About

 

                           

                                   "Деревянная львиная лапка."                                                            


С удивлением, точнее, безо всякого удивления убеждаешся в том, что проблематика сюрреализма не закрыта. Поскольку фамилия Насонов напоминает о сне, да и творчество этого художника посвящено сновиденьям, следует начать данную заметку с пересказа сна Аркадия Насонова. Сон был рассказан мне Аркадием недавно, и я изложу так, как запомнил.  Он в Одессе, стоит на небольшой площадке над морем. Внезапно он видит слева и справа от себя дву моряков, которые сигнализируют флажками. Приглядевшись, он замечает на их униформах, среди морской символики, маленькие свастики. Они указывают ему на  такую  же униформу,  аккуратно сложенную у его ног. Это приказание - надеть. Он повинуется.     

- Одессу знаешь? - спрашивают фашисты.    

 - Немного.    

 - Ну, тогда веди, показывай, где здесь что.  

Аркадий ведёт  их, почему-то, к Фиме Ярошевскому, писателю с ярко выраженной еврейской внешностью. Фима открывает дверь. Аркадий отводит его на кухню и приглушённо говорит:     - Меня тут фашисты взяли в плен. Так что я теперь с фашистами как-бы. Так что надо бы позаботиться, как-то встретить людей: чай там, печенье, что-нибудь в этом роде...     Фима, в ответ на это, начинает изумлённо кричать:     - А как же война,  Аркаша? Как же лагеря? Они же сжигали живых людей!   На это один из фашистов, незаметно вошедший в кухню, громко и  цинично замечает:     - Что же нам мёртвых, что-ли, надо было сжигать?     Фима оборачивается к фашисту и, неожиданно спокойно говорит Аркадию:     - Ну что ж, расскажи им как это у нас происходит.     Аркадий объясняет фашистам, что у нас, когда человек рождается, он получает два тела - одно живое,  другое - мёртвое. Живое тело живёт, а мёртвое в это время где-то хранится . Когда человек умирает, его мёртвое тело хоронят, а живое продолжает жить.     В этот момент появляются мама, папа и бабушка Аркадия. Мама и папа ведут за руку своих двойников,  а бабушка одна.  (В реальности это соответствует тому факту,  что мама и папа  Аркадия  живы,  а  бабушка умерла.)  Они заходят в пространство, напоминающее специально оборудованную кабину для  научных  экспериментов,  и  каждый  из  них занимает в этом пространстве своё место. Над головами "живых тел" - деревянные ручки в виде львиных лапок (как в старых лифтах), над головами "мёртвых тел" - такие же, но алюминиевые     Аркадий замечает, что над головой бабушки алюминиевая ручка. Он говорит, что это неправильно, так как бабушка - живая. Ручку меняют.    

          Что ограничивает усталость? Сон. Мы можем увидеть произведение искусства однажды. Это не проблема. Проблема состоит в том, чтобы увидеть его дважды. Проблема в том, чтоб взглянуть на это произведение ещё раз. Между первым взглядом и вторым должен стоять сон.Всё, что присосалось к источникам сна, может являться перед нами снова и снова. Мы не испытываем усталости или раздражения. Всё, что не присосалось к источникам сна, имеет право лишний раз мелькнуть в поле нашего зрения.Есть стратегии памяти и стратегии забвения. Мы пытаемся контролировать то, каким образом нас помнят, но мы не в силах предсказать привкус забвения, которое нас скроет.Быть художником означает требовать, чтобы о тебе помнили. Но память работает только благодаря разрывам в себе – благодаря забвению. Память основывается на сне.Труднее всего помнить «забвенное». Это подвиг, состоящий в ласкающем изнасиловании памяти, которое превращает ее в инструмент, фиксирующий, то. Что должно быть забыто.Этим героическим делом и занят Аркадий Насонов по прозвищу «Насонов-грядущий». Сны наблюдают  также  как наблюдают облака, как наблюдают за собственным бредом,  за бегущими мыслями, которых, согласно дзенской заповеди, не надо останавливать ( "мысли приходят и уходят - не надо их останавливать") Можно вспомнить фразу из "Подростка" Достоевского:"А так писать, похоже на бред или облако".     Однако за этими, казалось бы, безобидными струениями облачных  и делириозных форм стоит самая страшная и неумолимая в России сила - сила погоды.  За всем, что здесь происходит, стоит одно - погода: заморозки, ветры,перепады температур, оттепели, грозы, осадки, облачности, атмосферное давление, пресловутые и таинственные "магнитные бури", особенно свирепствующие после упразднения советской власти - видимо в результате дисфункции централизующего компаса. Погода именно стоит за событиями, стоит как бетонная сплошная стена, и события - лишь украшения этой стены. Все мы живём в ритмах сменяющих друг-друга сезонных депрессий и сезонных эйфорий,  взлётов и упадков сил,  недомоганий и неожиданных вспышек энергии. Что бы там ни говорили, дискурс, с помощью которого мы объясняемся с миром наших "самочувствий" - этот дискурс всегда для нас самый интимный, самый актуальный.      Однако в этом дискурсе имеются глубочайшие щели,  можно даже сказать скважины, откуда выплёскиваются подобия экстатических состояний, некие вихри,  каждый раз сплетающие коллективные  самочувствия  с самочувствиями индивидуальными в один узор (как правило мучительный).     Поэтому деятельность Облачной Комиссии, объёмной художественной организации, которую  возглавляет  Аркадий Насонов, всегда находится в тени (подобным образом с подчёркнутой скромностью на тихой улице Заморёного в Москве нашло себе место здание Гидрометеоцентра, на самом деле являющегося Центральным Храмом всей страны). Незаметность Облачной Комиссии - одно из её важнейших достижений. Даже крупные картины, написанные маслом на холсте, повешены таким образом, чтобы одновременно "быть увиденными" и "быть незамеченными". Эти картины не прячутся, в их поведении нет ничего кокетливого или интригующего - они просто  развешаны "категорическим образом" - та линия, которую они закрывают собой и есть линия категории - в  данном случае категории неразличения, детально разработанной ещё в практике КД.     Вообще, московская художественная жизнь в настоящее время определяется своего рода "микросхемой", рамированной "по  краям" четырьмя группами - КД, МГ, Облачная Комиссия и Фенсо.     Попытки "заговорить" погоду, сделать её частью культуры, (а не природы) представляет собой один из самых болезненных нервов русского искусства (особенно поэзии и пейзажной живописи). Однако, независимо от того, успешно ли осуществляются эти шаманские "заговаривания", между "природой" и "культурой" должна присутствовать хотя бы тонкая плёнка "бюрократии" - инспекций, комиссий, выездных групп и прочее.  Если убрать бюрократию, то Небо с Землёю, не дай Бог, сольются в экстазе.     По словам Леонардо да Винчи "Природа полна  бесчисленных  причин, никогда не попадающих в границы опыта." Фрейд, цитируя эти слова Леонардо ("Lf natura e  piena  d  infinite ragione che mon furuno mai in insperienze."), называет их "туманными".Человеку нашего времени они,  напротив,  должны показаться  кристально ясными.     Гораздо туманнее слова самого Фрейда, которыми  он "продолжает" изречение Леонардо: "Каждый  из  нас , людей, соответствует одному из бесчисленных экспериментов, в которых это ragione  (причина)  природыпрорывается в реальность". (З.Фрейд "Воспоминание Леонардо о коршуне".) Фрейд, исподволь, (под завесой сходств между словами) совершает подмену, заново теологизируя  высказывание  Леонардо. Вместо "бесчисленных причин", которыми "полна природа", он говорит о "Причине Природы", которая проявляет себя в виде бесчисленных экспериментальных существ (людей). Таким образом монотеист Фрейд комментирует языческую мысль  Леонардо.     Когда мы, экспериментальные существа, занимаем  положенные  нам места в экспериментальном пространстве, нам самим не видно какие именно "ручки в виде львиных лапок" укреплены над нашими головами - деревянные или алюминиевые. Однако это,  надо полагать, видно со стороны.     Среди многочисленных "алюминиевых львиных лапок", которыми казались выставки, в изобилии происходящие в выставочных пространствах, выставка Облачной Комиссии  была  явно  львиной лапкой, сделанной из дерева. Она свидетельствовала о жизни экспериментального существа и поэтому порождала терапевтический  эффект,  вселяя бодрость и успокоение. 

    П.Пепперштейн  1996 г. 


Арт-пространство Аркадия Насонова, органически выстроенное со всеми своими ассоциативными рядами, свидетельствует о личности художника, о его неразрывных связях с живым процессом культуры возвращения естественных ценностей. Она всплывает, парит над образами постмодернизма, превращая ее кодированные конструкции в пост-дюшаноаскую художественную космологию. В ее слоях разыгрывается вечная история надежд и их ожидания, предстояние событию и полное в него погружение. Поведение Аркадия Насонова постоянно пребывает в визуальной оптике поэтической мифологии, но в этих пространствах открывается не  только его стратегия кочевника по «иным» мира м, на и оседлость культуролога, собирателя и хранителя космических историй и артефактов, связанных с уникальностью места человека в мироздании. Они вплотную приближаются к нам, манифестируя неизбывность времени и превращая ее в бесконечную горизонталь, где встречается Константин Циолковский и межпланетные станции-спутники.

Виталий Пацюков


Nasonov's art space is organically structured as a number of associative series speaking yolumes about the artist's personality and his unbreakable ties with the active processes of resurrecting natural values in culture. His art soars above post-modern imagery, turning their coded constructions into post-Duchamp artistic cosmology. ln its layers the eternal game is played, that at hopes and expectations, anticipated happening and complete immersion into it. Nasonov’s behavior is confined to the visual optics of poetic mythology but its spaces disclose to us his strategy of a nomadic existence in the other worlds as well as his settled lite as a cultural scientist, collector and keeper of cosmic stories and artifacts related to man's unique place in the Universe. We observe them at close range and become aware at the eternity at time which appears as an endless horizontal line along which one can come across Konstantin Tsiolkovsky and his interplanetary stations-satellites.

Vitaly Patsyukov


                                                                           Время, ставшее художником.

Поколение московских художников вышедших на арт сцену в начале 90-х годов стало последним поколением, причисленным к традиции московской концептуальной школы. К нему принадлежит и Аркадий Насонов. Его детство прошло в СССР, а юность оказалась временем радикальных перемен. Время невозможной свободы, когда перестали работать казавшиеся незыблемыми общественные нормы и устоявшиеся социо-культурные координаты. Почва уходила из-под ног, и в свободном парении, на границе старого и нового миров зависло поколение уже освободившееся от идеологического давления и еще не попавшее под действие законов капиталистической системы. Тогда, в начале 90-х годов более 100 художников, музыкантов, поэтов из Москвы, Петербурга, Одессы, Киева и других городов и стран стали комиссарами инициированной Аркадием Насоновым «Облачной комиссии». Еще больше было число адептов этой странной организации, никого не организовывающей, но сформировавшей особый стиль жизни и мировоззрение. Самой масштабной акцией «Облачной комиссии» стало репринтное переиздание «Руководства для определения облачных форм» Главной геофизической обсерватории СССР, выпущенное в 1930г. В 1993 году в Московском планетарии состоялась презентация этой книги и ее распространению был посвящен вечер, включивший в себя выставку, чтение стихов, выступление диджеев. В дальнейшем музыкальные перформансы, выставки и поэтические чтения «Облачная комиссия» осуществляет на ВДНХ, и в разнообразных музеях.

Аркадий Насонов развернул активную канцелярскую работу, разработал всю необходимую атрибутику «серьезной» организации: членские билеты, разного предназначения бланки, печать, логотип, и «Облачная Комиссия» наводнила мастерские московских художников своими бланками. А в правом нижнем углу рисунков Аркадия Насонова вместо подписи автора стала часто появляться аббревиатура «ОК». Она же появлялась под стихами (в скобках обычно ее сопровождали инициалы комиссаров) и в многочисленных альбомах с рисунками и коллажами. Параллельно происходило два процесса: с одной стороны автор растворялся в коллективном сознании, с другой деятельность «Облачной комиссии» приобрела в некотором смысле фантомный, надличностный характер, поскольку имена Комисаров были закодированы, и разобраться в системе пересечений с другими художественными группами было непросто. Художественные практики того времени еще проистекали в рамках дружеского общения художников. Изготовление коллажей из старых, преимущественно советских журналов, коллективного и персонального поэтического творчества, непрерывного рисования стопками графических рисунков, производство альбомов, микширование культовых советских песен, составление ребусов, было свойственно многим художественным группам и художникам. Различия в их практиках обнаруживаются на программном уровне. Группа «Медицинская герменевтика» обнаруживала структуры в бессознательных пластах мифологем, осуществляя их инспекцию. Группа «Фенсо» соединяла иронию и романтизм, а группа «Общество Тарту», как следует из названия, позиционировала свои поэтические опыты в традиции русской школы лингвистического структурализма. В этом ряду деятельность Комисаров «Облачной комиссии» можно определить как координирующую. «Облачная комиссия» символически выстраивает дистанцию по отношению к советскому опыту, задает перспективу ее созерцания, организует научный подход и работу по сбору этнографического материала для лабораторной его обработки. В целом, все художественные группировки 90-х представляли общее культурное поле, и их участники нередко являлись и комиссарами «Облачной комиссии», поскольку все они были связаны не только схожестью эстетической позиции, культурного опыта, но и дружбой. После возникновения «Облачной Комиссии» в 1995 году Аркадий Насонов стал одним из основателей «Общества Тарту», а в начале 2000-х инспектором «Медицинской Герменевтики».

В сбитом в период коммунального подполья художественном сообществе, которое уже не было андеграундом, но еще не приобрело очертания институциональной системы, поколение 90-х сыграло свою роль. Оно сформировало особое явление клубной культуры 90-х годов без остатка растворившееся в конечном итоге в индустрии развлечений, и к началу нулевых исчезнувшее с карты культурной жизни. Ее атмосфера сохранилась все же в творчестве художников, став еще одним наслоением в характерном для поколения сложном пространстве личных мифологий. Нельзя сказать, что знакомство с художниками московской концептуальной школы оказало на Насонова влияние, вследствие чего сформировался его собственный художественный язык. Отнюдь нет. Первые детские художественные опыты уже связаны у Аркадия с альбомами, своеобразными отчетами путешественника, где наряду с рисунками появляются тексты, коллажи, составленные из журналов мод 60-х. С нонконформистским искусством Аркадий благодаря родителям, посещавших квартирные выставки, познакомился еще в средней школе. Но первое столкновение с концептуалистами произошло позже, в середине 80-х, на открытии КЛАВы (Клуба Авангардистов), где его сразу заинтересовали своей парадоксальностью работы «МГ»: «Мне представлялись они такими страричками из Ильфа и Петрова, которые придумывали шарады». Первая выставка самого Аркадия Насонова состоялась в ДК им. Чкалова в 1989г., где он используя фризы с Чкаловым выставил инсталляцию «Чкалов и животные». «Не думаю, что ее кто-то видел, кроме моих знакомых.»- считает автор. В 1990 году Аркадий, лишившийся очередной мастерской, поселился в только что возникшем Заповеднике искусств Александра Петлюры. Заповедник представлял собой занятый под сквот старый московский дом на бульварном кольце, где в выселенный дом заняли под мастерские художники, и где постоянно происходили разного рода акции, выставки, концерты, модные дефиле от Петлюры. В этой атмосфере Аркадий совместно с одесским художником Дмитрием Лигейросом работает над проектом «Игорный дом», в котором игры были устроены так, что никто из участников не мог выиграть, и игроки оказывались в роли подследственных. Из этого проекта постепенно возникла «Облачная комиссия». На случайно попавшую в руки Аркадия Насонова книгу «Определитель Облачных Форм» сразу отреагировали Татьяна Деткина и Владимир Могилевский (одни из первых ставшие комиссарами) и предложили переиздать ее.

     Деятельность по организации «Облачной комиссии» возможно, имела наибольшее значение для оттачивания авторского подчерка Аркадия Насонова. В его картинах неизменно присутствуют сюжеты из культовых советских фильмов, старых журналов, научно-популярной литературе, плакатов и разного рода руководств и схем, всего того, из чего состояла культурное пространство советского человека. В работах художника весь это материал сосуществует органично, выстраиваясь по принципам коллажирования и микширования, которые в картинах Насонова имеют большее значение, чем классические принципы построения картины. И в этом Аркадий Насонов, несомненно, является продолжателем авангардной традиции. Ее следы он тщательно выискивает в советском «возвышенном», в утопии научного эксперимента, в подвиге ученого и исследователя. С другой стороны стремление сохранить вопреки происходящему на глазах художника исчезновению советского культурного пространства, позволяет обозначить позицию автора как консервативную. Но в архиве, с которым он работает, царят законы не свойственные ни архиву в целом, ни концептуализму как художественному направлению в частности. Непреложный авторитет документа соблюдается без должной прилежности. В лабиринтах памяти происходят незначительные смещения на уровне орфографии, подмены знака, компиляции текста. И сквозь поверхность потока советского бессознательного начинает просвечивать глубинное понимание предмета. Итак, Насонов скорее художник, консервирующий ментальные пространства, нежели консервативный художник. Он добровольно заточает себя в архиве советского бессознательного, которое и становится предметом его искусства.

2009  О.Саркисян                                                                    


From catalogue "Contemporary russian painting"2002

Arkady Nasonov is linked to the circle of «Medical Hermeneutics» group, founded by Pavel Pepperstein in the late 1980ies. Nasonov's painting perfectly matches the term «psychedelic realisms, they are filled with conceptual hallucinations and esoteric associations. His work is quite adequate to the current situation in the young people culture.

Art community consists of various types; some are concerned in human values, some outstrip their time, and some of them accumulate major cultural phenomena of their generation and even referred to the respective decades of their generations'most significant work.

In this sense Arkady Nasonov is the artist of the 1990ies. On the one hand he is a younger Conceptualist artist expressing himself in psychedelic realism. On the other hand, his work is easily understood and recognized by the young public through elements of literature, philosophy, music. Working in the «ad-lib on a given theme» way, Nasonov develops hallucinatory images by the rules of literature, where reality and virtually mix and thread so elaborately, that it's difficult to define to which world does the artist belong. Psychedelic realism transforms reality and/or brings the subconscious images to the surface. Nasonov's painting series balance on the edge of «and/or»; the artist opens up for the viewer the very process of image transformation, momentarily mixing reality and hallucination so that for a moment the quicksand visuality of his pieces seems more real than the real scenery seen in the window.


Аркадий Насонов примыкает к кругу «Медицинской герменевтики», основанной Павлом. Пепперштейном в конце 80-х. К его живописи абсолютно применим термин «психоделический реализм». Смысловые галлюцинации, «поток сознания», эзотерические ассоциации - персонажи его произведений. Аркадий Насонов адекватен современному этапу молодежной культуры. Художественное поле включает в себя разного типа личности. Кого-то волнуют общечеловеческие проблемы; творчество некоторых - опережает время; а есть среди них художники, которые синтезируют в своем творчестве основные культурные феномены своего поколения. Отсюда обобщающие термины: шестидесятники, семидесятники и проч.

Творчество Насонова тесно связано с девяностыми. С одной стороны, он младоконцептуалист: психоделический реализм - способ его выражения. С другой - «продвинутый» молодой зритель без труда определит, что в генетике его творчества присутствуют и черты «культовой» в молодежной среде литературы (В. Сорокин, В. Пелевин), философии, музыки, мироощущения, Он органично импровизирует, если так можно выразиться, «в заданных параметрах»: галлюцинаторная природа его визуальных образов, развивается по принципу аналогичных литературных произведений, где реальность и виртуальность переплетаются настолько тесно, что невозможно определить, в каком из пространств находится художник. Психоделический реализм трансформирует реальность и/или «выводит на поверхность» образы подсознания. Живописные серии Насонова существуют на стыке этого «и - или», точнее художник разворачивает перед зрителем сам процесс трансформации образов, смешивая реальность и галлюцинацию таким образом, что «зыбкая» визуальность его полотен на мгновение воспринимается реальнее самого конкретного пейзажа за окном.



Comments