно, - поспешно добавила Ясмина.

- Привет, а Хамзат?

- Вы работаете вместе. А этот…

- Ладно, ты мне Альку не трожь! Руки прочь от Алькина! – отшутилась ее гостья.

Тимурханова рассмеялась неожиданно весело и вспомнила:

- Тебя Оздоев искал…

- О, нет, только не Оздоев! – женщина попыталась шутить дальше: - Я уехала, умерла, утопилась в Москва-реке…

В комнате стало совсем темно, только редкие отсветы фар пробегали по потолку.

- Он тебя обидел?

- Да не то слово! – Пескарёва прижала подушку к животу, будто защищаясь. – Сволочь он, Яська, если честно…

- Я знаю, - спокойно ответила та и пересела ближе, на диван.

- …он когда ночью пришел ко мне, я спросонья испугалась… звонок вжал – трезвон такой!.. Фенчик раскричался… Ночные звонки, сама знаешь, как в Грозном…

Ясмина кивнула.

- Открываю… и испугалась еще больше… на нем натурально лица нет... белый как стенка… Сквозь меня глядит и стоит, не уходит… Я давай суетиться! Ну там кофейку… сигаретки где-то нашла в закромах родины… Он, вроде, даже и отошел, рассказывать начал… они с группой западных журналистов ездили на захоронение… новое тогда откопали… Ну знаешь…

Ясмина снова кивнула.

- Он сидит… а у него буквально сигарета из рук выпадает… пальцы дрожат, не держат… Я ему – и сахар размешать, и спичку поднести!.. Потом, говорю, ложись в гостиной… ты до дома не дойдешь…

- Зря, - бросила чеченка.

- Это я щас понимаю, что зря! – огрызнулась Лиза. – А тогда… Как же!.. Такая душевная травма у человека! Я его даже довела… а он потом пальцами поймал запястье и не отпускает… я и подумала, грешным делом, что я, царица Савская?.. Раз так плохо человеку.

- Не помер бы, - жестко ответила ее собеседница.

- Да лучше б помер нах! – Пескарёва нагнулась и с размаху поставила чашку на столик, та зазвенела, как гонг. – Утром – всё нормально! Чаем, как путевого, напоила! А потом слышу, он под балконом… кричит: «Лиза, сигареты скинь, у тебя забыл!» Застолбил, значит, ножку поднял! Перед всем домом… а у нас дом большой, пятиэтажный! И слышимость хорошая такая!.. Я со зла – ох, как я разозлилась! – и кинула ему в спину… Да чтоб у тебя память, кобеля такого, отшибло!

Лиза отбросила подушку и прошлась по темной комнате.

- И пусть на глаза мне не попадается, не то еще что-нибудь отшибу!..

Тимурханова молчала, о чём-то напряженно думая.

- Лиза, а как он?..

- Вай! Что я слышу от почтенной матери семейства? – шутливо оторопела Пескарёва.

Голос Ясмины был холоден:

- Племянница моя двоюродная, по отцу, вдовая она.. Связалась с ним… он вот так же… а она второй год по нему сохнет… не знаем, что делать…

- Ой, извини, Ясмина!.. – Лиза ушла к окну, отодвинула портьеру, глядя на ухоженный переулок в свете фонарей. – Да никак. О себе думает. Я и не поняла ничего. Он всегда о себе ду-ма-ет… Ай, что о нем говорить?

- Мне придется. Мы ей жениха нашли. Может, я уговорю.

- Женихи в наше время на дороге не валяются… И что… Супьян Алиевич его за такое простил? – в голосе женщины мелькнула еле уловимая нотка презрения.

- А кто бы ему сказал? Он этого сразу убьет, а у него и так судимость, - иногда у Ясмины просыпалось совершенно черное чувство юмора.

- Ясь, извини, может, тебе неприятно это слышать… но чем больше Супьяна узнаю, тем больше им восхищаюсь!

- Почему неприятно? Мне всегда приятно, когда про моего мужа хорошие слова говорят, - Ясмина услышала голоса мальчиков в прихожей и соскочила - неожиданно легко для своих сорока – с дивана.

Свет залил роскошно обставленную гостиную. Женщины сощурили глаза, привыкая к электричеству.

- Только, Лиза, я тебе давно хотела сказать… о тебе сейчас думаю, правда… Ты с Супьяном ни в какие игры не играй. Он тебя всегда переиграет. Получит от тебя, что надо, и дальше пойдет. Забудь о нем, целее будешь.

- Он своих не бросает, - осторожно заметила Пескарёва.

- А ты – не его. И никогда его не будешь. Он не любит тебя.

- Почему?

- Опасная ты. А он опасных женщин не любит. Эти все перед ним стелются, а ты не будешь.

Гостья села на кресло, зажала ладони между коленями.

- Спасибо, Ясмина. Что бы там ни было, но спасибо.

- Просто за тобой тоже люди стоят. Разные. И не все Супьяна любят.

Лиза вдруг нагнулась вперед и легонько пожала тонкую руку.

- Я поняла, Ясь. Ты из-за нас хоть не переживай! Я твоего мужа с осени не видела, и столько же еще не увижу. Думаешь, я ничего не понимаю… сколько ты делаешь для него… да кем бы он был без тебя?..

- Супьяном. Тимурхановым, - просто улыбнулась чеченка.

В гостиную ворвался Асхат.

- Ой, тетя Лиза!

- Тсс! – шутливо прижала та палец к губам. – Меня здесь нет. И не было… Усвоил?

Подросток радостно кивнул.

 

Днем ранее. Москва же.

Шоважу было лень подниматься на третий этаж, и он по телефону договорился, что передачку в Грозный занесет его жена.

- Начина-а-ается… Эксплуатация человека человеком… - новоявленная Тимурханова шутливо ткнула супруга в бок и выскочила из машины.

На третий этаж Инна взлетела одним махом. И хотела нажать на звонок, когда из-за незапертой двери бывшей «коммуналки» услышала звуки ссоры. Знакомая фамилия заставила ее замереть, как ошпаренную.

- Да спала я с твоим Тимурхановым! Нет в нем ничего особенного! Понимаешь, нет?! Как все они, только пальчиком помани! Обычный мужик! Таких сотни!

- У тебя уже счет на сотни пошел?

- А тебе какое дело?! Это ты у нас вечная идеалистка – вечно ищешь в мужиках то, чего в них нет! Нету в них никаких таких высоких материй! А уж от нас им вообще только одно нужно! Сказать – что?

- Не утруждай себя. Я как-нибудь сама разберусь, что им надо, а чего нет.

- То-то ты уже десять лет разбираешься! Я думала, уедет, хоть там кого найдет!.. А что ты получила от своей Чечни? Хамзат тебя через бедро кинул? Кинул!

- Хамзата не тронь.

- А Хан твой что? Воспользовался тобой для каких-то своих целей! А что ты взамен получила? Большую жирную фигу! Я-то хоть…

Инна едва заметно выдохнула.

- Лара, прекрати. Ты сама об этом пожалеешь.

- О чем? О том, что сказала тебе наконец, что думаю?! Что сил моих нет на это смотреть?! Слушай, а может, тебе к врачу сходить, может, ты просто фри!..

Пощечина раскатилась настолько звонко, что за щеку схватилась Речка.

- Мне даже страшно подумать, Лара, как ты за это заплатишь!

- За что? За то, что?!..

- Вот за это отношение к мужчинам, сестра. Так прихватит – волчицей выть будешь. Только тебе никто не поможет, даже я. Прощай.

Инна едва успела отскочить от двери и забежать на верхний этаж. Оттуда она увидела, как Пескарёва ухватилась обеими руками за перила, чтобы не упасть, а потом так и начала спускаться, перехватываясь за холодную железку.

Женщина швырнула пакет в мужа.

- Сам отдашь! Нашел девочку бегать!

- Ладно, Мансура пошлю, - Шоваж спокойно переложил обернутый фольгой подарок на заднее сиденье. – Что случилось, Инна?

- Ни-че-го! – она со злостью захлопнула дверцу за собой. И закрыла глаза, чтобы не расплакаться.

Тимурханов тронул машину с места.

- В салон?

- Куда хочешь!

Машина вырулила из переулка и попала в пробку.

- Инна…

- Отстань! Едешь – вот и едь!

Он выехал к обочине.

- Что случилось, Инна?! – в мужском голосе уже слышался едва сдерживаемый гнев.

- Знаешь, что я тебе скажу, Тимурханов! – развернулась она к нему. – Если я когда-нибудь узнаю о какой-нибудь… разведусь сразу! Хоть десять детей у нас будет – разведусь!

- Речка, ты о чем?.. – искренне не понял ее выпада Шоваж.

- Загуляй мне только! – сцепила Инна зубы и снова уставилась на дорогу.

- Речка!.. – расхохотался он и вдруг, как встарь, обнял жену на виду у всей улицы. – Какое там гулять?! Мне б с тобой!.. Мне одной тебя – во! – выше крыши хватает, чтобы не скучать!

Инна всхлипнула пару раз, но уже так – для порядку.

- Так что случилось-то?

- Я сплетничать буду, да?

- А ты у меня не сплетница? Это хорошо!.. Тогда поехали в салон.

- А может, ну ее, эту машину?..

- Ты меня слушаться наконец когда-нибудь начнешь?! – взорвался Шоваж.

- Всё-всё-всё! – Речка потупилась и украдкой погладила мужа пальчиком по колену.

У того дрогнули губы, но он мужественно сдержал улыбку.

Кто породнил нашу жизнь с дорогой без конца?

Только любовь, только любовь.

Кто повенчал в этом мире песню и певца?

Только любовь, только любовь.[109]

 

14 мая. 2005. Грозный.

Малхаз выругался сквозь зубы, выруливая назад из узкого проулка, наполовину засыпанного строительным мусором. Они кружили по микрорайону второй час кряду. Дворы были то перегорожены балками, то просто обрывались тупичком. Мелкий дождичек напоминал скорее туман, сквозь который не видны были номера домов, если таковые вообще имелись.

Хамзат позвонил ему вчера: «Как хочешь ее оставляй, хоть в постель укладывай!» Тимурханов смотрел, как его водитель не может прорваться к Лизиному дому и хмурился.

- Плохо вы ее знаете… Такую постелью не удержишь… - и на удивленный взгляд Малхаза сказал: - Дай руль мне!

- Супьян, да я!..

- А ты пройдись до киоска, сигарет купи, – приказ обсуждению не подлежал.

Политик нашел одиноко стоящий дом сразу. Вокруг были пустыри, лишь во дворе пытались зацвести за колючей проволокой розы. Двор вообще представлял собой странную пародию на мирную жизнь – бетонные балки вместо скамеек, клумбы за штакетником из арматуры.

Пескарёва открыла сразу и не удивилась гостю.

- Да. Проходите, Супьян Алиевич…

Голос был безликим, как и вся ее внешность теперь. Она окончательно стала напоминать чеченку после двадцати лет брака, такой покорностью судьбе веяло от нее.

А вот гостиная никак не соответствовала облику хозяйки – стены были увиты плетями такого количества растений, какого и в оранжереи его супруги было не найти. Посреди комнаты возвышалась клетка с попугаем, который радостно заорал:

- Привет! Уррра! Каррраул!

Плотно задернутые шторы были украшены тоже невообразимым количеством бисерных нитей, где желтый сочетался с серебром, а красное с фиолетовым.

Комната так выделялась из большинства виденных им в Грозном, что на миг Супьяну показалось, что за шторами скрыта тихая европейская улочка с ее трамвайными гудками.

Но хозяйка сейчас была чужой собственному жилищу. Она расставляла чашки с грацией механической куклы.

- Говорят, вы в Ирландию собрались переезжать, Елизавета Романовна? – он попробовал кофе, который был куплен, видимо, на той самой улочке.

- Да. Попробую работу найти, а пока поживу у знакомых ролевиков. – И вскинула глаза: - Поломалась я, Хан.

Он бесшумно поставил чашку на оргалит, заляпанный полукружьями после таких же чаепитий.

- Поехали.

- Куда? – растерялась она.

- Много ты говоришь!.. Куда повезу, – ответил он старой шуткой и подмигнул весело. – Поломалась, чинить будем. - Тимурханов поднялся с низенькой софы. - Вставай, вставай! И куртку захвати, в горах холодно.

- Пожаррр! Пожаррр! Вперрред!

Лиза странно глянула на птичку.

А потом засобиралась суетливо, как ребенок, который боится, что уедут без него. Она добавила корму в клетку, воды – в цветочную поилку, что-то уронила с грохотом в соседней комнате…

Когда они почти спустились, из-под лестницы вышел высокий угрюмый чеченец.

- Ты куда?

Пескарёва инстинктивно прижалась к стене с почтовыми ящиками. Супьяну недосуг было разбираться в сложной личной жизни вверенной ему подопечной. Он практически одним ударом вырубил незнакомца и добавил под дых, чтобы тот долго не встал.

- Ого! – восхищенно отозвалась сзади Лиза. – Хан, я тебя уже побаиваться начинаю.

- Только начинаешь? – сухо спросил Тимурханов. – Идем!

 

Лиза пришла в себя именно в этот момент, когда Мусаев ссыпался под лестницу. Как будто Супьян скомкал твердой рукой этот двухмесячный, - что там?.. полугодовой! – кошмар и выбросил его в мусорное ведро.

Она почти весело уселась в машину на виду у всего дома. Ей впервые за долгое время стало глубоко плевать на грозненские приличия.

Супьян вел свой потрепанный «Лексус» одной рукой, а в другой был беспрерывно звонивший мобильник. В штаб не завезли газетные листовки, кто-то что-то перепутал.

- Как арестовали счета? – он чуть было не развернул машину, но, оглянувшись, вспомнил про нее: - Ну, разберитесь как-нибудь! Не первый день в политике!..

Лизавету вполне устраивала роль поклажи на заднем сиденье. Она даже задремала, когда «Лексус» выехал за окраину Грозного.

Оказывается, она не задремала, а крепко уснула. Потому что проснулась женщина не от резкого толчка машины, а от яркого солнца в лицо.

Вокруг были горы. Разбитый серпантин, кое-где щеголявший полосами асфальта, закончился, а дальше шла насыпь из мелкого гравия, крайне подозрительная на вид. Лиза тоже не рискнула бы ехать по ней даже на внедорожнике.

- Дальше пешком, - скомандовал Супьян.

Лизавета поспешно выбралась из недр «Лексуса».

- Я долго спала?

Мужчина глянул на часы:

- Часов пять…

- Ого!

Тимурханов зашагал по насыпи, не оглядываясь на спутницу. И этим он резко отличался от того же Тимыча, который тоже возил ее в горы. Тропка все сужалась, уходя в расселину. Лиза несколько раз споткнулась на острых камнях.

- Хан, я не успеваю!

Тот остановился:

- А ты успевай!.. – но все же подождал ее, даже подал руку, когда пришлось перебираться через гряду от камнепада. Это была все та же твердая рука, которая вывела ее из кошмара полубытия.

А потом ущелье кончилось.

От края и до края открывшегося внезапно неба лежала бесконечная синяя гладь, в которой плавали облака, зачем-то сброшенные из-под самой выси в недвижные холодные воды.

 

Супьян сидел на берегу и с довольной ухмылкой следил, как женщина прошла сначала налево, а потом в обратную сторону. Обойти озеро на его памяти не удавалось никому. Он сам ходил этой бесконечной дорогой и всегда возвращался по своим следам.

Лиза осторожно дотронулась ладонью до водной глади. Рябь пробежала легко и стихла – излишне быстро.

- А пить ее можно? – шепот был почти неслышен.

- Почему нельзя? – он сам подошел к озеру, напился ледяной воды, потом сполоснул лицо.

Лиза пила из ладошки часто-часто, не замечая, как вода льется на платье. А потом она уселась на зеленую траву – и пропала. По крайней мере, у Тимурханова сложилось четкое ощущение, что женщины нет рядом, и бродит она сейчас там, где, может, и он сам не бывал.

И он тоже позволил себе уйти – в воспоминания.

Супьян пришел в себя из-за тихого шороха. Лиза показала на край солнца, который уже коснулся дальней горной гряды.

- Сейчас…

- Ты часто тут бываешь?

- Нет. Отец в юности пару раз привозил. - Тимурханов помолчал. – Потом сам… После смерти брата. И после тюрьмы… На будущий год Али привезу. Вставай, - он легко поднялся с земли.

- Хииитрый ты, Супьян! – сказала Пескарёва почти жалобно. – Теперь я точно из Чечни никуда не уеду…

- Может, и уедешь. Только не обиженной…

Он поднял ее под руку и почувствовал, как Лиза замерзала на горном сквознячке.

- Говорил же, куртку надень.

Лизавета тихо засмеялась.

- Баркал, Алиевич! Даже не представляешь, какой…

- Почему не представляю? Поехали. Весь день на тебя убил.

Женщина снова улыбнулась и пошла впереди него по горной тропе.

Дорога без конца, дорога без начала и конца –

Всегда в толпе, всегда один из многих.

 

Погода испортилась стремительно. Ветер дул со всех сторон, сгоняя над ними черные грозовые тучи. Когда они дошли до машины, упали первые градины, быстро превратив дорогу в белое скользкое полотно.

Тимурханов все-таки попытался выехать по серпантину вниз, но едва успел вывернуть до отказа руль, чтобы левое колесо не ушло в пропасть.

- Валлахи… - Он заглушил мотор. – Переждем. Тут грозы быстрые… Термос подай.

Супьян налил в железную крышечку крепкого чаю и протянул назад. Она даже обожглась, не сразу поняв, что это – ей.

- А мне бутерброды.

Он ел быстро, не задумываясь о вкусе еды.

От глотка горячего, слишком сладкого напитка Лиза ощутила, что и в самом деле замерзла, и натянула куртку.

- Давно бы так, - Тимурханов видел ее в зеркальце над лобовым стеклом. – Починилась? Вот и славно. – Он глянул на небо и повторил: - Валлахи!..

Гроза уже ревела штормом. В порывах ветра Лизе внезапно послышались голоса. И она поняла.

- Супьян…

Он с удивлением оглянулся на ее осипший мгновенно голос.

- А ведь мы отсюда не выберемся…

- Ты это о чем?..

- Сам посуди, ты привез чужеземку, хуже того г1аскхи[110], в ваши священные места. Ведь так? – женщина все еще надеялась услышать иной ответ.

Но Тимурханов нахмурился.

- Духи… ты не слышишь голоса? Или у меня глюки? Скажи, что у меня глюки…

Супьян прислушался к порывам ветра и стал еще серьезнее.

- Они не выпустят нас. Меня… Я дорогу знаю… - Лизу вдруг охватил очень реальный суеверный страх. Она даже и не знала, что такой бывает.

- Ну, дороги ты, допустим, не знаешь. Ты спала, - спокойно ответил мужчина. – И обратно поедешь, не запомнишь. Я сам плутаю каждый раз. – Он помолчал. – Духи, говоришь?

Тимурханов открыл дверцу и выбрался из машины под холодный дождь. Лиза едва различала в полумраке его фигуру. И тем более не слышала, - говорил ли он что-нибудь.

Наконец Супьян вернулся, скинул мокрую насквозь куртку на соседнее сиденье и включил обогреватель.

К ее – нет, не удивлению, - какому-то благоговейному ужасу гроза начала стихать, переходя в обычный весенний дождь. Вот только вечерняя темнота за окнами «Лексуса» сгущалась все сильнее.

- Можно, конечно, ехать… Но если впереди камнепады были, навернемся, мало не покажется, - Супьян всегда решал быстро. – Короче, переночуем здесь.

- Как? – не поняла Лиза.

- А вот так… - он щелкнул зажимом и отбросил назад спинку переднего сиденья. – Перебирайся, я вторую откину.

И она впервые испугалась.

 

Причину ее испуга Тимурханов понял только после шутливого вопроса:

- Меч между собой класть будем?

И ему пришлось наконец включить все свое обаяние.

- У меня с собой только автомат!

Женщины таяли от его шуточек мгновенно. Но на губах Пескарёвой он увидел ироничную улыбку.

Супьян вывернул свою куртку сухой стороной вверх и запихал ее в щель между сиденьями. От недосыпания которые сутки подряд резало в глазах, и подступала к вискам привычная головная боль. Он надеялся заснуть раньше, чем она начнет пульсировать в затылке, а потом и в сердце.

Сон пришел сразу, едва Тимурханов устроился на своей половине. Привычку засыпать, где придется, он так и не потерял. Головная боль пришла уже во сне.

Мужчина очнулся, прислушался к ровному дыханию.

- Ты что не спишь?

- Да озеро твое все время перед глазами… Мешаю? Пойду пройдусь, а ты спи, спи…

Он не успел ответить, как дверца машины хлопнула.

Сон пропал окончательно. Время тянулось черной лентой. Супьян глянул на часы раз, другой – и стал прикидывать, что с нею, дурой этой, могло случиться, не искать ли уже бездыханное тело на дне ущелья.

Наконец Лиза вернулась и начала тихо пробираться по ту сторону куртки.

- Духи не съели?

- Ой! – испугалась она. – Так, пообглодали маненько… А вам что не спится, Супьян Алиевич?

- Голова болит, - признался мужчина. – А таблетки где-то там под сиденьем.

- А что у тебя с головой?

- Говорят, последствия контузии, - смешно сказать, но он отчего-то ждал помощи.

- Я при головной боли шарики гоняю, - непонятно ответила она. – Если, конечно, не крайняя степень мигрени…

- Какие шарики?..

- Вот представь, как у тебя внутри, как в центрифуге два шарика бегают… из света сделанные… бегают, бегают… быстрее, быстрее, быстрее… как бы наматывая, собирая боль на себя… а потом вылетают!

- Жутковатая картинка! – ему представилось совсем другое зрелище.

- Ага. Но помогает, - Лиза легла на бок лицом к нему, опершись на руку. – Можешь свое что-нибудь придумать.

Боль подступала все сильнее, и деваться было некуда. Супьян закрыл глаза, раскрутил парочку светящихся нунчаков у себя в голове. От яркой вспышки под веками боль внезапно ссыпалась вниз, и затаилась где-то в районе поясницы.

- Ну надо же… - сказал он насмешливо.

- Помогло? – обрадовалась она как девочка.

Мужчина внезапно понял, что стоит ему только протянуть руку…

 

Лиза вдруг осознала, что ей осталось лишь коснуться седеющего виска… Сердце забухало между лопаток, и по кончикам пальцев будто иголочки прошлись…

- Так что с вами случилось, Елизавета Романовна? – с облегчением услышала она глубокий, и при этом мягкий голос.

- А, обычные женские манцы!..

И разрыв с Алькиным, и ссора с Хамзатом показались ей сейчас такими недостойными не то, чтобы его, даже ее внимания.

Пескарёвой неожиданно стали смешны недавние страдания – здесь, в ночном безмолвии гор.

- Голова, ты чего?.. А правда, чего это я?.. – пробормотала она.

Тимурханов рассмеялся, как всегда, от души. И этот смех смыл ее последние страхи.

- А вы-то что меня спасать вздумали? – вопросила Лиза прокурорским тоном.

- Привычка.

Ей пришлось уткнуться носом в сиденье, чтобы не расхохотаться истерически, так велико было сошедшее на «нет» напряжение.

И все-таки Супьян ждал ответа.

- Себя я теряю в вашей Чечне. От обычной чеченки уже и не отличить, как видишь.

- Вижу, - прозвучал спокойный ответ.

- Скоро врать начну. Делать все тайком, а потом врать беззастенчиво… - она перебила себя. – Нет, не так… Меня вообще этот страх гложет – скатиться туда, назад, в повседневную жизнь. Стать опять, как все, «заснуть»… Ты не представляешь…

- Почему? Представляю.

Лизе вдруг стало не по себе, как тогда, когда он выходил под дождь. И она не сделала последнего шага, отшутилась:

- Да еще и личную жизнь решила наладить по Ясиному совету!..

- Нашла кого слушать, - мужчина повернулся на спину и как-то очень аккуратно пристроил поясницу. В полумраке она видела его профиль.

- Что ты так на нее? – попыталась обидеться Пескарёва.

- Ясмина – обычная чеченская женщина. Что она понимает в ваших фортебренделях?.. Вы живете в одном мире, она – в совершенно другом.

- Каком другом, Супьян? – горько сказала Лиза. – Мы в том же самом мире живем… Может, тебе рассказать, как Рыжик вены резал, тогда, после штурма школы? Или как Алима избили до полусмерти, и не здесь в Чечне, - она закипала все больше, - а в вашей драгоценной Москве? Или как меня в декабре чуть не изнасиловали в собственном подъезде?! И если бы дедушка Ширвани с берданкой не вышел!..

- Когда это было?!

Она даже отшатнулась, насколько резко прозвучал вопрос.

 

Тимурханов увидел, как женщина вжалась спиной в борт машины.

- Я не помню…

- Вспоминай! – приказал он. - Число?

Когда Лиза наконец, загибая пальцы, вычислила дату, Супьян выдохнул:

- Кья… - и оборвал себя.

- Та-а-ак… - сказала Пескарёва уже совсем иным тоном. – А теперь поясните, Супьян Алиевич!..

От ее кротости или испуга не осталось и следа. Он вообще сейчас разговаривал как будто не с Лизой.

- В этот вечер мы беседовали с мистером Скоттом, если помните такого…

- Как живой перед глазами. Дальше!

Отступать было некуда.

- Так-так-так… И что Ризван? – это был голос врача, определяющего диагноз.

Когда Тимурханов рассказал все, невольная тяжесть упала с его плеч… не полностью… но он понимал, что часть его ноши легла сейчас на женские плечи. Пескарёва откинулась на спину, подложив руки под голову.

- А я-то еще вычисляла, где я так прокололась… А это Супьян Алиевич у нас вел подрывную деятельность в стане врага… Черт! Никогда бы не подумала, что мы с тобой на таком тонком плане связаны…

- Не подумала? – хмыкнул он.

- Тоже верно, - был быстрый ответ. – Где-то у нас с тобой кармический узел.

Лиза подскочила и ударилась головой о верх машины.

- Ё… карный бабай! – сказала она с чувством. – Так, Супьян, когда этот профессор появится, а что-то мне подсказывается, что он таки появится, тащи его ко мне!..

Тимурханов промолчал.

- Что?! – повернулась женщина к нему. – Бес, ты пойми!.. В нем такое понамешано, ты один с ним…

- А «пожалуйста» где? – ответил Супьян.

Она смутилась сразу.

- Ой, Супьян Алиевич, извините… я не… правда…

- Учим, учим ее всей Чечне правильному отношению к мужчинам, - соблаговолил он оттаять и даже пошутить. – Ладно, в Грозном переговорим. Мне завтра машину вести.

- А…

- Доброй ночи!

Лиза засопела почти сразу же, а он еще долго смотрел в темноту.

Но вернее многих ты любишь песни и цветы

Любишь вкус воды и хлеба и подолгу смотришь в небо,

И никто тебя не ждет.

 

15 мая. 2005. Юта.

Дорога убаюкивала своей монотонностью, лишь изредка мелькали рекламные щиты, еще более чуждые окружающему миру, чем сама полоса дороги.

Краски были излишне яркими. И синее небо, и кирпично-красные выросты мес, и желтая уже весной трава – всё казалось Шоважу слишком навязчивым.

Он покосился на жену. Идея привезти ее в Навахию уже не казалась Тимурханову такой разумной, как вначале. С каждым днем Инна становилась все дальше и дальше от него. Она как-то чересчур вольно кокетничала с местными парнями в баре. На мастер-классе росписи по керамике и вовсе пропадала весь день, оставив его одного в щитовом гостиничном домике. А уж сколько времени она проводила со своей «навахской подругой»!..

Вот и сейчас Инну ничуть не раздражал яркий пейзаж.

- Останови, пожалуйста...

Шоваж послушно подогнал машину к обочине.

Этот мир вообще казался царством женщин. Хотя тех, вроде, и видно не было. Изредка какая-нибудь колоритная толстушка – в бархатной юбке, с головы до ног в серебре и бирюзе, - прямо в таком шикарном наряде и перегоняла стадо овечек. Или продавщица в сувенирной лавке щеголяла туго обтянутыми бедрами.

Но это была земля женщин.

И Шоважу она не нравилась.

Его жена опустила ножку в модной туфельке на безукоризненно ровный асфальт.

- Ты подождешь?

- Куда я денусь, - бросил он раздраженно.

Речка не отреагировала даже на это раздражение. Наоборот, она разулась и пошла по каменистой земле босиком, чуть покачивая туфельками в руке.

Тимурханов вышел из машины и закурил. Жара подступала к самому горлу – становилось трудно не то, чтобы курить, даже дышать.

Солнце палило нестерпимо.

Шоваж достал влажную салфетку и вытер лицо. Это помогло секунд на пятнадцать.

А Лиза тем временем уселась прямо на землю, скрестив ноги и подставив ладони льющейся с неба жаре.

Ее муж тяжело вздохнул. Кондиционер в снятой на неделю машине так и не работал. И внутри жестяной коробки было еще жарче.

Минут через десять из прозрачного марева появился пожилой навах. Он тоже был одет картинно – в розовую атласную рубаху, пояс из крупных блях свисал на бедра.

Индеец остановился и что-то спросил.

- Im drinking the sun[111], - звонкий голос Речки был слышен на всю равнину

Навах рассмеялся, сдернул с плеча одеяло и уселся рядом в той же позе.

Шоваж перешел по другую сторону машины, делая вид, что все происходящее не имеет к нему ни малейшего отношения.

Прошло еще несколько томительно жарких минут. Наконец индеец встал и пошел к дороге, кивнув женщине на прощание. Он остановился около Шоважа и протянул помятую сигарету. Тимурханов не рискнул отказаться.

- Your wafe?[112]

Шоваж кивнул.

Навах показал пальцами колечко – дескать, во такая! А потом постучал себя по голове.

- SunstrokeBe careful![113]

И пошел себе дальше.

- Речка, - крикнул Тимурханов жене, - тепловой удар хватит, домой не приходи!

Она примчалась, как козочка, перепрыгивая метелки жесткой травы.

- Ты видел, а? – и радость была такой же неподдельно детской. – Он рядом сел. Значит, я все правильно сделала!

- Просто свой среди своих, - усмехнулся мужчина. – Может, останешься?

Он всегда любил смотреть правде в лицо.

Но Инна вдруг повисла на нем всем телом.

- Са безам[114], я ж тут только так, потусоваться!.. Поехали домой, а? Я так по нашим Гехам соскучила-а-ась…

- Ой, ну надо же… - но он прихватил ее крепче. - Какие нежности…

И чуть не умер от обжигающе горячего поцелуя. Словно в том и вправду был привкус солнца.

 

Февраль. 2005. Чечня.

Инна занималась домом со всем упоением женщины, вьющей гнездо. Они приехали в село почти тайком – только спустя неделю односельчане поняли, что эта странная русская, которая ходит за хлебом в странном наряде, и есть та самая, «Шоважева».

И молва понеслась.

Речка совершенно сознательно выбрала именно такой наряд – юбка почти до пят, курточка а-ля «бестужевка» и аккуратная шляпка-таблетка на голове. Так и рассекала по поселку, не забывая улыбаться на каждый приветливый кивок. Улыбаться приходилось редко.

Если бы Инна не была законченным интровертом, ей пришлось бы туго в этот первый месяц ее пребывания в Чечне. Даже Шоважа она видела так редко, что у них и времени не оставалось на разговоры. Тот включился в строительство какой-то «магистральной трассы» и приезжал домой поесть, помыться и хоть немного выспаться.

Но Речка не унывала даже в своей питерской развалюхе. А этот дом оказался воплощением ее мечты - в два этажа, с огромными комнатами, где можно было хоть зимнее Пау-Вау устраивать.

Она старалась не замечать косых взглядов или шипения в спину на все еще непонятном языке. В конце концов, молодая Тимурханова не ради односельчан сюда приехала, а ради обожаемого мужа.

Прорывом оказался совсем неожиданный ее поступок. Речка пошла и заказала «тетушку Фатиме» - лучшему ковровому мастеру в округе – «вот именно такие коврики вот именно с таким орнаментом», и за хорошую цену заказала, за правильную…

Молва понеслась снова.

Любопытство пересилило все остальные чувства. Теперь Инна то и дело отрывалась от шитья штор или покрывал, чтобы открыть калитку в высоких стальных воротах очередной соседке. Та спрашивала спичек или соли и беззастенчиво заглядывала во двор. Но во дворе было как раз пусто…

Шоваж вернулся из очередной недельной командировки в почти готовый дом – странную эклектику из «кантри» и традиционных чеченских мотивов. Он долго ходил по комнатам, разглядывал коврики, вазочки и офорты с непонятной улыбкой.

А потом сел в гостиной в деревянное кресло-качалку и одобрил:

- Хорошо. Только качину свою с очага убери, неровен час - в огонь полетит.

- Это же просто кукла, - его жена сделала кроткое лицо.

- Угу, я так и понял, - он поймал ее за поясок и притянул к себе. – Убирай, убирай… а так ты молодец, конечно…

Пришлось Речке унести качинку в крохотную мастерскую, где у нее стояли только кресло и швейная машинка. Зато стены были увешаны портретами дакотских вождей, навахскими пейзажами и пучками зубровника. Этот ее мир не рискнул трогать даже Шоваж, велел только запирать от любопытных глаз.

Еще через пару дней Инна подступилась к мужу с вопросом:

- Может, прилично будет гостей позвать?

- А ты столько приготовишь? – сказал Тимурханов с сомнением.

- Легко!

И преисполнившись глубочайшего смирения, Инна пошла по соседкам – жаловаться на молодость и неопытность. Помочь в балгом деле не отказалась ни одна. Любопытство побеждало всё.

«Пир на весь мир» прошел в лучших традициях старины. А поскольку больше всех с блюдами «баранины по-аризонски» носилась сама хозяка, не забывавшая властно покрикивать на «младший кухонный состав», то появление молодой жены Тимурханова – пусть даже и русской, - было наконец одобрено всеми почтенными людьми села.

Сельчане еще не подозревали, что готовит им судьба в лице Инны Сергеевны.

Дорога без конца, дорога без начала и конца.

Свисти как птица и не жди награды.

 

16 мая. 2005. Чечня. Горы.

Когда Супьян проснулся, Пескарёва опять где-то отсутствовала. Пользуясь случаем, он сменил измятую рубашку на футболку. Впереди был день, полный огня.

Лиза появилась из-за скалы, неся в руке кружечку от термоса.

- Вода. Я там источник нашла.

Он с удовольствием напился.

- Не ходили бы вы тут одна…

- Холодный сладкий чай – совсем не то, что любят Тигры… - сморщила Лиза нос и вдруг сказала: - Спасибо тебе, Супьян!

- За что?

- А то ты не знаешь! – надменно засмеялась она и села на переднее сиденье.

По горному серпантину Супьян ехал молча – все внимание забирала размытая оползнями дорога. Лишь при первых признаках цивилизации бросил:

- Платок надень!

- Ах да… - Пескарёва по-старушечьи подвернула края платка, а концы завязала под подбородком.

Мужчина глянул на нее и едва удержал смешок.

- И ничего смешного, - веселилась Лиза. – У нас так старообрядцы… старообрядовки ходят. А то взяли, понимаш ли, моду – полосочку поверх волос повяжут, и ходят, силу теряют…

- Что?

- Волосы – хранилище женской силы, - спокойно пояснила спутница, - оттого их и прячут от посторонних глаз.

Тимурханов не придумал, что ответить.

Около первого магазинчика он отсчитал пару купюр.

- Сходи, купи что-нибудь поесть.

Лиза послушно выбралась из машины. А вернулась, прижимая к животу объемный пакет без ручки.

- Это тебе вареная баранина… - начала выкладывать она. – Это мне сырки…

- До чего дошел сервис в горной Чечне! - с удивлением оглядел Тимурханов только что сделанный бутерброд.

- Это я попросила нарезать, - кротко отозвалась женщина. – Не от батона же кусать. Это мне шоколадка за хорошее поведение. А черемши не было… звиняйте, - и на удивленный взгляд ответила ехидно: - Истинный фанат должен знать все вкусы кумира.

Он подавился куском.

- Водички налить? – заботливо поинтересовалась Пескарёва. – Ты минералку пьешь? – она открутила крышечку и достала стаканчик.

Супьян отобрал у нее бутылку и налил себе сам.

- Я пью всё, даже водку.

- А политуру?

- Елизавета Романовна!.. – он уже не мог сдерживать смех.

- А? Че? Где?..

Они так хохмили всю дорогу. Лишь когда началась равнина, Супьян спросил:

- А кто тот, в подъезде?

- Мусаев? – чуть напряглась спутница. – А тот, кого чуть из берданки не пристрелили…

Тимурханов даже голову повернул.

- А потом ему знак был… Что он должен меня в истинную веру обратить, в ислам, значит, ну и жениться по ходу дела… он чокнутый немного… - добавила Лиза устало.

- А кто у нас тут нормальный, - пробормотал Супьян. – Хамзату что не скажешь?

- Я у него не работаю больше, - с вызовом заявила она.

- Чего-о? – рассердился водитель.

Лиза вспыхнула, как порох.

- А пусть не орет на меня! Я и из Москвы, между прочим!..

- Эльмирзоев орал? Это как надо было мужчину довести! – восхитился Супьян.

- Мне не нравятся восточные танцы, - непонятно ответила Пескарёва.

- Ладно, Малхаз разберется с твоим чокнутым… Так ты сейчас только у Парамонова работаешь?

- Из «Поиска» я ушла, когда они взяли грант от Сороса, - еще суше сказала Лиза.

- А, так ты свободный человек? Может, ко мне пойдешь работать?

- Да щаззз!

- Кто-то мне книжку обещал отредактировать… Я хорошо заплачу, - он вырулил на федеральную трассу.

- А кто-то мне ее дал? – ехидства в этой женщине было непомерно много. – Я отредактирую, Хан. И даже деньги возьму. Но на политику у меня идиосинкразия, извини. И Малхаза не дергай – сама разберусь.

- Ты разберешься, никто костей не соберет, - бросил Тимурханов. – Тогда сейчас ко мне в штаб. С Умаром познакомлю, все вопросы по книжке к нему…

- О, явление нас народу – это ты прикольно придумал. Уезжает с ним куда-то в ночь, приезжает с ним из ночи…

Лиза даже по виску постучала.

- А мы на встречу с избирателями ездили, - тут же придумал Супьян. – У меня пресс-секретарь заболела, и ты мне помогла по старой дружбе.

- И че я делала, интересно?

- Минералку наливала, - захохотал он.

 

Лиза не понимала, когда осуществилась в ней эта перемена – у озера, или после напряженного ночного разговора… или когда они перебрасывались шуточками по дороге в Грозный. Но пружина, которая медленно сжималась в ней всю зиму и начало весны, словно бы выскочила из положенного ей гнезда. Не распрямилась со всей силой, не ударила с размаху, и даже не соскочила со штыря, а именно исчезла, как будто и не была нужна.

- Ты через Минутку поедешь? Тогда заверни в одно местечко. Буквально на четверть часа.

Тимурханов был сегодня на редкость благодушен. Он ей даже дверцу открыл, - правда, изнутри.

Салончик «У Аминат» полюбился Лизе еще с прошлого лета. В основном, из-за хозяйки, флегматичной толстушки, которая отрывалась от чтения очередного модного журнала лишь, когда надо было разобраться с ценой за товар. Ценники были на всевозможных европейских языках, и Мина долго пересчитывала в уме песо на рубли.

Сейчас хозяйка тоже не оторвалась от новенькой «Лизы».

Пескарёва переоделась быстро, как солдат. По здравом размышлении она все-таки убрала волосы под газовый платочек, - правда, теперь это выглядело данью моде, а не традициям.

- И как?

Хозяйка салона вскинула черные очи.

- Парня завела наконец?

- Я так выгляжу? – по старой памяти испугалась Лиза. – Скромнее надо?

- Зачем? – удивилась та. – Глаза только подведи.

Пескарёва взяла со столика темные очки.

- Завтра занесу с деньгами.

Тимурханов на перемену ее внешнего вида никак не отреагировал, только снова открыл ей дверцу.

- У вас ведь там полно журналистов будет, - пояснила она, усаживаясь так, чтобы не помять узкую юбку.

Мимо замелькали полуразрушенные здания и предвыборные щиты, где красовались то один «всенародно избранный», то второй.

- Итак, с серебром не получилось, попробуем с кислотой, - пробормотала Лиза.

- Что?

- Чуть не сожрал меня ваш благословенный Аллахом город.

- Думаешь, благословенный?

Ее пугал этот настрой на одну волну – почти телепатический. И женщина промолчала.

Около новенького щитового здания народу было - не протолкаться! Среди остальных Пескарёва увидела Али и снова порадовалась, что может гордо нести голову.

Когда Супьян, включив очередную ослепительную улыбку, представлял журналистам «мадам Пескарёву, нового советника по вопросам книгоиздания, Лиза кожей чувствовала внимательные взгляды чеченцев. Эти на подсознании, на инстинкте каком-то ловили малейший намек на близкие отношения. Ее и Супьяна сканировали сейчас не меньше десятка глаз – и не заподозрили ничего криминального. Первым просияло лицо Малхаза.

- Мы сейчас проехали пол-Чечни с Елизаветой Романовной, и ни одного боевика ни в одном ущелье не встретили, - непринужденно лгал Тимурханов на вопрос о безопасности в республике.

Потом журналисты взялись за нее.

- Работаем. Я думаю, книга выйдет осенью. Возможно, к выборам, - отказывается, у Лизы непринужденное вранье тоже хорошо получалось. – Конечно, мы думали об эксклюзиве для вашей газеты. А как же иначе… - она не снимала ни улыбку, ни очки.

Супьяна уже затормошили вопросами сотрудники штаба. Он начисто забыл про «нового советника», разбираясь со счетами.

К Пескарёвой протолкался Али.

- На отца теперь будешь работать? – он просверлил ее взглядом.

- И даже не мечтай! – хохотнула женщина. - Не пройдет у вас этот номер, Тимурхановы. И у тебя тоже работать не буду, - отрезала она непреклонно. – Отцу книжку выправлю, раз обещала. А так… ездить будете на ком-нибудь другом!

Юноша вздохнул и как-то очень по-отцовски повторил этот жест – потер затылок.

- А где вы были?

- Там нас уже нет. Скажи, ты Умара знаешь? У него файлы с книжкой.

Али повел ее по коридорчикам на второй этаж. Пахло краской – нитроэмалью и типографской. На дверях были пришпилены кнопками просто листочки бумаги с фамилиями и должностями.

Умар был ненамного старше молодого Тимурханова. Лизавете не составило труда быстро победить невольную коллегиальную ревность парня. И через несколько минут они уже деловито готовили эксклюзивный материал для москвичей, который – вот крайняк! – надо было сдать к будущей среде. Али послушал-послушал и испарился.

- Разобрались? – вошел Супьян с пачкой документов.

- Почти… - Пескарёва выделила несколько кусков текста и слила их в единый файл. – Хан, глянь материал для «Ятя»? Я его первым откорректирую.

Тимурханов сунул бумаги помощнику:

- Отнеси Сеиду. – И присел на стол рядом с монитором. – Этот пока не надо. Возьми лучше с самолетиком.

Лиза слила файлы на поданную ей флешку, подмигнула весело и вышла в коридор.

И замерла.

По коридору навстречу ей стремительно шагал Оздоев.

- Шлюха!

Она сама не поняла, как взлетела ее рука. У Лизы вообще это стало славно получаться – раздавать оплеухи.

 

Супьян услышал характерный звук и, чертыхнувшись, чуть не рванул дверь на себя.

Его остановил низкий женский голос:

- Теймураз, я ведь тебе не Хан, щадить не буду. Еще раз на моем пути встанешь, пыли от тебя не останется!..

Тимурханов кожей ощутил реальность этой угрозы, покачал головой.

Он ощутил перемену в Пескарёвой, когда она вышла из замызганного магазинчика, словно из парижского бутика - недоступная, отстраненная, чужая этому городу и этому миру. И он не знал, нравится ли ему эта перемена.

Когда политик наконец вышел в коридор, Оздоев сидел на корточках у стены один.

- Идиот, - бросил Супьян. – Привез бы я ее тогда сюда, что ли?

- Выжгла она меня уже… - сипло ответил журналист. – Ведьма…

- Она – не ведьма, - Тимурханов лишний раз порадовался, что не протянул руку прошлой ночью. – Она покруче будет. Пошли!

В просторном холле первого этажа стояла Пескарёва, покачиваясь на каблучках, и весело ругалась с Эльмирзоевым.

- Всё, я сказала! Всё-о!..

- Елизавета Романовна, вы меня без ножа режете, - искренне веселился и Хамзат.

По сердитому знаку Супьяна они скрылись в боковом кабинете – подальше от навостривших уши журналистов.

- Хан, а что ты сделал? – восхищенно сказал учитель танцев. – Не узнаю просто Романовну нашу!

- Чудеса дрессуры, - хмыкнула женщина и устроилась на подоконнике. – А «Романовна» - это хорошо, это мне нравится. И почаще на «вы», пожалста!

Тимурханову стало легко и весело – как всегда в присутствии любого из этой компании.

В кабинет вслед за Оздоевым вошел Али, который принес из машины отца Лизины вещи. Его сын прекрасно умел поддержать любую провокацию. А Пескарёва, видимо, собиралась поразвлечься.

- И на что ты жить будешь? – сказал Хамзат.

- Вон Супьян Алиевич задаток выплатит, - ее каблучки постукивали по батарее.

- Тетя Лиза отцу книгу редактирует, - вставился Али. – По его просьбе. Отец умеет работать с людьми, - выпад был неприкрытым.

- Что, мы Лизавете работу не найдем? – сделал осторожную попытку к примирению Теймураз.

- Найдете, но не вы! – Женщина была сегодня в своем праве, и собиралась воспользоваться этим правом на полную катушку. – Али, будь ласка, брось мне сотик, там в куртке…

Она поймала телефон на лету двумя ладонями.

- Чаборз? Маршо, сан ваш[115]! Да вот забегалась, закрутилась… Не надо «ля-ля», я тебя с Белтайном поздравляла! Слушай, может, заберешь меня? Да от Ханова штаба. Заодно поговорим. Ты каратэ не бросил? Надо тут с одним разобраться. А то ходит за мной, ходит, как будто ему за это деньги плотют. И передай Халидову, что я согласна на место редактора.

Супьян мысленно ей поаплодировал – женщина явно умела обращаться с чеченскими мужчинами. Ибо те слушали это в некотором замешательстве, все больше осознавая свою вину – не уберегли, не досмотрели...

- Лизонька, у тебя какие-то проблемы? – наконец сказал Хамзат.

- Были, - захлопнула она крышечку дешевого мобильника. – Но Чаборз их решит. – Лиза соскочила с подоконника, подхватила куртку и пакет с одеждой. – Так, Эльмирзоев, я младшую группу-то не брошу. Ну и на два занятия по выходным тоже можешь рассчитывать. Хан, если что-то прояснится, я на связи.

- А где ты будешь редактором? – нарочито небрежно спросил Оздоев.

- О, я буду редактировать сельскохозяйственную газету! – сказала женщина в пространство и кивнула всем на прощание.

Когда дверь закрылась, Али рассек локтем воздух:

- Йезз!

- Ага, не уедет, - Хамзат повернулся к политику. – А что прояснится?

Супьян выдержал паузу.

- Как говорит наша Романовна, много будете знать – совсем скоро старыми станете, однако.

Нет на свете тишины, только плач твоей струны,

Только вечность дарит звуки, да в груди огонь жестокий,

твой единственный огонь.

 

Март и апрель. 2005. Чечня

Инна стояла перед двухэтажным зданием клуба и понимала всю глубину и трагизм этого выражения: «Она попала». Она попала! Отремонтировать это строение было нереально в принципе, проще было снести и построить новое.

- Настоящему индейцу завсегда… - она оборвала себя и вспомнила другую песню. – Что еще надо бы, чтоб индеец счастлив был, так немного, сам посуди!..

- Пойдем отсюда, дочка, - вздохнула тетушка Халида, которую Речка пригласила себе в компаньонки.

А произошло это после памятного разговора с Тимурхановым-главным.

Супьян Алиевич приехал как-то с ее мужем под вечер. Он весело расхваливал и хороший ужин, и уютный дом. Вот только Инна ему по-прежнему не доверяла. И не зря…

- А что, Инна Сергеевна, занимайте место завклубом! Мы с Шоважем уже переговорили. Образование у вас подходящее.

На это заманчивое предложение женщина поинтересовалась осторожно:

- А что мне нужно делать?

Потому что спорить с мужчинами не полагалось в принципе.

Супьян захохотал.

- В основном, зарплату получать!..

- А, - догадалась Инна, - вам просто не нужен чужой человек на этом месте?

Тимурханов-главный опять развеселился от души.

- Какая она у тебя политически подкованная, - обратился он к Шоважу. – Может, мы ее и депутатом райсовета от нашей партии выдвинем? Шучу, шучу…

- Речка, ну, организуешь в школе свою избу-читальню, - примирительно сказал ее муж. - Ты же хотела…

- А почему не в клубе? – женщина интуитивно искала подвох.

- Вы этот клуб видели? – снова захохотал Супьян Алиевич.

Она видела этот клуб, только не знала, что это разнесенное взрывом здание – именно клуб. А теперь вот узнала.

- Пойдем, дочка, - потянула ее за рукав Халида Ибрагимовна. Она согласилась всюду сопровождать Инну, потому что не в местных обычаях было молодой женщине ходить повсюду одной, да и даже ездить в Грозный только с водителем – традиции Речка чтила свято везде.

Тимурханова поднялась на крылечко, полуротондой венчавшего здание, попрыгала на доске. Доска держала. Некогда высившиеся здесь колонны в советско-греческом стиле зияли ныне дырами в разбитой фанере.

- А плотники в селе есть?

Пожилая женщина задумалась.

- Старик Асхат, если?..

- Вы можете с ним поговорить?

- Зачем тебе это, дочка? – у тетушки Халиды болели ноги, ей хотелось вернуться в теплую школу, на безвылазное сидение в которой она в общем-то и рассчитывала. – Всё равно это никому не нужно.

- Мне нужно, - упрямо сказала Инна. – Я за это деньги получаю.

И началась ее развеселая жизнь.

Тимурханова составляла сметы, ездила в Грозный, выбивала стройматериалы, ругалась с чиновниками. Это было трудно везде, в Чечне это было втрое сложнее. Бюджет разворовывался, даже не доходя до республики, а на районный уровень приходили буквально крохи. Столичные чиновники отделывались умными фразами, что расходы на капитальный ремонт надо было закладывать еще в ноябре прошлого ода. И на косметический тоже, подтверждал глава сельсовета.

Тогда Инна взялась за гуманитарные миссии, хорошо так взялась, крепко. Главы миссий прятались в туалетных комнатах при одном ее появлении. Досталась своя ложка меда и пресловутой партии…

За неравным боем человека с бюрократической системой сельчане наблюдали не без любопытства. Но когда первые мешки с цементом подвезли к зданию клуба, на улыбку Инны впервые кивнул сам Магомед-хаджи.

Попутно Речка начала проводить в школьной библиотеке «Вечера мировой поэзии» - дело для нее привычное по питерским временам. Поселок не был избалован культурной жизнью. Слушатели едва ли не в проемах окон сидели. Бёрнс Гяхам понравился, а вот Байрон как-то не пошел.

На все попытки Шоважа остудить ее рвение, Инна не ленилась каждый раз писать заявление об уходе и класть перед мужем. А придраться Тимурханову было не к чему – в доме была идеальная чистота, а на столе всегда стоял горячий обед. Вот только недошитое индейское платье так и пылилось в не открывавшейся неделями комнате.

За украденный мешок цемента с вором разобрались сами односельчане.

А уж когда Тимурханова самолично взялась за малярную кисть, село дрогнуло. Делегатом от общественности был послан дядя Асхат. Он и постановил:

- Белхи[116] будем собирать.

- Что? – не поняла Инна.

- Ты женщин организуй готовить. Так, чтобы как на свадьбу, не меньше…

 

Шоваж подъехал к дому и привычно погудел. По обыкновению Речка сама выскакивала из калитки, чуть ли не босиком, за что он ее привычно ругал.

Но сегодня дом ответил молчанием. Это было странно для субботнего утра – даже если его жена ушла в магазин, где были Мансур с женой и Халида Ибрагимовна? Да и соседки вечно навещали Речку по неотложным делам – Тимурханов так и не понял, когда именно его молодая супруга вписалась в жизнь поселка, как будто жила здесь с детства. Шоваж сам загнал машину в гараж. На кухне было шаром покати! И в холодильнике не стояла кастрюля с клецками, которые Инна гордо именовала «галнашем».

Пустынно было и на улице. Апрельский дождик развез дороги, а вдоль заборов уже торчали головки одуванчиков.

Тимурханов не сразу понял, откуда идет гул голосов. Клуб стоял не на главной площади села.

Работа шла весело. Здесь собралось едва ли не все село. У Шоважа на миг всплыла картинка из детства – вот так же, до войны еще, доводили до блеска новую школу. И настроение было почти то же. Но не то же… Приглядевшись, он увидел эту толику остервенения, с которой работали люди, словно что-то кому-то доказывали.

Только Инна носилась туда-сюда, как живой огонек, вся светясь счастьем. У него привычно сжало сердце – такой смелой и одновременно беззащитной она казалась.

Она обернулась, увидела мужа и понеслась навстречу, перепрыгивая через доски.

- Убьешься! – поймал он ее за руку.

- Привет… Ты не волнуйся, мы получили разрешение на самом высшем уровне. Наш глава сельсовета ездил. Правда, как санционированный митинг оформили. У них под белхи, - чеченское словечко промелькнуло уже обыденно в ее речи, - такой строфы нет. Ну, не предусмотрено…

Шоваж уловил мимолетные улыбки односельчан, которые с любопытством слушали, как Инна Сергеевна оправдывается перед мужем.

- Хоть бы записку оставила, где искать тебя… - осторожно укорил он.

Тимурханов не до конца понимал, как ему себя вести.

- Ой, я же ничего не приготовила! – с ужасом в голосе вспомнила Речка. – Но у нас тут кое-что найдется поесть… Лиля! Ой, иду, иду, дядя Асхат! – отозвалась она на оклик из клуба. - Нет, без меня не делайте!

Женщины, которые чуть в стороне готовили на открытом огне в огромных казанах, помахали ему призывно.

Садиться за стол на глазах у всего села Шоваж точно не хотел.

- Белхи так белхи… - пробормотал он и скинул дорогой пиджак «от Валентино» прямо на траву.

Работа нашлась и ему. Штукатурить стены или перекрывать балки между этажами ему, конечно, не доверили. Но как махать малярной кистью, Тимурханов вспомнил минут через пять. Жена, проносясь мимо, подарила ему украдкой воздушный поцелуй.

Еще через час Шоваж обнаружил, что его супруга еще и орать умеет хорошо поставленным командирским голосом:

- А вы только разрушать умеете!

Это комендант расположенного неподалеку горнизона пришел разбираться с неположенным скоплением чеченцев.

Работа почти сразу же остановилась. И эхо далеко разносило звонкий Речкин голос:

- Мой прадед жизнь отдал, чтобы культура пришла в каждое советское село! А дед голову под Моздоком сложил в сорок втором! Я уже полгода тут пластаюсь! А ваши солдаты, - нет, чтобы помочь! – вечно пьяные по селу шатаются!

Шоваж резко перехватил жену под локоть и толкнул назад, к клубу.

- Иди отсюда! – он повернулся к военному. – Извините. Что вас интересует?

- Для начала ваши документы.

Тимурханов молча достал из лежащего на траве пиджака паспорт с московской пропиской. На помощь уже спешил глава сельсовета со всеми необходимыми бумагами, начал что-то доказывать.

А работа вдруг возобновилась. Словно людям стало наплевать на разбирательства властей между собой. И перед этой молчаливой силой – только молотки стучали, - комендант отступил.

- Разберемся еще с вашим «Отечеством». Кому что оно разрешает…

Шоваж подхватил свободный молоток, взял коробку с гвоздями. Проходя мимо жены, он бросил сердито:

- Советскую власть собралась здесь устанавливать?

- Только не бросай меня в терновый куст! – шутливо прикрыла та голову.

Подростки, почти месяц оккупировавшие библиотеку, захихикали.

- Это сказка такая, - быстро пояснила Речка. – Я им читала.

- Я в курсе… - сухо ответил Тимурханов и примерился к шляпке гвоздя.

За общим столом, когда женщины разносили блюда с пловом и жижиг-галнашем[117], Инна Сергеевна делилась планами.

- Мы киностудию организуем обязательно. А тетя Фатима обещала научить девушек ткать, между прочим, бесплатно, раз такое дело пошло, - она поставила перед мужем самую большую тарелку и понеслась вдоль рядов дальше. – А еще спортивный клуб нужно организовать, только название придумать правильное… нуу, не вызывающее.

- Кьонах, - весомо сказал Магомед-хаджи. Он присутствовал тоже, смотрел за общим ходом дела.

- Кьонах… - повторила Инна. – Красиво звучит… А что это значит?

- Рыцарь. Или витязь, - с улыбкой перевел ей муж.

- О! Ваще здоравски! – просияла женщина.

- Сама бы села и поела… - предложил кто-то из демократически настроенной молодежи.

- Сядем, - пообещала Речка. – Вы вот щас работать будете, а мы сядем и будем есть. Верно, бабонь… мехкарий? - поправилась она.

Чеченские женщины за словом в карман никогда не лазили. Хохот поднялся такой, что взлетели воробьи.

Только вечером, вернувшись домой, Шоваж наконец дал волю гневу:

- Инна! Никогда, слышишь, никогда не ори здесь на федералов!

- Прости… - губы ее задрожали. – Я просто испугалась очень… Я со страху орать начала…

Он обнял жену, прижимая к себе всё крепче, пока она не успокоилась.

- У тебя, правда, дед под Моздоком погиб?

- Ага… - подняла Речка заплаканные глаза. – Двоюродный. Ну, бабушкин брат. А что?

Шоваж засмеялся тихо и ничего не ответил.

Кто подсказал эту музыку твоей душе?

Только любовь, только любовь.

Кто повторит тихим голосом твои слова?

Только любовь, только любовь.

 

1 августа. 2005. Грозный.

Лиза взбила в блендере коктейль и принесла сестре бокал с трубочкой.

- Коктейль «Грозненский», сиречь, безалкогольный… - Она села и возложила ноги на чайный столик. – Уфф! Неужели я его сдала?

Оперная дива в легкомысленном топике и джинсах сидела прямо на полу.

- Ой, что там сдавать? Сама же говорила, четыре разворота.

- Но на чеченском, сестра, на чеченском.

Лара даже подпрыгнула:

- Как это?

- Молча, со словарем. Зато платят больше, чем Парамонов.

- А чего бы твоему Хану…

- Вокруг Хана и без меня шалав хватает. Должен же человек с кем-то отдыхать душой, тыксказать. Вот мы с ним по душам беседуем… Какие уж тут деньги? – веселила Лиза.

- Ну, как обычно, - вздохнула ее младшая сестра.

Пескарёва прикрылась рукой от солнца. У нее который день было странное настроение – как будто она похожа на мыльный пузырь, радужный и большой, но готовый вот-вот лопнуть.

- Зато как ржем! Аки кони…

- Завидую, - сказала Лара мечтательно.

- Ба! Что я слышу? Никак романтизьму в голосе? Страшное дело. Ну что… «имя, сестра, имя»?

- Александр.

- Это не у нас не семейное, нет? – Лиза впервые за эти месяцы коснулась открытой раны и обнаружила зарубцевавшийся шов.

- Семейное, - радостно подтвердила ее сестрица. – Он даже национальности той же…

- Вбитые с детства архетипы, знаете ли… Погодь, Тимыч звонит! – хозяйка квартиры нашарила под собой мобильный. Тот наяривал марш «Прощание славянки».

- И когда свадьба? – вопрос был не без лукавства.

- Типун тебе на язык! Да, Теймураз!

- На Хана митингующего хочешь посмотреть? Заодно мне статью напишешь. А то я что-то зашиваюсь. Короче, я у подъезда.

- Ох, блин, ща! – Лиза сорвалась с места так же энергично, как до этого расслабленно отдыхала. – Прости, родная. Хан – это святое. Ночью пошушукаемся…

Они с сестрой дулись друг на друга три дня подряд, пока Ларка не подошла и не ткнулась лбом в ее плечо.

- А может, ты и Арсеньева послушаешь? – крикнула певица вдогонку.

- Да хоть «Модерн токинг»!

Елизавета и по ступенькам скакала легко, как шарик от пинг-понга.

У машины уже она вспомнила о платке. И махнула рукой.

- Вот только на Хана тебя и приманишь…

- А ты думал! – женщина плюхнулась на горячее от солнце сиденье. – Тьфу ты! То дождь неделю, то жарит напропалую…

- Что же не исправишь? – ехидно поинтересовался Оздоев.

Машина понеслась с обычной грозненской скоростью мимо зеленых светофоров.

Лиза глянула на себя в зеркальце над лобовым стеклом.

- А что ж ты страшная такая ненакрашенная… И где митинг?

- Что-то ты больно веселая сегодня.

- Да шо ты таки говоришь? – она произнесла эту Алькину фразу без обычной боли в сердце. – Я не веселая, я безбашенная. Лажу тут с чаченами туда-сюда, не боюсь ничего.

- Лиза, сколько можно? – с горечью ответил журналист. – Да, виноват, готов искупить вину кровью. А, черт! – он резко тормознул перед выскочившим из переулка грузовичком.

- Не бросался бы ты, Тимыч, такими словами в нашей родимой Чечне, - вдруг произнесла Пескарёва суеверно.

Оздоев глянул на нее с почти озорной улыбкой:

- Лизонька, да что с нами уже станется?

Небольшой стадиончик был полон народу, и люди все прибывали. Лиза с сомнением осмотрела деревянный помост в центре поля. И протолкалась к охране.

- Малхаз, это что? Простреливается же с четырех сторон!

- А ты его убеди!..

- Я его ща так убедю!..

Лиза с помощью начальника охраны и журналистского удостоверения пробралась к машине кандидата в депутаты.

- О себе не думаете, Супьян Алиевич, тогда о журналистах подумайте! Я в центре этого безобразия записывать Вас не буду! И Ваша бессмертная речь останется несохраненной для истории! С ума все посошли? Там одна пулеметная очередь – и мы трупы! Вам тут не Москва! – она сама не понимала, зачем подняла весь этот шум.

- Поздно менять… - нахмурился политик.

- Ничего не поздно! – встрял Алихан. - Будете с тренерской трибуны говорить. Кому надо, те голову повернут.

- Вот-вот, послушайте умного человека! – Пескарёва достала диктофончик и влилась в общую журналистскую братию.

Именно Алихан организовал ей место почти рядом с выступающим.

Супьян так и начал свою речь – с шутливого обвинения журналистов, которые лезут во все дырки.

Лиза стояла чуть сбоку, вытянув руку с микрофоном, и внимательно следила за настроением слушателей. Супьян говорил настолько честно, насколько позволяла политическая ситуация – он как всегда балансировал на грани. Но было ясно, что «Отечество» если и натянет в Грозном свои пять процентов, то с большим трудом. А оставалась еще сельская и горная Чечня с ее извечной покорностью силе власти.

«Развлечется хоть человек…» - с усмешкой только подумалось ей, как смутное неудобство заставило женщину повернуть голову налево. Туда, где через миг бликануло на солнце прозрачное пятнышко прицела.

«Али на будущий год привезу» - ей вспомнилось и это, и блики на глади озера, когда она бездумно, как мыльный пузырек, влекомый ветром, качнулась вперед.

Лиза только не поняла, как она очутилась на грязном, затоптанном полу, отброшенная кем-то с невероятной силой.

 

Холл хирургического отделения сверкал новенькой керамической плиткой. Закатное солнце уже не могло перебить свет неоновых ламп, и их белесое сияние все холоднее лежало на лицах.

Тимурханов внимательно следил, как женщина мечется из угла в угол в монотонностью заведенной игрушки.

- Лизавета Романовна, сядь!.. Сядь...

- Мне так легче, Хан, - она остановилась лишь для того, чтобы взять горячий чай из рук Малхаза и снова начала ходить по периметру помещения.

Операция шла третий час.

- Ты Хамзату позвонил? Ах, да, звонил, - мысли Пескарёвой были там, за окрашенной в грязно-зеленый цвет дверью.

Супьян всерьез подумывал, не перезвонить ли Эльмирзоеву еще раз. И словно в ответ на это в холл быстро вошел высокий мужчина.

- Пробка, - негромко извинился Хамзат.

Лиза не бросилась к нему, не начала плакать – она просто села наконец, как будто в ней завод кончился.

- Как? – кивнул Эльмирзоев на дверь.

Супьян пожал плечами. Перед его глазами так и не исчезала эта картинка – рухнувшая ему в ноги женщина… нелепо оседающий на нее Теймураз с чуть удивленным лицом... толпа, которая едва не смяла и его охрану, и милицейское оцепление… Он до сих пор не осознавал, что алое пятно на футболке Оздоева – это его верная смерть, которая не в первый раз пролетела мимо.

В кармане у политика снова завибрировал мобильник. Тимурханов глянула на номер министра МВД, и снова сбросил звонок, как будто это могло удержать нитку, на которой висела жизнь журналиста.

Хамзат присел на корточки перед Лизой и начал тихо поглаживать ее дрожащие пальцы, приговаривая что-то на незнакомом языке. И женщина стала выходить из транса, ее взгляд всё больше обретал осмысленность.

- …там не он, а я должна… - выдохнула она.

- Бросьте, Елизавета Романовна! – резко ответил Супьян. – Там должен был быть я! А вы с Теймуразом мне жизнь спасли!

Пескарёва откинулась на жесткую спинку больничного диванчика и попросила:

- Чаю еще можно?

Алихан сорвался с места, уж он-то, как начальник охраны, чувствовал себя самым виноватым.

Мобильный снова напомнил о себе. Этот звонок сбросить было нельзя, и Тимурханов удалился из холла в коридорчик.

Президент республики молча выслушал отчет о событиях на стадионе.

- Супьян, ты же понимаешь, что это – не мы?

Политик ответил жестко:

- Что не ты лично – верю. – Он подумал и добавил: - Если Оздоев умрет, тут такое понесется…

- Тут и так скоро понесется, - голос старого товарища был безмерно усталым. – Уезжал бы ты. Я их не удержу.

В трубке запипикало, как будто кто-то посторонний оборвал связь.

Супьян спрятал телефон и долго стоял, прислонившись лопатками к холодному кафелю.

А когда он вернулся в холл, всё было уже кончено. Хирург сидел рядом с Лизой и прихлебывал из стаканчика горячий чай – взгляд у него был пустой. Из операционной начали тихо просачиваться сестрички.

Лиза была белее кафеля в окончательно победившем неоновом свете.

- Хамзат, да что же это?

Эльмирзоев глянул на нее и шагнул к двери операционной.

- Пойду попрощаюсь. Настоящий мужчина был.

Малхаз обреченно махнул рукой и вышел.

Тимурханов прикидывал, куда и как отвезти Лизу, как оторвать ее от этого проклятого дивана.

А из операционной вдруг выглянул Хамзат со странным для него – испуганным – лицом:

- Доктор, у вас тут аппарат пищит!..

Хирург ожил сразу, бросился к двери… разлитый чай стекал каплями на пол из оброненного, покачивающегося на боку, стаканчика... Этот капельный метроном и гудение аппарата из-за двери были сейчас единственными звуками во Вселенной.

Наконец доктор вышел с еще более испуганным лицом, стащил с головы колпак совсем не тем жестом, который дает понять родным самое страшное.

- Этого не может быть… этого просто не может быть!.. В моей практике…

Супьян посмотрел на стоявшего около женщины Хамзата. Тот почти виновато развел руками:

- Искренняя молитва Аллаху помогает делать настоящие чудеса.

И тогда Лиза сползла с диванчика на колени и прижалась лицом и губами к его руке.

Дорога без конца.

И музыка, которой нет конца,

Они тебя во веки не обманут.

 

Елизавета очумело потрясла головой, пытаясь прогнать остатки сна. Прозвеневший мобильник показывал шесть утра.

- Фаечка, - сказала она сонной медсестре, - давай я градусники разнесу, все равно без дела тут ошиваюсь.

Пескарёва уже четвертые сутки не могла себя заставить уйти из больницы – то помогала сестричкам разносить лекарства, то проходилась шваброй по коридорным полам. В принципе, ее ничто здесь не держало, поскольку Тимурханов оплатил для журналиста и ночных сиделок, и лучшую медицинскую помощь. Но Лиза как будто сторожила незримые пути, по которым могла вернуться незваная гостья. А ночевать в ординаторской ей было не впервой – и когда Ларка лежала с аппендицитом, и когда она выхаживала Бувади, подменяя его старенькую бабушку.

Женщина как раз несла завтрак одному из лежачих больных, когда ее окликнула Малика Мансуровна, заведующая хирургическим отделением:

- Это вы Оздоевская… - она поискала слово и, не найдя, поджала губы: - К нему разрешено посетителям. Но только на пять минут, он еще очень слаб.

- Сейчас отнесу, - спокойно кивнула Пескарёва.

- Только он не в реанимации, а там в конце… в отдельном боксе, - чуть извиняясь, произнесла врач. – Рано, конечно, но нам сегодня опять раненых привезли. Из Сунженского… ни рук, ни мест не хватает… - ее окликнули, и женщина быстро побежала по коридору на острых каблучках.

Лиза подумала, сложила два и четыре, и пошла звонить со служебного телефона – мобильная связь в Грозном то появлялась, то исчезала.

Номер был городской.

- Да, сейчас позову, - сказал высоковатый для Лизиного слуха мужской голос.

Смех, веселые голоса и чуть ли не звон бокалов были из какой-то другой жизни, где сейчас гостило ушедшее от нее лето.

Лара затороторила в трубку, похоже, она была навеселе:

- Лисик, ты куда пропала?! Тебе звоню – молчок! Хамзату звоню… Что там?! Все обошлось?!

- Почти, - сухо ответила ее сестра.

 Тогда приезжай к нам, отдохнешь хоть немного. Тут такие приятные люди…

Лиза глянула на часы – было полвосьмого утра, - и недовольно покачала головой.

- Или хочешь, я приеду. Я смогу, правда…

- Лара, у вас гастроли кончились? – перебила она сестру.

- Да. А ты, мой бедный зайчичек, так и не попала ни на один концерт, - голос явно не был трезвым.

- Тогда собирай чемоданы и дуй в Москву! Чтобы сегодня к вечеру тебя не было!

- Ой, что ты такое говоришь! У нас сегодня пленэр… с шашлыками! Ты не волнуйся, у Тимура прекрасная охрана!..

Пескарёва наконец поняла, где обретается ее сестрица. Московский бизнесмен любил навещать «родину предков», но попутно гордился своими вольными взглядами и связями с богемой.

- Черт… - в сердцах сказала Лиза. – Дай кого-нибудь из мужчин!

- Саша, Александр!..

Голос, оказывается, принадлежал Ларкиной пассии.

- Александр, простите, не знаю вашего отчества...

- Исакович, - спокойно ответил мужчина.

- Послушайте, я объясню вам! В Грозном скоро будет не просто жарко, а очень жарко. Градусов под сорок, - сказала Лиза сквозь зубы. – И я не хочу, чтобы моя сестра оставалась здесь в такую жару.

Молчание длилось не более трех секунд.

- Я понял. Мы уедем сегодня.

- Спасибо…

Она хотела уже положить трубку, когда услышала:

- А вы?

- А я здесь живу, - вздохнула Лиза и вежливо попрощалась.

Оттягивать встречу с Оздоевым дальше было некуда.

Она быстро нашла отдельный бокс для элитных больных, заранее оплаченный все тем же Тимурхановым. В палате была такая аппаратура, которая даже не снилась другим грозненским больницам.

Лиза осторожно подошла, стараясь не разбудить больного.

Но тот не спал.

- Стул возьми. На кровать ко мне пока нельзя, - голос был едва слышен.

Пескарёва послушно подтащила хлипкую конструкцию.

- Что, помешал женщине красиво окончить свой земной путь?

Улыбка была прежней, разве что чуть-чуть добрее, а вот взгляд - немного нездешний.

- Хана спасал. Это ж какой кошмар для чеченца, чтобы его от пули женщина прикрыла всей своей красивой грудью.

- Звиняйте, не подумала, - Она шутила через комок в горле. – «Волос долог, ум – чего? – короток».

Но Теймураз шутки не поддержал, шевельнул рукой. Лиза сжала такие слабые сейчас пальцы.

- Лизонька, ты ничем мне не обязана, слышишь, ничем.

Женщина поняла сразу, у нее даже слезы на глазах выступили.

- Тоже решил покинуть ряды моих ухажеров?.. – прикрылась она новой шуткой, таким тяжелым был камень, свалившийся с ее души.

- Такие уж сволочи – эти чачены… - мужчина улыбнулся. И повторил - Свободна ты теперь от меня. А я – от тебя.

Она не удержалась, нагнулась, - и прижалась щекой к его небритой щеке.

- Я тебя оттуда видел… - прошептали его губы.

Договорить ему не дала в вошедшая в палату завотделением.

- Это что такое?! У господина Оздоева еще все на живую нитку!

- У господина Оздоева всегда все на живую нитку! – весело сказала Лиза и  встала. – Простите, Малика Мансуровна…

- Я разрешила только на пять минут!

Лиза с удивлением услышала в докторском тоне нотки зависти.

Теймураз смотрел куда-то в пространство.

- Лиза…

- Что? – обернулась она на пороге.

- Ты права была. Он есть.

Женщина уткнулась лбом в дверной косяк.

- Ради понимания этого факта тебе надо было башку топором раскроить? Ну, ты… - она выпрямилась и возвела очи горе. – Чудны дела Твои, Господи!..

 

Тимурханов вырвался к больному только спустя две недели. Водитель занес сумку с фруктами и удалился за дверь: охранять.

Теймураз уже полусидел на кровати с автоматически поднимающимся изголовьем.

- Чего это ты под пули бросаешься? – шуткой начал разговор Супьян.

- Поскользнулся.

- Упал, очнулся, гипс? – расхохотался политик и подтащил стул к кровати. – Обязан я тебе…

- Не мне. Лизоньке… Это я ее испуг почувствовал. Ее благодари. А тебя бы я не стал спасать, зачем ты мне нужен? – шутливый тон был почти прежним. Только глаза Теймураза были другими, как будто он увидел что-то и повзрослел в один час или в один миг.

- Она была?

- Каждый день заходит, - журналист помолчал. – Не волнуйся, я на ней не женюсь…

Супьян захохотал.

- Нормальный ответ!

- Ты не смейся, - но его собеседник был вопиюще серьезен. – Я ее оттуда видел. Как синим облаком, таким плащом окутана, а через него свет… она сама не понимает… а кто за ней стоит?.. может, Дийка... Она никому из нас не по зубам, и тебе тоже…

Тимурханов ответил глухо:

- Не бойся, я ее не трону.

- А мне-то что бояться?.. – усмехнулся Оздоев прежней злой улыбкой. – Наши с нею пути разошлись… Как она говорит: «развязан кармический узел»… Значит, так тому и быть.

Супьян помолчал.

- Что делать теперь будешь?

- Жить, - просто ответил Теймураз. – Я ведь и не жил толком… все эти годы… только и знал, что воевал. Даже сына нет. У тебя вон их сколько!.. хоть что-то успел… а я посмотрел вокруг, и вспомнить нечего…

Политик не нашелся, что ответить – вот этому, новому Оздоеву.

- Газету бросишь?

- Не знаю, - задумчиво сказал журналист. – Я сейчас про себя, Супьян, ничего не знаю. Мне Аллах новую жизнь подарил, Ему и решать.

За окном снова начал накрапывать дождик, и Оздоев вдруг уставился на стекающие по стеклу струйки, как будто впервые в жизни.

- Ладно, поправляйся… - Супьян так и не придумал, о чем говорить, со старым не то другом, не то врагом. – Насчет газеты все-таки подумай, не бросай. – Он встал, поправил на плечах больничный халат.

- Тебе-то что? Ты радоваться должен! – вдруг заявил журналист весело. – Ни одной острой статьи о тебе из-под моего пера!...

Тимурханов захохотал снова.

- И куда я без твоего черного пиара?

- Привыкай как-то… У тебя закурить есть?

- А тебе можно?

- Было бы можно, не просил. – Теймураз подмигнул и приподнялся на локте. – А ты садись, разговор есть. Одна идейка мне давно не дает покоя…

- Как всегда, бредовая? – Супьян достал сигареты, но подал больному только одну.

- Других не держим… - с упоением затянулся Оздоев.

Ну а если спросят вдруг, где любимая и друг,

Промолчи в ответ с улыбкой, пусть никто не видит сердце

поседевшим от разлук.

 

Апрель. 2005. Чечня. Все в том же селе.

Шоваж как раз доделывал бизнес-проект, который нужно было завтра представить со-акционерам, когда в кабинет вбежала пожилая женщина. Она едва могла говорить. Даже платок слетел с ее головы.

- Солдаты… в клубе!.. Инночка наша там…

- А Мансур где? – сорвался он с места.

- Она его в район послала, за краской! – Халида едва поспевала за ним.

- Идиотка!.. – Тимурханов сообразил, что выгонять машину будет дольше, чем добежать до проклятого клуба.

- Я заступила… а они оттолкнули меня!.. еле встала… - оправдывалась женщина. Она отстала очень быстро.

Шоваж одним махом перепрыгнул низенькую оградку, запоздало вспомнил об оружии. Уже на крыльце клуба его на миг остановил визг тормозов.

Мансур неспешно выбрался из машины, пошел к багажнику.

- Зачем оставил?! – Шоваж перевел дыхание перед очередным рывком. Сердце заходилось от быстрого бега.

Охранник бросился наверх впереди него. Тимурханову показалось, что они одним скачком оказались на втором этаже.

В кабинете завклубом не было никого, кроме Инны. Она стояла у окна и растирала переносицу, как будто ей было больно смотреть на белый свет. Пахло обойным клеем и свежим деревом – доски для будущего стеллажа были свалены у стены.

Одним взглядом Шоваж понял, что на сей раз обошлось, и оперся руками на письменный стол. Ноги его не держали.

- Где они?

- Ушли.

- Инна!

- Спросили, будут ли кино показывать, я сказала, нет, они и ушли, - лгать его жена не умела никогда.

Инна даже глаз не открыла, а голос ее… не было у нее сейчас голоса. Но Шоваж так же прекрасно понимал, что правды от нее не добьется.

- Смотри! – негромко окликнул его Мансур.

Охранник провел пальцами по дверному косяку. В свежеокрашенном бруске красовалась глубокая засечка.

Тимурханов обошел стол и начал резко выдвигать ящики. В одном и лежали два острых стилета. Он такие жене не покупал и не дарил.

- Инна, что это?!

- Что это?.. – в глазах женщины плескалась холодная серая Нева. – А вот что! – она шагнула и выдернула из его руки нож за лезвие.

Лезвием вперед тот и полетел – мимо качнувшегося Мансура, - аккурат на миллиметр выше первой зарубки.

Охранник выдернул стилет и восхищенно присвистнул.

- Мансур, выйди! – приказал Тимурханов.

Парень снова недоверчиво покачал головой и плотно прикрыл за собой дверь.

- И давно ты так умеешь?

- Лет с пятнадцати… Сначала кухонные кидала, потом наши мне настоящие сделали, с балансом… - голоса у нее по-прежнему не было.

И когда Шоваж протянул руку, женщина отшатнулась, как от змеи.

- Значит, кином интересовались? – он сложил руки на груди и присел, глядя неотрывно на помертвевшее лицо жены.

- Нет. Они интересовались, почему я, б…дь такая, чаченам даю, а им не хочу.

Он впервые услышал мат с ее уст, и именно от этого сердце остановилось на миг.

- Ты их узнаешь?

- Вовек не забуду! – пробился сквозь оцепенение прорвался истерический смешок.

- Покажешь.

Он встал. И сел снова, услышав:

- Нет.

- Почему?

- Потому что ты их убьешь. А потом тебя посадят, или, того проще, тоже убьют.

Она просчитала верно – так бы все и было.

- И что делать будем? – Шоваж смотрел на нее в упор. – Спускать это нельзя, ты же понимаешь?

- А я и не собираюсь… я им это не спущу!.. – нехорошая улыбка появилась на бледных губах. – Это мне еще повезло. Они трезвые были, удалось припугнуть. От пьяных пришлось бы в окно шагать.

- Шагнула бы?

- Легко! – с вызовом ответила Инна.

Тимурханов почувствовал, что у него сейчас лопнет голова. Он просто не понимал, что ему делать.

- Шоваж, я не знаю, что делать… Просто патовая ситуация… А я щас, кажется, в обморок упа…

Натянутая струна внутри женщины оборвалась, и Инна как-то сразу обмякла. Он едва успел подхватить теряющую сознание жену.

Инстинкт подсказывал Шоважу, что выносить ее из кабинета на руках или звать врача – значит, показать другим ее слабость. Этого Речка ему бы точно не простила.

- Дура! – он начал растирать ее руки, похлопывать по щекам. – Идиотка чертова! Послал мне тебя Аллах…

Инна вздохнула глубже и вдруг вцепилась в него мертвой хваткой.

- Шоваж… Шоваж… Шоваж… - твердила она как заклинание.

- Дура ты!.. – наконец он сказал ей это в лицо. – Зачем Мансура отпустила?

- Дура, да… прости… прости…

С другой стороны, Шоваж ее понимал – после белхи в поселке не нашлось бы никого, кто поднял бы руку на «нашу Инночку». Он и сам расслабился.

- Вставай! Вставай, я говорю. Стоишь?

Она держалась за его плечо так, что синяки должны были остаться неминуемо.

- Я хочу, чтобы ты все-таки мне все рассказала. Но ты не скажешь, я тебя знаю, - Тимурханов был невероятно зол на жену, ему впервые хотелось ее ударить. – Если ты хочешь разбираться сама, тогда и иди сама. Никто ничего не должен заподозрить. Мансур не выдаст, я ему скажу.

Инна отпустила его плечо и ухватилась за стол.

- До машины дойдешь?

- До машины? Дойду.

Шоваж наконец погладил ее по спине.

- Что задумала-то?

- Пока не знаю… - в ее голос так до конца и не вернулась жизнь. – Но клянусь, они своей тени будут бояться!..

Тимурханов подхватил ее снова уже в автомобиле. Выдержка у его жены была железная. Инна под вопросительным взором Халиды даже указала Мансуру, куда складировать привезенную краску.

 

Книг в селе было катастрофически мало. Пришлось ехать в Грозный и полдня сидеть в Интернет-кафе, списывая с экрана скупые строчки биографий. Сеть ее героев не жаловала, хорошо, что томики Паустовского Инна привезла из Питера с собой. Попутно она самым бесцеремонным образом воспользовалась семейными связями. Супьян Алиевич позвонил по своим каналам, а коменданту гарнизона в свою очередь позвонили из самой Ханкалы. Это было предложение, от которого нельзя было отказаться. И на дверях «красного уголка» военчасти появилось объявление: «Честь русского офицерства. Лекцию читает заведующая Клубом Культуры И.С.Тимурханова»

К роли лектора Инне Сергеевне было не привыкать.

Никогда еще она так не боялась.

Шоваж молча выслушал ее сбивчивую речь, кивнул. Всю эту неделю они с мужем почти не разговаривали.

- Только можно я с Мансуром поеду?

- Конечно, ты поедешь с Мансуром, - сухо ответил Шоваж. – Неужели я тебя одну отпущу?

Липкий страх, который всю неделю выступал потом на ладонях, немного отступил. Инна сама не понимала, почему так упорно стоит на своем. Достаточно было ткнуть пальцем – «этот и этот» - и кошмар того дня отступил бы навсегда.

А сейчас у нее опять потели ладони.

Мансур заехал на территорию военчасти, открыл ей дверцу.

- Косынку сними. Пусть не думают.

Инна оценила уместность этого тактического хода.

За дверями небольшого актового зала уже стоял гул голосов.

- Надо было в клубе…

- В клуб они бы не пришли, - спокойно ответила Инна и впервые в жизни перекрестилась. – С Богом!

Тех двоих она узнала сразу. И они узнали ее. Они выдали себя так очевидно, что ей и пальцем не надо было указывать. Инна запоздало осознала, что опознал их и Мансур.

Но отступать было некуда.

Солдаты лениво развалились на стульях, внезапно напомнив ей подростков, которых сгоняли в ее библиотеку ради «галочки» в отчетах по внеклассной работе.

Именно это придало женщине уверенности в себе.

- Добрый день! Меня зовут Инна Сергеевна, - она постучала стопкой бумаг по грубо сколоченной кафедре.

Речка подумала и обошла деревянный ящик, встав к нему спиной.

- Вы знаете, в юности меня поразила одна история, - она начала лекцию, как привыкла, с разговора. – Я уже и не помню, когда и где это было… кажется, в Алжире… и фамилию того французского лейтенанта я, конечно, забыла напрочь. Но история меня просто перевернула. Он отказался расстреливать мирное селение… тогда французы очередной мятеж в колонии подавляли… А он отказался стрелять в женщин, детей, стариков… Пошел под трибунал, естественно, его сослали на каторжные работы в Гайану… там он и умер…

Зал замер и подобрался. На коменданта Инна предпочитала не смотреть.

- Казалось бы, он нарушил приказ. Почему же история сохранила этот случай, как образец офицерской чести? Этот вопрос не давал мне покоя… - она перевела дыхание и продолжила: - Сейчас, конечно, никто не помнит такие имена как Дрейфус или Шмидт…

- В КВНе были такие, «Дети лейтенанта Шмидта», - высказался кто-то.

Она ожидала этой реплики.

- Знаете, когда пошлость не знает, что делать с героями, она начинает их принижать и высмеивать. Это как с Чапаевым – анекдотами его, анекдотами, раз белые не добили!

В зале послышалось хмыканье.

- А, между тем, Петр Петрович Шмидт был поразительным человеком. Кстати, он был не лейтенантом, а капитаном второго ранга… капторангом… - вдохновение рассказчика уже несло ее, как лодку по волнам. – Это был девятьсот пятый год… Но для начала бросим взгляд на царскую Россию той поры… Потому что о Ходынке сейчас тоже не принято вспоминать!

Инна уже забыла и о тех двух, и о коменданте.

- …И в Севастополе перед сорокатысячным митингом… а именно столько собралось людей в память о восьми погибших накануне товарищах, он произносит свою знаменитую «клятву Шмидта». Вы, конечно, не слышали о ней?

Белобрысый солдат в первом ряду отрицательно замотал.

- А в начале века ее знал каждый курсист… студент, - поправилась Инна. – «У гроба подобает творить одни молитвы. Но да уподобятся молитве слова любви и святой клятвы, которую я хочу произнести здесь вместе с вами. Души усопших смотрят на нас и вопрошают безмолвно: «Что же вы сделаете с этим благом, которого мы лишены навсегда? Как вы воспользуетесь свободой? Можете ли вы обещать нам, что мы последние жертвы произвола?» Так клянемся им в том, что мы никогда не уступим ни одной пяди завоеванных нами человеческих прав. Клянемся им в том, что всю работу, всю душу, самую жизнь мы положим на сохранение нашей свободы. Клянемся им в том, что между нами не будет ни еврея, ни армянина, ни поляка, ни татарина, а что все мы отныне будем равные и свободные братья великой свободной России!..»[118] - она тоже знала эту клятву наизусть.

Слушатели зачарованно молчали.

- А при чем тут поляк? – наконец спросил кто-то.

- Польша тогда входила в Российскую империю… - мимолетно пояснила Речка и услышала удивленное:

- О как!..

Исторический ликбез продолжался.

В зале грохотали пушки мятежного «Очакова», стучала морзянка телеграмм, снова гремели взрывы, били береговые батареи, неслись пламенные речи адвокатов. Когда раздался расстрельный залп, в зале не слышно было даже дыхания.

- Вот как писал о нем Паустовский, - она впервые повернулась к слушателям спиной, ища цитату среди бумаг, мимолетно глянула на Мансура.

Тот слушал, как и все – зачарованно.

- «Когда он говорил, то исчезали границы между действительностью и мечтой. Непередаваемая сила его слов вырывала вас из рамок обыденной жизни, ломала законы, и традиции. Вы ясно чувствовали, что все окружающее — дурной сон, что в глубине души проснулось наше детство с его стремлением к справедливости и свежестью мысли», - Инна читала эти строки в который уже раз, и каждый раз, как в первый. – «Да, судьи плакали. Не потому, конечно, что им было жаль Шмидта. У самого закоренелого человека бывают минуты, когда загнанная совесть повернется, как острый камень, и вызовет боль. Нет подлеца, который бы не сознавал свою подлость».

Женщина оглядела зал и решила не щадить слушателей.

- …это было ровно век назад… А спустя семьдесят лет на нашем флоте снова взвился революционный флаг!

- Где?! – изумленно выдохнул зал.

- На Балтике. Этого человека звали Валерий Саблин, капитан третьего ранга Саблин! Но для начала вспомним тот семьдесят пятый, самый разгар так называемого «застоя»…

Эту эпоху еще помнили. А она всегда говорила честно, и слушатели чувствовали ее честность.

- …И именно обнаженная совесть офицера, - громких слов Инна тоже не боялась, - велела Саблину начать новую социалистическую революцию!

Теперь уже противолодочный «Сторожевой» бороздил балтийские волны, снова звучала морзянка, хлопали телефонные трубки, дрожал сам Кремль, реяли бомбардировщики.

- ...«Всем! Всем! Всем! Товарищи, прослушайте текст выступления, с которым мы намереваемся выступить по радио и телевидению. Наша цель — поднять голос правды... Наш народ уже значительно пострадал и страдает из-за своего политического бесправия...» - Инна выдохнула в очередной раз и продолжила: - Вот только радисты побоялись передать это в прямой эфир…

- Гады! – выдохнул солдат в первом ряду. – Его расстреляли?

- Да, - историю ареста и суда над Саблиным женщина изложила скупо. Ее силы были на исходе. – К сожалению, я не нашла его письма к сыну, где он вспоминает о Данко… Зато я нашла вот что, - она снова порылась в бумагах. – Вот слова капитана Шмидта, подчеркнутые рукой Валерия Михайловича: «...Когда провозглашенные политические права начали отнимать у народа, то стихийная волна жизни выделила меня, заурядного человека, из толпы, и из моей груди вырвался крик. Я счастлив, что этот крик вырвался из моей груди!..» Эти строки доказывают, что и Шмидт, и Саблин не были безмозглыми идеалистами, как иные пытаются их представить. Они прекрасно понимали, что дело их безнадежно и, конечно, подрасстрельно. Но как писал наш великий поэт: «Есть Божий суд, он неподкупен звону злата»… И настоящий офицер всегда знает, перед каким наивысшим командармом ему придется держать ответ!

Зал не сразу вспомнил, что - надо же хлопать. Ей хлопали долго и старательно.

А потом из угла еще один солдат, по всему виду «контрабас», вдруг спросил:

- Инна Сергеевна, а кто такой Дрейфус?

И это была ее победа.

- Это долгая история, а у меня и так уже, - Инна впервые улыбнулась, - горло пересохло.

Солдаты засмеялись, засыпали ее вопросами. Но комендант быстро прекратил разговоры.

- А теперь еще раз поблагодарим госпожу Тимурханову, - хлопка было ровно четыре.

Слушатели стали медленно разбредаться из зала. О тех двоих Речка уже попросту забыла.

- И кто же вас надоумил такие лекции читать? – спросил комендант.

- Совесть моя, обнаженная, - она смело смотрела ему в глаза, женским нутром сейчас понимая, кто стоял за недавним инцидентом.

- Пойдем, Инна Сергеевна, - напомнил о себе Мансур.

Когда они отъехали от военной части, водитель выдохнул:

- Обошлось…

Немного погодя Речка тихо попросила:

- А можно остановить у того валуна? Я посижу. Ты будешь меня видеть.

Мансур безропотно остановил внедорожник.

Женщина взяла заранее приготовленный мешочек и начала осторожно пробираться среди острых камней.

Шалфей окутал ее привычным запахом, струясь призрачными струйками дыма со створки ракушки. Речка умывалась и умывалась ими, - и лицо, и руки, и плечи уже пропахли травой, - пока остатки страшного воспоминания не выдуло свежим горным ветерком.

- С духами договаривалась? – открыл ей дверцу Мансур. – Они у нас такие… сердитые...

Речка ошарашенно воззрилась на него, потом несмело улыбнулась.

- Я всё не понимал, чего Шоваж на тебе женился… А сегодня понял. - Водитель свернул к селу. – Если что не так, ты любому горло перережешь. И не дрогнешь.

Инна задохнулась от возмущения. А Мансур лихо обогнал очередной грузовичок.

- Ты из семьи военных?

- Нет. Из семьи потомственных революционеров. Мой прадед еще в Кронштадте служил.

Ее собеседник кивнул головой.

- Вы их… убьете?

- Зачем? Их убьет свой страх, - бесстрастно ответил мужчина. – Ты их видела. Они тебя видели. Они чеченца с тобой видели. А главное, чеченец их видел. Они каждого куста теперь будут бояться.

Дорога без конца,

Она когда-то выбрала тебя,

твои шаги, твою печаль и песню.

 

Двухнедельное воздержание доводило Шоважа уже до исступления. Инна убирала, готовила, даже советовалась с ним о домашних мелочах, но была как за войлочной кошмой, висящей на дверной балке. Он просто не знал, как подступиться к жене.

В самый же первый вечер Инна достала свой старенький спальник, который он забыл предусмотрительно выкинуть, и ушла спать к себе в комнатушку. Тимурханов плюнул тогда и уехал с утра на стройку.

Он думал, что ситуация изменится после пресловутой лекции. О ней живописно рассказал Мансур, размахивая от избытка чувств руками.

Но Инна только сказала за столом:

- Я бы собаку завела…

- У нас не держат собак в доме, - напомнил он.

- А я сторожевую и хочу. Чтобы кроме меня никого не подпускала.

- Ее обучать надо.

- Я обучу, - она подошла забрать у него тарелку.

- Как лекция? – осторожно подступился Шоваж.

- А, Сизифов труд. Мало ли я их за свою жизнь перечитала… - и опять ушла к себе.

На следующий же день Тимурханов привез щенка кавказской овчарки – толстого и басистого.

Теперь внимание Инны рассредоточилось на два предмета – воспитание собаки и шитье проклятущего платья, которое Шоваж страстно желал выкинуть на помойку.

По поселку ходили самые невероятные слухи. Но Инна Сергеевна в строгом английском костюме развеивала любые домыслы самим своим появлением. Работа в клубе шла полным ходом – первым открылся «кружок кройки и шитья» для девочек. Те с упоением ткали и шили модные вещички в стиле «пэчворк». Непонятно по чьей инициативе солдат из гарнизона прислали доделывать ремонт в клубе, о чем вышел насквозь фальшивый сюжет на телевидении. Заведующая клубом наговорила в камеру столько лестных слов об армии и таким тоном, что ее речь вырезали на две трети.

А щенок через неделю зарычал и на Шоважа, пока Речка не сказала строго: «свой».

Гяхи наблюдали за всем с любопытством, переходящим местами в восхищение. А когда в селе узнали, что два военнослужащих пустились в бега – старшего сержанта нашли в горах с разбитой о камни головой, а солдат сдался сам и пошел под трибунал за «самоволку»… Когда поселок узнал об этом, вокруг молодой Тимурхановой возник уже какой-то ореол легенды. Эти сейчас возникали быстро – и часто на пустом месте, так было легче жить.

Шоважу казалось, что прошло не каких-то две с половиной недели, а целый год.

Уже в начале мая он сказал за ужином:

- Начальника гарнизона снимают…

- За что?

- За растрату и превышение служебных полномочий.

- Тут каждый первый… - жена машинально размешала сахар, прежде чем поставить перед ним чашку. – Твоя работа?

Шоваж кивнул. Хотя основная заслуга принадлежала все-таки Супьяна, а еще вернее, его новым московским покровителям. Одному Шоважу такое было не под силу. Пока.

- Спасибо, - Инна наконец села напротив него, как это было раньше. – Его я боялась больше всего. Он – жестокий бездушный человек.

Тимурханов чуть ли не дыхание затаил, ожидая продолжения разговора.

- Плохо у меня как-то с христианским милосердием, - размешать свой чай она забыла.

- В смысле?

- Мансур всё о моей душе заботится, - усмехнулась Инна. – «Веру не хочешь принимать, хоть в вашу церковь ходи, я отвезу», - похоже передразнила она их водителя. – Опять же платок надевать надо…

Отсутствие платка на голове сельчане женщине уже прощали.

- Ты это к чему? – он впервые задержал взглядом ее взгляд.

- Не испытываю я никаких угрызений совести… разбился? – в ущелье ему и дорога… индейская натура, что ли, поперла?..

- Ты этого хотела, - напомнил ей муж.

- Я?..

- Помнишь, ты мне говорила про «намерение»… - Тимурханов готов был съесть сам себя за эти слова, но и остановиться не мог. – Ты хотела свести их с ума, и ты это сделала. Я тебя одобряю, но ты должна понимать, что именно ты сделала.

Инна не ушла, чего он ожидал. Она просто смотрела теперь в чашку.

- Да, Кастанеда обзавидуется… Какой простор был бы у него здесь для практики…

Она все-таки встала и направилась по привычному маршруту.

- Инна, сколько можно?.. – и это тоже вырвалось помимо воли.

Она обернулась.

- Не всё сразу, Шоваж, не всё сразу.

Этой ночью он лежал без сна, заложив руки за голову и всерьез помышлял о выбиваниях дверей, выкидываниях спальников и прочем применении грубой физической силы… Она появилась на пороге словно дух из ее любимых индейских сказок.

- А кошку в доме можно держать?

- Кошку? – Шоваж боялся вспугнуть ее, как бабочку, неосторожным движением. – Какую кошку?

- Трехцветную. А то, по-моему, у нас мышка в гараже. Я не боюсь, но все равно непорядок, - Речка потерла ногу о ногу.

- Почему трехцветную? – мужчина осторожно передвинулся, освобождая ей место. Он только боялся, что жена услышит стук его сердца.

Она быстро перебежала и устроилась на одеяле, уперев острые локотки в его грудь.

- Трехцветная счастье в дом приносит… А еще мне штатив нужен!..

- Какой штатив? – Шоваж едва понимал, о чем она говорит. В висках билось: «моя, моя, моя».

- На видеокамеру! – рассердилась чему-то Речка. – Мне же надо интервью брать, в смысле, в кадре быть. Поэтому камера должна быть статична.

- Какое интервью?..

- У стариков… Я же рассказывала. Нет? Не рассказывала? – даже в ночных сумерках глаза ее сияли. – Я хочу фильм снять…

- Ты не замерзла? – перебил мужчина. Он подозревал, что через миг уже не совладает с собой.

Речка нырнула под одеяла, уткнулась носом в его ключицу. Теперь и он слышал грохот ее сердца.

- Шоваж, я так соскууучилась…

- А кто тебе виноват? – насмешливо спросил он, стараясь удержать разум на цепи.

- Дык этта… не я!.. – вскинулась она. – Природа!.. Шаважи, да елы-палы!.. Так же ребра можно сломать… чокнутый…

Майская ночь была долгой и звездной.

 

Начало сентября. 2005. Москва.

Автомобильная пробка тащилась со скоростью пьяной улитки, то замирая на ходу, то продвигая на пару сантиметров. Малхаз наяривал на руле ладонями, как на барабане, что-то вроде лезгинки. Политик спокойно просматривал текст монографии, который ему принесли на вычитку.

От удара в боковое стекло Тимурханов поморщился – московские нищие отличались особой наглостью.

Но когда он на повторный стук вгляделся в опухшее небритое лицо, его рука сама открыла заднюю дверцу.

Майкл Скотт буквально упал на пол новенького «Инфинити».

- Там и лежи, - почти одними губами сказал Супьян.

Никогда еще пробка не казалась Тимурханову такой нескончаемой. Наконец водитель прорвался в образовавшийся просвет с почти грозненским нахальством.

Московский дворик был усыпан первыми опавшими листьями. Детвора оккупировала качели и горку, весело галдя.

Супьян перебрался на заднее сиденье и знаком показал Малхазу кружить по микрорайону.

От Скотта шел такой запах – он в окопах такого не помнил.

- Что с вами?

- Не знаю… - помотал бывший разведчик головой, словно обкуренный. – Загнали…

- И что дальше? – политик прикидывал, откуда может идти слежка.

- Не знаю… мне всё равно… лучше бы ты меня пристрелил тогда…

- Это никогда не поздно. И куда тебя теперь такого?

- Не знаю… К ним все равно ведь не попадешь, они и от тебя закрыты…

- Почему? Пескарёва как раз велела… - Политик даже развеселился.

- Велела? – в пустых глазах мелькнул проблеск интереса.

- А она у нас теперь только велит, не иначе.

- Велит? Тогда вези… если довезешь…

Слова Скотта оправдались почти сразу же. По дороге в аэропорт их машину два раза пытались подсечь большегрузы, и только мастерство Малхаза спасло их от неминуемой смерти.

- Кто они? – резко спросил Супьян, когда они в очередной раз чуть не полетели под откос.

- Если бы я знал… - чуть дернулись губы беглеца. – Как говорится, «систематическое давление»… Ей звони! Может, дорогу откроет…

Политик набрал грозненский номер.

- Это я, - оборвал он женщину. – Гостей ждете?

- Завсегда.

Связь оборвалась не по его вине.

Зато самолет не рухнул ни при взлете, ни на посадке.

В Грозном он сам сел за руль присланной машины. Скотт, хотя ему купили в московском аэропорту новую одежду, лучше выглядеть не стал. Он словно бы держался на невидимом штыре, который не давал упасть ему замертво при очередном шаге.

Дом Пескарёвой нашелся еще быстрее, чем в прошлый раз. И подъезд на сей раз был пуст.

Дверь Лиза открыла так быстро, как будто услышала их шаги на лестнице.

Скотт ввалился в коридорчик почти бесформенным мешком. Остатка его сил хватило на то, чтобы упасть на колено и прошептать быстро, как будто беглец боялся потерять голос на этих последних словах, прошептать на незнакомом языке одну фразу. Одну короткую фразу.

Но Лиза сжала ворот платья и отступила – испуганно или удивленно.

Супьян услышал топот ног на лестничной площадке этажом ниже и быстро захлопнул дверь.

Хозяйка квартиры внезапно изменилась в лице – его черты стали резче, старше, отстраненнее, как будто сквозь маску проступило истинное обличье. Она протянула руку и дотронулась до грязных волос стоящего на колене.

Ее ответ был так же короток и непонятен.

Но Скотт будто соскользнул с невидимого штыря, сел прямо на пол в тесном коридоре. Казалось, что от слез он удерживается только невероятным усилием воли.

- Майк, давайте я вам на раскладушке постелю. – Прежняя Лиза вернулась почти одномоментно. – Вам же поспать нужно? Вы сколько не спали?

- …четверо… суток…

Женщина метнулась в комнату. И буквально через минуту Супьян уже помогал бывшему разведчику дойти до кабинетика, который служил хозяйке и мини-складом. Скотт упал на раскладушку, не раздеваясь. Его сон был похож на обморок.

Пескарёва смотрела на спящего скептически.

- А вас, Супьян Алиевич, поди, чаем напоить?

- Лучше коньяком, - Тимурханову до конца не верилось, что его бесконечный путь завершен.

 

Лиза порылась в холодильнике.

- Что-то у меня из мужской еды и нет ничего… Творог по-чеченски будете?

- Это как? – удивился Супьян. Когда он зашел на кухню, в помещении сразу стало тесно.

- С солью и зеленью.

- Моя мама туда еще орехи грецкие добавляет, - весело поделился гость.

Лиза попробовала – получилось вкусно.

- Она у тебя красивая.

- Интересно, если что-нибудь, чего эта женщина про меня не знает?..

Она понимала причину его веселья, только не разделяла ее. Пескарёву пугали эти гости. И особенно тот, кто спал на раскладушке в дальней комнате.

- А что это за язык?

- Гаэллик. Тебе точно нужен коньяк, или ты шутил?

- Если нету, то шутил. Елизавета Романовна?

Женщина села между столом и холодильником.

- Это древняя форма обращения к Дану, Матери Всех Богов. Просьба о защите. Я сама ее едва узнала.

- Кого?

- Форму! Супьян, я сама в шоке, если ты видишь! Хоть ты идиотских вопросов не задавай! – рассердилась она не на шутку.

Тимурханов остро глянул на нее – совсем недобрыми были сейчас его глаза.

- Что ты ответила?

- Приняла под руку. Не я. Она…

- И давно такое с вами, матушка?

От неожиданности вопроса Лиза хохотнула и прижала рот рукой. Мужчина повернулся и, не особо дотягиваясь, закрыл кухонную дверь.

- Рассказывай, рассказывай! Тебе меня терпеть, пока наш гость не проснется. А это, - он глянул на часы, - не меньше часов четырех…

Хозяйка кухни вздохнула и стала ковыряться ложкой в твороге. Тимурханов свою порцию давно подмел.

- С зимы.

- С декабря, я так понимаю?

Она кивнула.

- Когда меня Мусаев напугал, я взмолилась о защите. Она и пришла. Я даже не поняла сразу, только по синему плащу и опознала… Она такая… грозная и веселая… Ты Толкина, конечно, не читал?

- Лизавета Романовна, ты что несешь?

- Там про Галадриэль просто похоже написано..

- Ты мне про Га… не про Толкина рассказывай, а про себя! – усмехнулся Тимурханов.

- А я про кого? – ее лицо было хмурым. – Потом ко мне люди стали за советом обращаться… то по мелочам, а то и… И ладно бы тетя Тома… А уж когда Ширвани Селимбекович спросил – отправлять ли ему внучку в Питер учиться или нет?

- И что ответила?

- Спросила, есть ли у них там родичи. В результате, в Краснодар послали.

- Вот видишь… - прозвучал непонятный ответ.

Лизу вдруг как прорвало – она стала говорить и говорить. Женщина рассказывала всё, что до сих пор не решалась поведать ни Хамзату, ни Ларе, ни даже Алькину. Ее бы просто никто не понял. А в худшем случае – вызвали «психиатрическую скорую».

- В старину, говорят, такое было… Мы же не всегда были мусульманами. Мы до сих пор Дэлу чаще Аллаха поминаем…

Ей стало очень легко на душе.

- Ты об этом помалкивай, - мужчина откинулся спиной на стену. – Забьют камнями. Мы – люди простые, добрые…

- Просто агнцы.

- На заклание, - бросил Супьян и поднялся сам налить себе чаю.

 

Тимурханов смотрел на внешне спокойную женщину и просто жалел ее. После войны на этой земле появилось немало людей, которые могли исцелять прикосновением или провидеть прошлое и будущее. Но те здесь родились и прожили не одну жизнь за эти годы. Каким ветром и зачем занесло ее, - он не понимал. Политик поступил с Лизой так же, как со многими другими – разве что ниточки, за которые он дергал, были тоньше. Супьян почти сожалел о том, что втянул эту женщину в свою игру. Если бы она тогда не вела себя так по-мужски самоуверенно!.. Сейчас Тимурханов видел ее слабость и жалел ее…

Удар поддых он получил тут же.

- Раз пошла такая пьянка… - она повертела чашку в руках и посмотрела ему в глаза. – Хан, только по-честному, ты спал с моей сестрой?

- Нет, - он солгал раньше, чем подумал. Приключение было мимолетным, буквально между двумя глотками шампанского. Откуда ему было знать, что оперная примадонна Оляпкина – родная сестра его нынешней визави Пескарёвой?

Лиза изучала его лицо. За лицо Супьян был уверен.

- Вот врушка! – восхищение относилось непонятно к кому.

- У вас есть сестра?

- А вам не доложили?

Ему доложили, но слишком поздно, за что и получили разнос.

- У вас сложные отношения с сестрой?

- Да зашибизззь просто! – Пескарёва перешла от одной темы к другой с женской нелогичностью. – А где вы встретили Скотта?

Супьян так и не понял – поверила ли она.

- В Москве. В пробке.

Он спокойно и очень подробно пересказал историю их путешествия.

- Круто замешан этот сюжет, - женщина в задумчивости протянула ему чашку.

Политик опешил, но чаю налил.

- Вопрос – я в нем с какого боку?

- Вот и мне интересно, зачем ты полезла во все это? – в сердцах произнес Тимурханов.- Что ты в Грозном забыла?

- Квартирный вопрос решала, - спокойно ответила Пескарёва и покрутила чашку в ладонях. – За трешку в Грозном сейчас уже даже в Подмосковье можно хорошей жилплощадью разжиться. Не говоря про какой-нибудь Саранск… А через пару лет – ууу! Если я доживу…

Супьян наконец расхохотался.

- Так что же нам делать с мистером Скоттом, мадам Пескарёва? – сел он обратно на табурет.

- Проснется – поговорим. Что за него решать? Может, он захочет сельским учителем работать, где-нибудь в Йоркширской губернии?

- Но…

- Супьян Алиевич, - она помахала ладонью перед его глазами, - вы не поняли. Дану приняла его под свою руку. А что такое защита матери? Пральна! Полная свобода воли.

Супьян понял, где капкан, только когда тот захлопнулся. Всевышний сыграл с ним злую шутку. Дальнейший ход событий опять был в руках у этой женщины.

 

Лиза почувствовала, как резко изменилось настроение Тимурханова, и в который раз пожалела о давнем предложении. Ее все больше пугали эти гости. «Послать их всех!.. К Хамзату! И пускай разбираются мужчины, как это тут принято... - ее начала душить обида. – Черт! Совсем нервы расшатались за этот год!»

- Тяжело? – теплая ладонь накрыла ее руки.

Женщина внезапно поняла, что на ней сейчас будут отрабатывать старые добрые чары, и чуть не расхохоталась в лицо гостю.

- А кому сейчас легко? – ответила она расхожей фразой. Лиза смотрела прямо в темно-карие глаза: - Хан, если вы сейчас вместе с этим… сердце мне напополам рванете, уверяю, никому от этого лучше не будет.

Тимурханов убрал руку.

- Как вы мне осточертели, Елизавета Романовна!

- А я от вас просто в восторге! Может, газетку пока принести почитать? – резко поднялась она.

- А у вас есть?

- До киоска сгоняю, - и на предостерегающий жест ответила весело: - Заодно проверю, ждут ли нас за порогом.

- Рехнулась? – его рука уперлась в косяк, перекрыв Лизе путь.

- Да чокнусь я с вами скоро! – почти выкрикнула женщина.

Дверь отворилась.

- Чокаться с нами лучше всего бокалами. И никак иначе.

Профессор Скотт наконец походил сам на себя. Несмотря на трехдневную щетину он был внутренне подтянут и совершенно спокоен.

- Элайс, у вас горячая вода есть, или надо греть?

Лиза не сразу поняла, что обращаются именно к ней.

- Да, в ванной даже душ работает.

- В Грозном дали горячую воду? - Супьян даже кран проверил. – Надо же…

- Я сейчас полотенце дам, - хозяйка нашла предлог ускользнуть из зоны военных действий. – Супьян Алиевич, а вы проходите в гостиную, я кофе сварю.

Она закрылась в своей спальне и потерла виски ладонями. Головная боль нарастала. Лиза плюнула на все свои принципы и проглотила таблетку цитрамона.

Когда женщина внесла кофе, ее гости говорили на чеченском, совершенно ей непонятном.

- Выслякосляфеслябусля? – мстительно сказала Лиза.

Супьян посмотрел на нее недоуменно. А Скотт расхохотался.

- Будем, Элайс! Вы садитесь с нами, - он галантно убрал со второго креслица коробку с рукоделием.

- Раззорр! Рраззбой! Рразздррай! – прокомментировал Фенчик.

- Поори еще, платок накину, - грозно пообещала Лиза.

Попугайчик нахохлился сразу и пожаловался на судьбу:

- Бедный птечик!..

Пескарёва поймала мимолетные улыбки мужчин и развернулась к ним:

- И что вам от меня надо?

- Мне ничего, - развел руки Скотт. – Я в воле Матери. – Щетина придавала ему какой-то совсем уж местный колорит.

- Елизавета Романовна уверяет, что у вас полная свобода воли, - Тимурханов напротив выглядел сейчас по-европейски лощеным.

Хозяйка села в кресло и ласково улыбнулась англичанину:

- Угу. Безвозмездно, то есть даром.

- А вы-то сами что хотите, Лиза? – вдруг спросил профессор ориентологии.

Женщина вгляделась в него и увидела за одним обликом другой – как будто через бесконечные тени завес пробивался слабый свет. И с каждым часом становился все ярче и весомей.

- What is going on, Mike? – вырвалось у нее. – Why have you changed so much?[119]

- Я же…

Она остановила Супьяна властным движением руки.

- Imposions in London, - Майкл ушел в себя, закутываясь тенями, как нищий – обрывками одеяла. – Nothing can stop them. I grew up in this city. I know every stoneevery lane[120]

Лиза заметила, как вспыхнула ненависть – тяжелее лавы – в глазах Супьяна и схватилась за его руку. Тимурханов моментально пришел в себя и сжал ее пальцы уверенным жестом: «я в порядке, я с тобой»… Он в самом деле в какой-то миг безоговорочно встал на ее сторону. И женщина не понимала, из-за чего.

- И я вспомнил вас, - Майкл поднял глаза, только в них и виден был сейчас отблеск внутреннего света. – Если вы одни смогли…

- Не одна, - прервала она строго. – Одна я бы ничего не сделала.

- Но вы как-то остановили это безумие!

- Теперь вы называете его безумием, мистер Скотт? – прорвалась у Супьяна потаенная боль. – И давно ли?

- С июля, господин Тимурханов. Не так уж позже вас.

У Лизы возникло стойкое желание достать где-нибудь белый платок.

- Оба хороши, - констатировала она.

Мужчины посмотрели на нее и нехотя улыбнулись.

- Я попробовал удержать пространство, - откинулся в кресле Скотт. – И, возможно, я его удержал… а потом началась травля, закономерный итог которой вы лицезрели пару часов назад.

- Если бы не удержал, не началась бы… - Лиза встала и прошлась по комнате. – Вы, сударь, сами по себе Системе не особо интересны. Она реагирует только на раздражитель. Вирус, который надо вычищать.

Супьян следил за перепалкой со своей обычной, почти отеческой, улыбочкой.

- А вы Систему не раздражаете? – насмешливо спросил Скотт. Свет ушел и из его глаз.

- Мы ее перепрограммируем. Каждый по мере своих сил и возможностей. Или пытаемся выпасть из ее шестеренок.

«Как Алькин», - промелькнуло у нее в голове.

- Как тот юноша, которого вы притащили на Сход?

У Лизы потемнело в глазах.

 

Супьян тоже помнил того парня – единственный, кто немедленно вернул ему деньги за билеты. Боль и испуг женщины Тимурханов ощутил, как будто они были спаянными ретортами.

- Кстати, а с ним нельзя ли побеседовать?

- Нет, - резко ответила Лиза. – Он не будет с вами беседовать.

- Вы так уверены?

- На девяносто девять и девять…

- Но одна сотая у меня есть.

Разговор уже совсем походил на дуэль с кинжалами. Супьян боком проверил пистолет – у него сейчас не дрогнула бы рука пристрелить Скотта. Потому что он видел, как дрогнули губы Лизы, когда она там, на кухне еще, что-то говорила про свое сердце. С женщинами Тимурханов никогда не воевал.

- Лизавета Романовна, - сказал он ласково, - ты позвони, - и протянул трубку. – Что, мы пацана этого не прикроем, если что?

Лиза упрямо взяла собственный мобильный и - замешкалась с изумлением.

- Надо же… забыла… - она все же вспомнила номер. - Аль, с тобой хотел бы поговорить некто Майкл Скотт. Будешь? Я так и думала. – Ироническая улыбка тронула ее губы.

- Почему?

- Почему? – повторила женщина чужой вопрос, а потом засмеялась, почти горько: - Логично. Извини. – Она захлопнула крышку. – Он не хочет.

- Имеет право, - У Тимурханова возникло желание встать и прихватить ее за плечи. Просто, чтобы она не упала.

- Жаль… Мне, правда, жаль… - Скотт закрыл глаза. – Похоже, мне выпасть не удастся…

- Пока, во всяком случае. Мне тоже жалко, Майк. Но твоя дорога еще не кончилась.

Женщина смотрела на Скотта с сочувствием, будто видела в нем что-то такое, чего не видел он, Тимурханов.

- За нами слишком много хвостов и нитей. Пока еще все оборвем… - Лиза вдруг села около Супьяна на диван.

- И что теперь делать?

- У Хана, кажется, была какая-то идея. А вдруг она нам понравится?

- Да знаю я его идеи! – бывший разведчик дернул уголком рта.

- Зато я не знаю… - Лиза повернулась. Ее лицо было сейчас совсем близко. – Супьян, я тебе доверяю. И в глубине сердца - тоже доверяю, - услышал он не ее слова, и не ее голос. – Но если сейчас не подключить ментальный план…

Тимурханову было не привыкать идти «ва-банк». К тому же давно пора было разобраться с этой нитью. Самой старой и самой крепкой. Не оборвать, но дать понять, что он ее видит.

Лиза слушала молча, но ее глаза все больше округлялись. В этих глазах даже появилось подобие самого обычного женского испуга. А Майкл Скотт, наконец поняв всё, глянул на нее и - рассмеялся:

- Где наша не пропадала, Элайс!

- Ой, она и там не пропадала, и сям не пропадала… - но Лизин голос был ровным: - А теперь пропадет, чуйствует мое сердынько.

Профессор ориентологии, разбирающийся куда больше Пескарёвой в восточных тонкостях, с неожиданным озорством подмигнул Тимурханову:

- Так, значит, завтра поедем. Пока никто еще не понял, что к чему.

Супьян ответил серьезно:

- Поедете вы с Лизой. А я вас тут прикрывать буду. Митинги, конференции… Может, не сразу и вычислят.

И увидел восхищенные глаза Елизаветы Романовны.

Только вот идти по ней с каждым шагом все больней,

С каждой ночью все светлее, с каждым словом все смертельней,

С каждой песней все трудней!

 

Два дня спустя. Грозный.

«Как он мог!.. Как мог!.. Как он только мог!..» - эта мысль билась в голове бесконечным метрономом. Инна сидела в кафе и невидяще смотрела в плоский экран на стене, где передавали очередную индийскую мелодраму, аляповатую, как бумажный цветок. Кроме нее женщин больше не было. Но остальных посетителей отпугивал грозный вид псины под столиком.

Наконец один решился:

- Скучаешь, красавица?

- Нет, красавчик, не скучаю, - Инна даже глаз не подняла.

- Гав! – убедительно подтвердила собака суровым басом.

Но короткий диалог наконец вывел женщину из оцепенения. Она залпом допила кофе и… зажала рот. Ее мутило уже третий день.

Из зеркала в туалетной комнате на Инну смотрело испуганное лицо:

- А ведь это «жжж» неспроста…

В киоске она, к своему удивлению, нашла искомое. И в очередном платном туалете подтвердила свою догадку. Инна выкинула полоски бумаги в урну и порылась в сумочке. Денег было в обрез на билет до Москвы. Но и уехать так просто она теперь не могла…

Платное обследование стоило, как тот самый билет. В кассе Инна выгребла даже мелочь.

Гинекологами в Грозном работали все-таки дамы. Врач в зеленом халате вынесла Речке заключение.

- Вас поздравлять, или как?

- Смотря с чем, - осторожно ответила Инна.

- Вы на втором месяце. Что, на аборт пойдете? – в голосе было явное неодобрение.

- Нет!

Ответ был таким резким, что немолодая чеченка оторвала глаза от бумаги:

- Муж есть?

- Вы что, фамилию не видите? – надменно произнесла молодая Тимурханова и встала.

До врача наконец дошло, и та, извиняясь, залепетала:

- Просто вы одна… я и подумала…

- Мой мужчина сюда пойдет, что ли? – Инна забрала листок из ее руки и сунула в сумочку. – Извините, меня ждут.

Бланка честно ждала ее у крыльца, высунув язык.

- Ну что, бездомные, безпаспортные, безработные, что делать будем?

Ребенок сейчас был Инне совсем некстати. Она не знала, как племяша с семьей из своего дома выставлять… А тут еще предстояло устраиваться на работу, скрывая, что скоро работница уйдет в декретный отпуск.

- Да, и, заметим, ребенка-то у меня заберут. Эх, Шоваж, Шоваж, что ты наделал?

- Гав…- поддакнула громадная кавказская овчарка.

На последнюю десятку Инна купила шоколадный батончик. И долго сидела на скамеечке, мыча под нос родные дакотские напевы.

 

Шоваж не собирался сегодня обедать дома, где уже месяц обреталось его семейство, нагрянувшее из Ставрополья. Но ему захотелось вывезти Речку «на объект», чтобы жена хоть немного отдохнула от непрерывного обслуживания свекров и золовок.

- Инна! – он даже куртку не скинул. – Инка, собирайся быстрей!

- А ее нет, - выглянула в холл Айни, младшая из «младших». – Как с утра ушла, так и…

- Куда ушла?

Сестрица пожала плечами.

Тимурханов, не снимая ботинок, прошел в спальню. Вещи Инны были на месте – почти все. Кроме пары совсем старых платьев.

Этот кошмар являлся ему так часто, что сейчас Шоважу мучительно захотелось проснуться.

- Есть будешь? – заглянула мать. – Твоя ведь как ушла, и обед не приготовила…

- А сестры мои уже разучились? – рявкнул мужчина. – Или так и не научились? То-то до сих пор на шее вашей сидят!

Мать испуганно исчезла из виду.

Шоваж быстро поднялся на второй этаж. Ключа от «Речкиной фатеры» было всего два. Он не сразу вспомнил, где его экземпляр.

На полу стоял аккуратно собранный чемоданчик.

А на швейной машинке лежала под иглой записка: «Шоваж, я ухожу от тебя. Вещи заберу потом. Если позволишь».

Мужчина скомкал бумагу и сунул ее в карман.

Отца он нашел в кабинете – тот читал газету. Шоваж уперся руками в дверной проем.

- Отец, что вы ей сказали?

Пожилой мужчина снял очки и вопросительно посмотрел на сына.

- Ре… Инны нигде нет. Вы ей что-то сказали?

Тимурханов-старший аккуратно сложил газету и встал.

- Надо с твоими сестрами поговорить.

Допрашивать его отец умел, как никто другой. Шоваж и сам в детстве больше всего боялся этого холодного тона, изобличающего любое вранье. Через полчаса заплаканная Айни вспомнила наконец:

- Я, когда про оружие сказала, она побледнела так…

- Какое оружие?!

- Что ты оружием раньше торговал…

Теперь побледнел сам Шоваж.

- А ты откуда знаешь про?..

- Иди, жену ищи, - приказал отец. – Дальше я сам разберусь. Помолчи! – прикрикнул он на сунувшуюся в разговор мать. – Дочери болтливее сорок – в кого?

Шоваж уже бежал к машине.

 

Инна оставила собаку на лестничной площадке. Вход в танцкласс был из самого обычного подъезда.

- А Лизы нету? – заглянула она в зал, где зеркала сейчас были закрыты железными жалюзи.

Эльмирзоев соскочил с помоста.

- Так Лизка к тебе поехала, нет? – он всмотрелся в нечаянную гостью. – А ты что такая грустная?

- Взгрустнулось, - буркнула Инна и повернулась уйти. Но вместо этого она села на стул. – Я от мужа ушла.

- Что? – опешил Хамзат. – У тебя с головой всё в порядке? Речка, у нас от мужа только в Сунжу уходят, с пулей в этой самой голове… - шутливый тон не соответствовал жесткости слов. – Так, тихо! Только не реветь! Мне тебя утешать нельзя, а больше некому.

Речка невольно улыбнулась сквозь подступившие слезы.

- Он тебя, что, ударил? – мужчина присел на корточки перед ее стулом.

- Да ты что! – вскинулась она. – Да Шоваж никогда!..

- А что тогда? – Эльмирзоев был просто озадачен.

- Он солгал мне! – упрямство было в самом ее вздернутом подбородке и сведенных бровях. – Я ведь честно до свадьбы просила, расскажи всё, я всё пойму!.. Нет, нет, никакого темного прошлого!.. – Инна все-таки расплакалась.

- Шоваж воевал? – изумился собеседник.

- Нет, что ты!..

- Наркотой, оружием торговал?

- Нет, нет… - про Шоважа Речка не рассказала бы никому на свете. – Неважно что!.. Он солгал!

- Молодец! – похвалил ее Хамзат весело. – Пральная чеченская жена про мужа помалкивать должна.

- А я не чеченская жена, - всхлипнула Инна. – И вообще не жена уже. Как я вернусь?

- Сейчас придумаем! – Он принес ей пачку с бумажными платками. – Алиби сочинить, это ты по адресу. Это я – мастер! Ты когда ушла? Утром… А где ты была полдня?

- В больнице…

- Что-то случилось? – он присел и все-таки взял ее за руку. – Речка, что случилось?

- Ребенок у меня будет… - прошептала женщина.

- Так это хорошо! – быстро убрал Хамзат ладонь. – Ей радоваться надо, а она ревет!.. Давай, давай, переставай!

Он отсел к помосту и вытянул ноги.

- Инна, у нас тут каждый первый с темным прошлым. Если я начну рассказывать, что в первую чеченскую делал, сам себе не поверю… - мужчина прикрыл глаза. – Если уж Шоважа не прощать, то мне что тогда – в петлю?

- Ты не понял! – Речка просто разозлилась на этих непонятливых и толстокожих мужчин. – Мне плевать на его прошлое!.. Он мне солгал!

- Речка, ты чего такая принципиальная?! – захохотал вдруг Хамзат. – Бедный твой муж!.. Ну, может, простишь его все-таки?

- Да вернусь я, вернусь!.. – она кинула бумажным комком в пластиковую урну и попала. – Что я, ребенка сиротить буду? Сама почти без отца выросла.

Владелец зала внимательно посмотрел на нее.

- Я Саците позвоню, скажешь, с нею в город ездила… Кто-нибудь видел, как ты из дома уходила?

- Да там полный дом родни! К Шоважу родители приехали, с сестрами!

- О, чеченская родня доведет кого угодно! Святой из дома сбежит! – Хамзат дозвонился домой. – Са зезаг[121], приходи!..

Инна поразилась, каким мягким стало угрюмое и некрасивое мужское лицо.

- Значит, вы встретились на остановке и… Чему я тебя учу? – поразился себе Эльмирзоев. – Мужу лгать.

- Во-во! – рассердилась Речка снова. – Еще я Шоважу не врала!.. Как мне надоела ваша викторианская Англия… Все всё могут делать, главное, чтобы никто об этом не то, чтобы не узнал, а не говорил…

- Англия, угу… Только там девчонкам горло по ночам не режут… - зло отозвался Хамзат.

- Не резали. Из села выгоняли только, а там либо на панель, либо в омут головой! – не без сарказма сказала Инна.

- Тяжелая у вас, женщин, жизнь…

- У вас будто легче…

Мужчина легко, одним движением встал и направился к двери. Бланка зарычала.

- Свои! Фу!

- Твоя? Какая пси-и-ина…

- Не тронь, цапнет. Специально завела, чтоб ни один гад близко не подошел…

- А что, было дело?

- Было. Шоваж разобрался.

- Вот видишь, какой у тебя муж! - назидательно сказал Хамзат. – А ты на него сердишься по пустякам…

Он аккуратно обошел собаку, и Речка увидела его по ту сторону стекла, идущим к киоску.

- Держи! – вернувшись, мужчина подал ей пакетик с солеными орешками. – Моя Цита за них все готова была отдать, когда сына носила. Ты, кстати, учти, кто теперь в доме главный… Золовки по одному слову твоему должны летать… - он раскрутил с сигаретной пачки целлофан.

Фисташки ее душа приняла.

- А может, лучше Заремка?..

- Зареме я отдельную квартиру снял, - Эльмирзоев подмигнул. – В Лозанне. Учиться Зара поехала.

- Одна? – поразилась Инна.

- Ну, я же не такой старорежимный, как твой муж. – Он вытащил сигарету и спохватился. – Сейчас выйду.

- Ой, кури, кури… Я к табаку привычная… - мысли Речки текли своим чередом. – И-эх, жила бы я в индейском стойбище, у меня бы ща братья, дядья, племяши всякие… Чуть что не так, вещи из типи, – «прости, любимый, так получилось» - и, кормите, дорогие родичи, - обида еще сидела в ней надувшимся ежом...

Хамзат поперхнулся.

- И часто так? Вещи из типи?

- Нет, конечно, - хихикнула Инна. – У дядьев своих ртов хватало. Так уж, крайняк если какой… Могли и на собрании племени мужа пропесочить. Если хорошо пожаловаться… дескать, спит цельный день, на охоту не ходит…

Она встала, выгнула позвоночник – сразу и спина-то у нее заболела, и ноги затекли.

- А тебе и пожаловаться некому?

Собеседник словно подсмеивался над нею.

- Некому, - в иные минуты она выглядела на свои тридцать с лишком. – Племяш пьет, дядю я, может, раза два в жизни видела. Индеанисты наши… кишка у них тонка с чеченцами связываться… как они обрадовались-то, что я на Пау-Вау не поехала! Такшта… буду сама себе жаловаться… - Речка засмеялась.

- Зачем себе? А я на что? – насмешка так и не исчезла из его голоса. – Как вы там, индейцы, кровью братаетесь? Или не гожусь в братья?

Инна растерялась.

- Да ты что!.. Да из тебя, Хамзат, самый лучший в мире брат получится! Только индейцы, конечно, так не братаются… у них там инипи всякие… трубки… - она внезапно поняла, что Эльмирзоев не шутил. Несмотря на усмешку в его глазах.

- Инна Сергеевна, ты же понимаешь, я такой фигней заниматься не буду! – захохотал мужчина.

- Я тоже… - сморщила Речка нос.

Решение было на уровне подкорки, - ей всегда было очень спокойно в присутствии Хамзата, как там, на юго-западном солнцепеке. Она достала из сумочки перочинный нож, которым обрезала леску, и быстро чиркнула по изгибу ладони.

- ОЙ!

Кровь закапала на линолеум.

- Лихо! – оценил Эльмирзоев. Он забрал у нее нож и тоже надрезал себе кожу, будто и не почувствовав боли.

Рукопожатие было больнее момента пореза. Но Речка улыбнулась.

- С весны на тебя смотрю, вот как сестра ты мне… - ответил улыбкой Хамзат.

- Угу, - ей тоже не хотелось говорить дурацких громких слов. – Я всю жизнь о брате мечтала.

Мужчина сходил в подсобку и принес тюбик.

- Залей БээФом! Клей медицинский, чтоб заразу не занести. Ох, и шебутная ты девчонка!

- Какая? – прыснула Инна.

- Это что-то неприличное? – всполошился Хамзат. – Лизка так говорит.

- Да нет, просто редкое слово, диалектное… По нонешнему выражаясь, безбашенная… - глядя, как мужчина спокойно замазывает порез, чтобы тот схватился тонкой пленочкой, Речка тоже смело выдавила на руку коричневую прозрачную пасту. И запрыгала на месте: - Ой-ё-ёо-ой!

- Больно? – усмехнулся ее новый брат. – А вот так с нами, чеченцами, родниться!..

- Это-то ладно, - подула она на ладонь. – Вот волосы ножом отрезать, там и по стенкам, и по потолку забегаешь…

- Приходилось? – тихо спросил Хамзат.

Инна кивнула, и он потрепал ее по голове:

- Держись, сестренка!

В зал неслышно зашла Сацита с сыном – собака на них даже головы не подняла, - и Вороненок внезапно бросился к Речке, уткнулся носом в ее живот.

 

Тимурханов гнал машину на предельной скорости, какую позволяла разбитая дорога. Он хотел успеть к московскому поезду, хотя и не представлял, как будет объяснять с женой на многолюдном перроне. Мимо проехал автобус, забибикал отчаянно. Шоваж не остановился бы, но ему показалось знакомым лицо за пыльным стеклом.

Инна спрыгнула с подножки прямо ему в руки, и обернулась:

- Цита! Занчик!

- Мы только проводили тебя, мы потом приедем, - мягко улыбнулась красивая большеглазая женщина. И кивнула ему.

- Добрый день, дядя Шоваж! – Сын Эльмирзоева обратился к нему, как к близкому родственнику.

Водитель бибикнул и закрыл дверь.

- Тетя Речка, мы в выходные обязательно приедем. Отец обещал!

- Пока, Воронёнок! – Инна пожала протянутую из окна детскую руку. – Я вас буду очень ждать.

Шоваж молча бросил ее рюкзачок в багажник, и открыл заднюю дверцу собаке. Жена залезла следом за своей псиной.

- Где ты была? – сел он за руль.

- В городе. Мы с Сацитой ездили…

- Быстро ты врать научилась! – Тимурханов повернулся и подал ей скомканную записку.

- Шоваж, вот кто бы говорил! – Инна, не читая, порвала бумажку и выкинула в окно.

Он жену не узнавал просто. Такого независимого взгляда Шоваж не помнил даже в Питере. Выяснение этого обстоятельства он отложил на будущее. Нужно было поскорее вернуться в семейное гнездо.

- Хорошо. И зачем ты ездила с Сацитой в город? – мужчина объехал очередную лужу. – И почему с Сацитой?

- Мы с нею дружим, - последовал насмешливый ответ. – Тебя не устраивает, что у меня наконец появилась подруга-чеченка?

Крыть ему было нечем.

- А зачем ездила?.. Останови машину, неровен в час – в кювет слетим…

Инна протянула ему сложенный листок.

Шоваж понял не сразу. А когда понял… Даже радоваться ему сейчас было больно.

- Потому и вернулась?

- Отчасти.

- Ладно, дома поговорим…

- О, дома только говорить! На чердак полезем? – иногда в женском голосе прорывалась редкостное высокомерие.

Шоваж понял, что на место поставлен не только он, но и все его семейство. Беременная Речка на Речку совсем не походила.

Поэтому Тимурханов подъехал к клубу.

- Лежать! – Инна оставила собаку на крыльце с колоннами.

Объясняться с женой в кабинете Шоважу совсем не хотелось. Но это было лучше, чем на перроне…

Речка отперла дверь и сразу прошла к окну.

И встала – спиной к нему.

Тимурханов огляделся. Кабинет изменился неузнаваемо. Стеллаж с папками, книгами и цветочными горшками занимал всю стену. Стол стоял на прежнем месте, зато около двери появилось креслице и сервировочный столик.

- Тебе здесь не?.. – он не сумел найти слова.

- Переезжать – лишний повод для слухов. - Инна наконец обернулась. - Давай только стол переставим. А то я за ним работать не могу.

- Раньше бы сказала… - обронил Шоваж.

- Раньше ты сюда не заходил.

Они молча поменяли столы местами. Он перенес кресло. Она передвинула стул.

- Инна, давай поговорим спокойно.

- Я кричу?

- Инна!

Жена снова повернулась и уставилась в окно.

Он шагнул к ней, но не решился взять ее за плечи.

- Вся беда в том, Шоваж, что я без тебя жить не могу. И с тобой теперь жить тоже не могу.

- Почему?

- Зачем ты мне солгал? Я ведь просила…

Тимурханов с изумлением понял, что не его тайна шокировала женщину. Ее обидело совсем другое.

- Как я теперь верить буду? Куда ездишь, что делаешь?

- Ты бы замуж за меня не вышла…

- Откуда ты знаешь? Что ты вообще обо мне знаешь, Шоваж?..

Все ее слова были адресованы оконному переплету.

И Шоваж не выдержал, развернул ее к себе и прижал к стене. Он чувствовал сопротивление жены, но понимал, что если не разрушит эту стенку сейчас, та навсегда останется между ними. Он целовал и целовал ее, пока Инна наконец не обвила руками его шею.

- Шаважи, что ты со мной делаешь?.. - почти в бреду простонала она.

Он дождался, когда у жены застучат зубы, и только тогда поймал ладонями милое лицо.

- Речка… мне было двадцать пять… я занимался оружием четыре месяца… когда речь зашла о наркоте, попытался выйти… И если бы не Супьян, я бы сейчас с тобой не разговаривал… Этого больше нет, и никогда не будет, обещаю.

Тимурханов отпустил жену и, отойдя, сел на стол, потому что его тоже начало поколачивать.

- Ты на этих деньгах бизнес поднял?

Он кивнул.

- Много?

- Сейчас уже мало…

- Отдай в детдом, - Речка прижала руки к животу. – Чтобы малышу не навредило.

И Шоваж вспомнил об этой радости.

- Отдам, - широко улыбнулся он и протянул руки. – Иди сюда.

И тут в дверь постучали.

- Лизка! – радостно взвизгнула Инна и бросилась совсем не в его объятья.

- Привет, привет! Только я не к тебе, са малх… Шоваж, со мной один человек приехал, мистер Скотт, - Пескарёва была крайне сосредоточена. – Ему надо встретиться с… - она прочитала имя по бумажке.

Мужчина оторопел.

- Мало ли что ему надо!.. – и тут же вспомнил, как устаз говорил на последнем зикре об англичанине, «который должен приехать». – Извините, Лиза, я устрою встречу.

- Вы о чем? – подозрительно спросила Речка.

Шоваж замялся.

- Опять тайны мадридского двора? – его жена вспыхнула и хлопнула дверью.

- Вы, что, поссорились? – дошло до Лизы.

- Второй раз за день…

- Что?.. – прищурилась женщина. – Тяжело жить с русской?

- Да знал бы, не начинал!.. – расхохотался Тимурханов от души.

Дорога без конца, дорога без начала и конца…

Дорога без конца, дорога без начала и конца…

Дорога без конца, дорога без начала и конца…

 

Инна занесла в холл сумки и услышала очередную трескотню золовок. По-чеченски она еще не говорила, но ее скудных знаний все же хватило, чтобы понять – о чем речь. Этого спускать точно было нельзя.

- И о какой второй жене вы толкуете, золовушки?.. – хищно поинтересовалась Речка, заходя в гостиную, каждый дюйм которой обставила самолично. – Стара я для вас? Так что же вы тогда старость не уважаете? – она схватила с диванчика палантин и накрутила его на руку. – Почему я, беременная женщина, должна сумки таскать, а вы, кобылицы необъезженные, целый день баклуши бьете?! – первой досталось Динке. – Лясы точите! Языки не перетрудили?! – Айни увернулась, но была поймана за косу. – На шее родителей расселись! А кто таких неумех в жены-то возьмет!

- Отец! – Динка вскочила с ногами на диван. – Мама!

Отец Шоважа заглянул мимолетно, хмыкнул и исчез.

Инна накрутила на ладонь еще и девичью косу. Айни дернулась и взвыла от боли.

- Вот что я скажу, дорогие сестрицы… - зловеще начала женщина и вдруг гаркнула во весь голос: - А ну, марш на кухню! Обед готовить! Обе!

Мадина попятилась и чуть не упала с дивана.

- Детей я, видите ли, не нарожаю!.. – крикнула Инна вслед. – На себя посмотрите! У самих, как минимум, уже по двое должно бегать!.. – и она с удовлетворением опустилась в кресло-качалку. – А я пока книжку почитаю…

Минут через семь в комнату заглянула пожилая женщина.

- Вы что-то хотите, мама? – чуть приподнялась Инна.

- Ничего, ничего, сиди, дочка, отдыхай.

Речка погрузилась в пучины очередного дамского романа.

Шоваж появился с пачкой бумаг, мимолетно поинтересовался:

- А эти где?

- Обед готовят, для престарелой снохи. Я тут скандал в благородном семействе устроила, - на всякий случай доложила его жена.

Тот хмыкнул.

- Может, я в кафе пообедаю?

- Нет уж, нет уж. Мы, что, одни должны страдать? – веселилась Речка. – Ничего, что я так?..

- Давно пора… - мужчина внимательно просматривал какой-то отчет. – Говорил же тебе…

- А я долго запрягаю, зато быстро еду, - в женском голосе послышалось лукавство.

Шоваж сразу от бумаг отвлекся, огляделся и украдкой прильнул губами к ее шее. Инна хихикнула. После примирения супруги вздрагивали от каждого случайного прикосновения, а то и взгляда.

- Чокнутый…

- Есть такое дело, - глаза Шоважа смеялись. – Отец в кабинете?

- Он вообще-то видел… Не сказал, правда, ничего…

- Что он – в женские разборки полезет? – постучал муж по ее виску и скрылся в кабинете.

Читать Инне уже не хотелось. Хотелось петь. Или летать.

- Пойду-ка я, в клуб схожу…

Касабланка привычно устроилась в тени колонн и гавкнула – зови, если что. Хозяйка потрепала собаку по голове – куда же я без тебя. Даже Мансур теперь не боялся за Инну, после учебы на полигоне псина запросто могла вырвать обидчику горло.

Из актового зала доносилась лезгинка - Лиза занималась с детьми.

Инна подкралась к дверям и стала наблюдать за уроком.

- Ничего, ничего, - подбадривала Пескарёва девочек. – Это еще цветочки. Вот Хамзат Саидович приедет, вам небо с овчинку покажется. Он, знаете, как гоняет!..

При мысли о появившемся брате у Речки на сердце потеплело.

Лиза обернулась:

- О, проходите, Инна Сергеевна…

Дети, пользуясь случаем, улизнули. Денек был на редкость теплым, и Инна их понимала.

- Здорово ты с ними!..

- Сама удивляюсь открывшимся педагогическим талантам, - Пескарёва села на край невысокой сцены. – Говорят, ты с нашим Гератом побраталась?

- Тсс… Он просил помалкивать, пока сам не приедет. Пускай мужчины сами разбираются, - Инна бережно потрогала подживающую ранку, которая обещала затянуться памятным рубцом.

- Тимурхановы разберу-у-утся!..

- Что ты так на них? - вскинулась Речка.

- Ничего, - подняла руки Лиза. – Я твоих Тимурхановых просто обожаю, - усмешка не была скрытой. – Особливо Супьяна Алиича, штоб его!..

Речка смущенно призналась:

- Я его раньше недолюбливала. А он, оказывается, моему Шоважу жизнь спас!..

- Ой, кому он ее только не спас, - отмахнулась собеседница. – Даже мне пару-тройку раз… Хобби у него такое! Нет, Реченька, - печально улыбнулась она на взгляд Инны, - ты не думай ничего… Мы с ним – просто друзья, чтобы не сказать, подельники. Даром, что ли, я столько стеночек навозводила, и каменных, и шлакобетонных.

- Я вижу.

Инна села рядом и погладила ее по руке.

- Занесло нас с тобой, а? Ладно, идем, то к обеду опоздаем… - Она встала и, отойдя уже к двери, обернулась. – Только ты не обольщайся! Когда Тимурхановым надо, они тебе так ручонки вывернут, к щеке прижмутся, и полетят твои стеночки с оглушительным грохотом…

У Пескарёвой в глазах стыла тоска.

 

Шоваж разложил перед отцом карту.

- Я хочу построить участки здесь и здесь. А тут будет выезд на федеральную дорогу.

- Они давно нужны. Молодец, что взялся.

Большей похвалы от отца дождаться было трудно. Шоваж и этим был горд.

Он убрал документы в папку и поставил ту на стеллаж – подальше от заботливых рук жены, обожавшей все убирать со стола, иногда в мусорную корзину.

- Моя, говорят, бушевала? – спросил он по-русски.

- Я даже спрятался, - шутливо ответил отец. – Ты с нею говорил уже?

- Сегодня буду. – Шоваж решил прощупать почву. – Чеченке сказали бы – и всё.

- Иди своей матери что-нибудь скажи. У нее в молодости еще не такой характер был. Еле под себя согнул. А совсем молодой брал. Но такую же веселую…

Мужчина это понял, как похвалу супруге. Он глянул на часы – стоило поговорить с Речкой до обеда.

Они встретились у железных ворот. Бланка обнюхала хозяина и потрусила к конуре.

- Инка, нам надо зикр провести. Можно в клубе?

- Нет, - быстро ответила женщина. – Нет, вы, конечно, можете, но меня снимут завтра же, - как всегда железно аргументировала она свою позицию. – И потом… Клуб – как место для духовных собраний? Там аура не та…

Момент был тонкий – Тимурхановы о нем не подумали.

- А что, наш дом для этого недостаточно хорош? Или мое языческое присутствие его оскверняет?

Определенно, с его женой в последние дни происходило что-то не то.

- …я уйти могу… вон к тете Халиде ночевать…

- А места хватит? – засомневался Шоваж.

- В нашей гостиной чемпионат по кёрлингу можно устраивать. Если диваны в спальню и кабинет задвинуть… Вы всё равно на полу сидите.

- Все-то она знает!.. – обнял Тимурханов жену. – И про кёрлинг, и про пол… Зачем только такую умную брал?

- А вы, Тимурхановы, просто скучать не любите. Я уже всё про вас поняла!

- Нуу, всё, допустим, ты еще не поняла, - засмеялся мужчина. – Но кое о чем начинаешь догадываться.

 

Веселый голос Супьяна Алиевича заполнил сразу все комнаты. Первой на него выскочила Лиза и обрадовалась искренне:

- О, пан полковник приехали-с! Тогда, как говорится: «пост сдал – пост принял»! А я помчалась, может, на автобус успею!..

Речка выбежала из кухни:

- Куда ты?

- Мне номер сдавать! Газета горит!.. Опять, елки, ночь не спать…

- Говорю же, переходи ко мне работать, - по-доброму улыбнулся Супьян

- Да щаззз!..

Собралась Пескарёва так быстро, что хозяйка едва успела перехватить ее во дворе.

- Бежишь?

- Еще я в одном доме с ним не ночевала! – раздраженно ответила Лиза.

- Елизавета Романовна, - появился Тимурханов-главный на пороге, - вас сейчас Мансур в город отвезет. - Супьян неторопливо спустился по ступеням, взял Лизину ладонь и похлопал по ней своей широкой дланью. – Баркал, сан йиша[122]

Пескарёва резко выдернула руку.

- С ума сошли, Супьян Алиевич? – зло ответила она. – Тамбовская волчица - вам сестра!

Калитка хлопнула с лязгом.

- Я что-то недопонимаю в ситуации… - вопросил Тимурханов воздух.

- Рискну ответить, что совсем ничего… - в воздух же сказала и Речка.

Супьян вошел в дом, даже не взглянув на молодую хозяйку.

- Малхаз! – послышалось из дома. Водителю влетело ни за что, и тот выехал за ворота со скоростью гонщика на ралли.

Двор опять был весь усыпан осенними листьями. Инна подумала и взялась за веник из прутьев.

- Опять мою сестру жестоко эксплуатируют. Просто глаз да глаз нужен!

Речка подскочила и широко улыбнулась вошедшему.

- Привет! Не, это я так, для поддержания жизненного тонуса… Ты проходи, проходи! Только… - вспомнила она и понизила голос. – Только у них зикр сегодня…

- И ладно. Ты только не переживай, Речка, тебе вредно. У меня есть где остановиться, - подмигнул Эльмирзоев.

Когда Инна вернулась в гостиную, Тимурхановы - в довольно большом составе - чинно беседовали с гостем, гадая, что, собственно, этому гостю нужно.

- Речка, я же тебе книжку привез! – обернулся Хамзат. Он легко поднялся с кресла и достал из пакета толстый том.

Она даже взвизгнула от восторга.

- Вау! Где достал?!

- На вашем же сайте… Лапшу только с ушей стряхнул про допечатку. Чаборз как раз был в Москве, заглянул, там эти книжки стопками вдоль стены лежат. Вот вчера мне и закинул.

- Надо же! – Речка от избытка чувств прижала книжку к груди. – А я ее который год ищу… Даже на английском не видела. Не читал?

- Пролистал наискось. Покруче Кастанеды, конечно, будет…

- Да Кастанеда – это попсня всякая! Гониво для туристов!

- Тебе видней, - засмеялся Хамзат.

Тимурхановы слушали этот диалог в некотором оцепенении.

- А что за книжка? – наконец спросил Шоваж.

- Да индейская библия практиццки! – Инну переполняли эмоции. – Это!.. это!..

- Я рад, что тебе понравилось, сестра! – расплылся Эльмирзоев в широкой улыбке.

- А с каких пор это мы братьями стали? – Речкин муж даже растерялся.

- А вот как с Инной Сергеевной мы побратались, так и появился у меня... шурин? деверь? Речка, как это у вас называется? – вовсю развлекался гость.

Инна запоздало сообразила, что не знает ничего ни о тейпе, ни о вирде Эльмирзоевых. В следующий миг она поняла, что ей на это наплевать.

- Когда побратались? – спросил отец Шоважа.

- Три дня назад. Когда она с моей женой из магазина вернулась, - Эльмирзоев мимолетно хлопнул новоявленную сестру по плечу. – Надо же кому-то девчонку защищать от вашего тимурхановского произвола!..

«Интересно, нас обоих убьют, или только меня одну? – весело подумала Инна. – Как там… в Сунже с простреленной головой? И хорошо, если только головой…»

В разгар немой сцены из кабинета вышел Супьян.

- Маршо, Хамзат! – удивился и он. – А я за тобой Мансура послал… поговорить надо. Что тут у вас? – почти сразу уловил всеобщее напряжение.

- Супруга моя… - обронил Шоваж. – С Эльмирзоевыми побраталась.

Она явно сделала что-то не так.

Супьян с секунду осознавал этот факт. А потом расхохотался:

- Хамзат, так ты теперь родственник мой? Какие перспективы для меня это открывает!..

- Я попал, - подмигнул побратим Инне.

Мужчины обнялись и почти сердечно похлопали друг друга по спине.

- А где Сацита и Занчик? – якобы запоздало вспомнила Речка. Ей очень хотелось улизнуть, как тем детям.

- А где-то там… Достопримечательности осматривают, - отмахнулся от нее Хамзат и спросил Супьяна: - Зачем поговорить хотел?

- Скотта помнишь?

- Он здесь? – сразу подобрался Эльмирзоев.

- Здесь, здесь… - веселился политик. – А раз ты теперь брат наш, то и разбираться будем вместе.

«Ой-ой! – вдруг испугалась Инна. – А ведь Хамзат подумает, что это я специально все подстроила…»

Но тот, будто прочитав мысли женщины, улыбнулся ей:

- Сестра, ты моим клуб пока покажи, что ли? Незачем им со Скоттом встречаться, да и тебе не к чему…

У Речки отлегло от сердца.

Она почти вприпрыжку выскочила во двор.

- Инна! - Шоваж вышел на крыльцо. – Почему ты сразу мне не сказала?

- Брат сам хотел рассказать, а я что-то так очеченилась, что и не подумала ослушаться… - она боялась поднять глаза, подозревая, что в них бегают чёртики.

- Инна!.. Как это произошло? Это же целый обряд!

Она молча развернула к нему ладонь. Шоваж осмотрел порез, будто видел в первый раз.

- Ты хочешь сказать, что Хамзат?.. – он захохотал так, что Бланка выскочила из конуры. – Ой, Речка, мы все с тобой скоро рехнемся окончательно…

- Привет, Сацит! – обернулась Инна на скрип калитки. – А мне твой муж велел культурную программу организовать.

Высокая чеченка в полупрозрачном платке улыбнулась. И в тот же миг солнце выглянуло, залив светом весь двор.



[1] Нет ничего сильнее нежности, нет ничего нежнее, чем реальная сила. Индейская поговорка.

[2] Мальчики (чеч.)

[3] Мальчики, идите сюда! (чеч.)

[4] Он спит… (чеч.)

[5] Песня из к/ф «Цирк».

[6] Непереводимое чеченское ругательство.

[7] А ты откуда знаешь? (чеч.)

[8] Знаю. (чеч.)

[9] Она на фестиваль приехала…(чеч.)

[10] Какой фестиваль? (чеч.)

[11] Она ведь живет в Грозном. Не жила, а живет. (чеч.)

[12] Она все еще в Грозном? (чеч.)

[13] Здесь и далее – песня из репертуара группы «THE DARTZ».

[14] Ролевая игра, действие которой происходит в реальном времени.

[15]  Проблемы (иск. англ.)

[16] У.Б.Йетс «Последняя ревность Эмер».

[17] Там же.

[18] Моё солнце. (чеч.)

[19] Что случилось? (чеч.)

[20] Хирда никуда не поедет. (чеч.)

[21] Что?! (чеч.)

[22]  Мучача – девочка, гвахира – девушка (иск. исп.)

[23]  Песня из мюзикла «Ромео и Джульетта».

[24] Бес, ты нас не жди. (чеч.)

[25] Привет, Синти! (англ.)

[26] Я не могу, Синти, правда! Я не могу… (англ.)

[27] Хорошо, я сделаю… (англ.)

[28] Чеченец – самоназвание.

[29] Парни. (чеч.)

[30] А.С.Пушкин

[31] А.Н.Толстой.

[32] А.С.Пушкин.

[33] А.С.Пушкин.

[34] Вечеринка (чеч.)

[35] Сердечко (иск. чеч.)

[36] Что еще? (чеч.)

[37] Я хотел поговорить с тобой. (чеч.)

[38] Он жив? (чеч.)

[39] Да. (чеч.)

[40] Я скажу Ризвану, возможно, он тебе перезвонит. (чеч.)

[41] Спасибо, солнце мое. (чеч.)

[42] Н.Доризо

[43]А кто этот Бувади? (чеч.)

[44] Мальчика она летом спасла, потом к себе в школу взяла… А он только с бабкой живет, вот и привязалась, как к своему… Думала опекунство оформить, да кто бы ей отдал… при живых-то родственниках. И верно, здесь спокойнее, чем в Грозном. (чеч.)

[45] Пустое место. (чеч.)

[46] М-ль Фогельбаум? (англ.)

[47] Что мне подписать? (англ.)

[48] О, сущие пустяки! Отказ от некоторых бумаг, естественно, за вполне достойное вознаграждение. Видите ли, ваш дядя состоял в одном карточном клубе и хранил долговые расписки. Дело очень деликатное, сами понимаете. Клуб хотел бы вернуть их за разумную мзду… (англ.)

[49] А почему они спохватились только через три года? (англ.)

[50] Ревизия. (англ.)

[51] Ладно, где подписать? (англ.)

[52] Собственно, нужно, чтобы вы получили эти бумаги. Они хранятся в личном сейфе месье Фогельбаума, и банк будет иметь дело только с его наследницей. (англ.)

[53] Без проблем. Поехали? (англ.)

[54] Мы вам так признательны, мадам, мы так вам признательны… (англ.)

[55] Руки вверх!.. (англ.)

[56] Стоять! (англ.)

[57] Спасибо, муж. (чеч.)

[58] Герат, парни всё взяли. Можно звонить этим. (чеч.)

[59] Где он, дом? (чеч.)

[60] Увидел? Вот и хорошо. Домой иди. Жена ждет. (чеч.)

[61] Давно не ждет…(чеч.)

[62] …ждет, сын ждет, семья ждет. Ты садись с нами, сынок. (чеч.)

[63] Что скажешь нам, святой? (чеч.)

[64] Девочек жалко. Очень жалко девочек. Глупые совсем девочки. (чеч.)

[65] Каких девочек?.. (чеч.)

[66] Спасибо, сынки, за тепло и угощение, Я пойду. (чеч.)

[67] Ты куда? (чеч.)

[68] Домой. Мне сказали, что моя война уже закончилась… (чеч.)

[69] Здесь и далее – песня Сергея Трофимова «Когда окончится война».

[70] Надо похоронить до заката. (чеч.)

[71] Выходи! (чеч.)

[72] Да не было там никого, Ноем клянусь! (чеч.)

[73] Выходите… Не тронем. (чеч.)

[74] Сколько вас?.. (чеч.)

[75] Ополоумела совсем?.. (чеч.)

[76] Жалко девчонок, глупые совсем… (чеч.)

[77] Уходить надо! (чеч.)

[78] Привел мунафиков полон дом!.. (чеч.)

[79] Добрый день, моя любимая подруга! (иск. нем.)

[80] Жене звонил? (чеч.)

[81] Иди к своим! (чеч.)

[82] Мама! (чеч.)

[83] Дочка? (чеч.)

[84] Разговаривать много стала! (чеч.)

[85] Вставай! (чеч.)

[86] Здесь и далее - песня из репертуара группы «THE DARTZ».

[87] Контрактник (слэнг.)

[88] Ноем клянусь! (чеч.)

[89] Коран. Сура 4. «ЖЕНЩИНЫ» (АН-НИСА)

[90] Коран. Сура 33. «КОАЛИЦИЯ» (АЛЬ-АХЗАБ)

[91] Там же.

[92] Девушки! (чеч.)

[93]  Здравствуй, сын! (чеч.)

[94] Моя сестра. (чеч.)

[95] Что вам от меня нужно! Что вы от меня хотите! Что?.. (англ.)

[96] Что он с тобой делал? Бил? (англ.)

[97] Можно сказать и так… (англ.)

[98] Минутку хотя бы… спокойного сна… просто сна…  (англ.)

[99] …нет, эти барабаны, барабаны, барабаны… (англ.)

[100] Черт! Не может быть… (англ.)

[101] Этого не может быть… Смолкли… (англ.)

[102] Куда?

[103] Ты знаешь, где меня искать.

[104] Знаю. Я подумаю.

[105] Медведь. (ненец.)

[106] «Звездный Странник, он – мой друг, ты видишь, он прекрасен. Его речь бесхитростна. Он – Звездный Странник. И не отказывайся от вина » Песня из репертуара Баффи Сент-Мари «Звездный Странник» (Buffy Sainte Marie - "Starwalker".)

[107] Здесь и далее – немного искаженная песня «Девка красная» группы «Калинов мост»

[108] к/ф «Формула любви».

[109] Здесь и далее - песня из репертуара Альберта Ассадулина к к/ф «Паганини».

[110] Русская (чеч.)

[111] Я пью солнце. (англ.)

[112] Твоя жена? (англ.)

[113] Солнечный удар. Осторожней! (англ.)

[114] Моя любовь (чеч.)

[115] Привет, братец! (чеч.)

[116] Белхи – работа, имеющая характер помощи, милосердия и благотворительности – словом то, что принято называть трудом на общее благо

[117] Галушки с мясом.

[118] Текст «Клятвы Шмидта» приведен не полностью.

[119] Что случилось, Майк? С чего такая перемена? (англ.)

[120] Взрывы в Лондоне. Они не остановятся ни перед чем. Я вырос в этом городе… каждый камень… каждый переулок… (англ.)

[121] Мой цветочек. (чеч.)

[122] Спасибо, сестра. (чеч.)