Интернет-мемы— что это? Как они связаны с медиавирусами?

Интернет-мем (англ. Internet meme) — это, прежде всего, информация в том или ином формате, массово и спонтанно тиражируемая в медиасреде интернета (служащей «посредником»). 

Кроме того, сам процесс такого тиражирования (процесс внезапного обретения популярности в интернете) тоже может косвенным образом подразумевать, интерпретироваться через стоящий за ним феномен интернет-мемов.

Интернет-мем как информационный объект

В частности, интернет-мемом, с содержательной точки зрения, могут быть: концепция, характерная ситуация, эпизод игрового кино, изображение персонажа, манера поведения, занятие или фраза (часто остроумная и ироническая, но — не только), спонтанно приобретающие популярность, распространяясь в интернете посредством социальных сетей, форумов, блогов, электронной почты, мессенджеров, специализированных сайтов и платформ, а также прочими, имеющими отношение к интернету электронными способами, включая еще не изобретенные. 

В рамках данной, узкой интерпретации, мы понимаем под интернет-мемом конкретную информацию, информационный объект. Как правило, даже в рамках такого вот, предельным образом конкретного понимания, интернет-мемы не разграничиваются от мемов, популярных строго в пределах социальных сетей, только в твиттере, исключительно в инстаграме и т. д. — все они считаются интернет-мемами, то есть самостоятельных и общеизвестных словесных обозначений для мемов в конкретных соцсетях нет. Так, допустим, про фейсбук-мемы можно говорить в каких-то очень особенных целях — это не является общепринятым.

В данном конкретном контексте, фраза «стать интернет-мемом» может означать, скажем, то, что именно 
«вот эта вот» фотография и производные от нее распространились в сети миллионным «тиражом», безотносительно к тому, где именно в сети это произошло. Действительно популярные феномены, которые можно уверенно обозначить, классифицировать как интернет-мемы, как правило, не локализованы в каком-то одном сегменте сети, а массово распространяются по всему интернету: они выходят за рамки сетевых субкультур, понятных только им жаргонов и становятся «всенародными».

Интернет-мем и процесс распространения

Кроме того, в определенном контексте, интернет-мем может обозначать не объект (фотографию, видеоролик и т. п.), а означать само явление спонтанного распространения через сеть интернет информации вообще — то есть, безотносительно к тому, о какой именно информации идет речь в данном конкретном случае. Происходит своего рода «сдвиг» нашего внимания: с информации на процесс и его результат [1].

В таком, более обобщенном понимании, фразы вроде «стать интернет-мемом» могут также иметь и другое значение: это уже объяснение причин внезапной известности у широких масс, то есть — это примерно то же самое, что стать популярным в интернете (или же находиться в процессе обретения такой популярности), стать притчей во языцех благодаря new-media, социальным сетям, освещающим их бумажным СМИ и ТВ [1a]. Безотносительно к деталям: тому, когда и какие именно обороты речи, высказывания, фотографии, видеозаписи массово распространились по интернету, сколько их было и т.д.

В отрыве от контекста распространения, конкретные информационные объекты становятся при этом не столь уж и важными: акцентируется сам процесс и его конечный результат — популярность персонажа, «главного героя» интернет-мема или их серии[2]. В этом смысле, «стать интернет-мемом» — может быть фигурой речи вроде «стать звездой», «проснуться знаменитым» и т.п.

Сетевые мемы и слова языка

Интернет-мем унаследовал название от конкретной сети — интернет, следовательно  это частный случай сетевого мема вообще. Если мы обратим внимание на тот очевидный факт, что человеческие коммуникации выстроены по сетевому принципу, то станет хорошо понятной, например, аналогия между интернет-мемами и словами языка: обычными — к интернет-мемам не относящимися. 

В частном случае, интернет-мемы тоже могут быть или стать фразами или словами, нередко  словами-неологизмами. Некоторые — сразу, большинство — утрачивают аудио-изобразительную компоненту потом. Вербальную компоненту содержит подавляющее большинство интернет-мемов, начиная с самых ранних стадий их жизненного цикла. Следовательно, есть прямой резон сделать интернет-мемы предметом изучения лингвистики. 

В норме, мемы способствуют развитию языка, являются точкой роста, способом его быстрой адаптации к новым социальным явлениям, от языка не зависящим. В чрезмерных количествах — способствуют его деградации как такового, регулярно подменяя абстрактное наглядным, то есть  обращают процесс развития языка вспять. Если образно сравнить мем с карикатурой, то и она иногда нужна тоже. Однако если бумажную газету заполнить карикатурами полностью, то это — уже и не газета, а комикс. 

Вспомогательное использование интернет-мемов взрослым, хорошо знающим язык человеком в общении с себе подобными оправданно тогда, когда таким способом можно добиться большей лаконичности, доходчивости, точности изложения; сказать что-то новое, ускользающее от словесного выражения — с целью донести мысль.

Формат интернет-мемов

В общем случае, интернет-мемами могут считаться как слова, так и изображения. Иначе говоря, это любые высказывания, картинки, видео или звукоряд, которые имеют для пользователей сети какое-то, не всегда понятное значение и массовым образом распространяются, копируются, модифицируются, воспроизводятся, «реплицируются» во Всемирной паутине. Принципиального значения формат интернет-мема не имеет, но чаще всего интернет-мемами становятся информационные объекты, включающие в себя как вербально-фонетическую, так и аудио-изобразительную компоненты.

Попытки классифицировать мемы по формату предпринимаются регулярно, но их можно описать лишь как классификацию по случайным (наиболее заметным, очевидным, но не относящимся к существу вопроса) признакам. Пытаясь 
«запихать руками» в пространное определение и пухнущую на глазах классификацию все, что они видят и предоплагают в качестве текущих интернет-мемов, люди путаются безнадежно. 

Существенным же для интернет-мема является его действительная популярность, объективно подтвержденная сетевой статистикой (числом запросов в поисковиках и т.п.). Исходя из нее, можно попробовать отличить действительно популярный интернет-мем от некой произвольной информации, стилизованной под интернет-мем по своему оформлению, по выбору канала распространения и пр., но не вызывающей особого интереса у пользователей интернета. 

Вот отсюда и имеет смысл исходить — в том числе в целях классификации того, что точно, наверняка является интернет-мемом, а не просто — похоже на него. Действительно же популярных мемов — не так уж и много, поэтому их классификация по формату особого труда не составляет. Так, одним из наиболее популярных пока является формат картинка+слово или короткая фраза. Если пойти по этому, верному пути дальше, то не составит особого труда, например, зорко подметить: виртуальные феномены типа покемонов — это тоже интернет-мемы, способные к «выходу» из сети в бытовую повседневность. 

«Тираж» — надежный критерий для определения социально-значимого феномена типа интернет-мема, или же феномена «форсированного», рекламного, способного проникать в память как в силу свой «меметичности», так и методом проплаченного деньгами многократного повтора, то есть простого заучивания аудиторией наизусть. 

Состоявшийся интернет-мем — это сначала, прежде всего — простое количество экземпляров в штуках, достаточная степень относительной распространенности, и только потом  все прочее и остальное. В меме интересна его способность к «само»-распространению, и если в интернете он ее пока не проявил, то это еще не интернет-мем. Только тиражные феномены и имеет смысл классифицировать с целью исследования. Иные подходы к дефиниции и классификации отличаются некомпактностью и вполне способны превратить заурядную по содержанию курсовую работу в докторскую диссертацию обо всем сразу и ни о чем конкретном.

В этом смысле, описывающие формат рекламы или формат мема слова «клиповость» и «меметичность» — понятия схожие до степени смешения: их суть в наглядном и эмоционально-выразительном представлении легкой для запоминания информации, раздробленной на мелкие «порции». То есть, общим знаменателям для обоих этих слов служит конечный результат: невольная, не требующая сознательных волевых усилий запоминаемость. Глядя со стороны, кажется, что мемы «реплицируются» в интернете сами, однако понятно, что истинной причиной их длительного существования и настоящим местом их обитания являются память, эмоции, действия пользователей сети. 

«Оцифровка» и вербализация интернет-мемов

Популярный интернет-мем, многократно встреченный в сети, рано или поздно «перемещается» в память очередного пользователя, который начинает его воспроизводить в самых разных ситуациях общения. В противном случае, мы имеем дело с глубоко не интересным, в плане его классификации, мемом-однодневкой. Образно говоря, действительно популярные интернет-мемы — они еще и «мэмы» (от англ. «мэмори» - память). Многим такая логика (и такое произношение) кажутся интуитивно ясными: мэм для них — элементарная единица памяти (образ+новое слово). 

Memory — это вся память целиком, мэм — ее малая часть, это «атом памяти»: протон тяжеловесного образа с размазавшимся вокруг и крутящимся на языке компактным и юрким электроном неуловимого нового слова, которое почти уже здесь, где-то очень близко, словно золотой снитч, который надо успеть выхватить из сети, гонясь за ним на метле новых коммуникационных технологий, ставших доступных каждомуВсе это вполне естественно отвечает подростковой, растущей, формирующейся мыслительной физиологии: человек сначала — припоминает легкую для запоминания «картинку», и только потом — вспоминает связанную с ней фразу или неологизм. Примерно так запоминают азбуку: подросшие дети учат «мэмы»Настоящий же ребенок, попросту не может исходить от слов — он их еще не знает, ему только предстоит сформировать образы произнести свое первое мама. 

В современной жизни, «стартовать» всякий раз от образов есть не очень удобно. И бывают взрослые люди, которые сразу видят, представляют слова и формулы так, как если бы они были напечатаны в готовом виде на экране монитора, который, вдобавок, перешел в спящий режим в целях сбережения электроэнергии. Они очень умны, интеллектуально эффективны, экономично расходуют мыслительный ресурс, словно опытная пулеметчица патроны. И способны, например, к длинному, связному, абсолютно безошибочному письму и неистощимому речеговорению. Они умело стилизуют речь под бытовую, и мощным усилием воли заставляют делать себя в ней те ошибки, которых ни в коем случае не допустили бы за клавиатурой, ибо в противном случае так и не смогли бы спокойно заснуть.

Но и на солнце есть пятна. С ними есть маленькая проблема — понятие интернет-мема от таких вот индивидуумов ускользает напрочь, они пишут на темы про мемы пространные научные тексты, дивергентным образом расходящиеся по всем направлениям сразу во все стороны. Тексты такого рода разъезжаются куда-то мимо, словно лапы с копытами у растительноядного млекопитающего с рогами на воде в твердом агрегатном состоянии. Читая их, начинаешь вдруг видеть мир в обратной перспективе, когда вещам наименьшим образом существенным зачем-то уделяется воистину лошадиная доза внимания. Итогом такого чтения обычно бывает пропущенная или добавленная где-то микроскопическая запятая, которая внезапно раздувается до вселенских размеров, полностью заслонив собой остальной пейзаж круговой панорамы бородинской битвы за стерильную чистоту русского языка

Родная речь  есть смелое искусство ошибаться правильно, образность мышления немалым образом тому способствует, помогает языковому творчеству, в ходе которого язык воспроизводится, перевоссоздается, открывается, «протаптывается» человеком заново в качестве действительно для него наилучшего, если хотите — любимого способа думать и коммуницировать. Речь человека  отражение его личности, ее частное индивидуальное языковое предпринимательство на свой страх и риск, это собственное понимание языка, его переизобретенная новая версия-микс с другими способами общаться и размышлять. Люди, начавшие говорить одинаково — перестали думать сами.

Русских языков, в этом смысле, ровно столько, сколько есть людей, по-русски пишущих и разговаривающих, язык свой знающих и язык понимающих. Язык всегда свой потому, что он и так уже — мой, а не верблюда, и никаких доказательств тут не требуется. Право, его не стоит оберегать ценою жизни, словно пробитое пулями знамя полка, который все равно потом расформируют в мирное время из соображений экономической целесообразности.

Живой язык должен, обязан быть в чем-то более удобен, нежели чем другие языки и способы коммуницировать. Мертвый язык может превратиться во всеми почитаемую мумию из краеведческого музея, утратив при этом способность распространяться сам, подобно мему. Язык должен развиваться, постоянно адаптироваться, он остается живым, только пока делает это. Он утрачивает данную способность лишь тогда, когда становится никому не нужен. Не следует оберегать свой язык от других, разоблачать по поводу языка, пугать их им; нужно думать о том, чтобы и этот язык — тоже — им понравился. Высовывать свой язык впереди планеты всей не стоит, на ней есть и другие, более шустрые, точные, глубокомысленные — всякие. Каждой твари должно быть по паре, иначе они не смогут размножаться.

Язык — может значить народ, идея хитрым образом поставить свой народ и свой язык превыше других интуитивно понятна, последний раз это делали советские люди — нация язычников, которой больше нет, и на мертвом, суконном языке которой нету большой охоты разговаривать даже тем, кто знает язык живой, русский, не выморочный, а настоящий, меняющийся во времени и от человека к человеку.

Подростковый русский язык  это точка его роста, место переосмысления. Развитое абстрактное мышление — подобно интеллекту искусственному, создатели которого отбросили все, что может вызвать ошибки. Из человека с одним только абстрактным мышлением может получиться как прекрасный математик, так и склочный пожилой языковед, ставший лингвистом потому, что защитил пару диссертаций по филологии, исследующих мировую историю педагогики с точки зрения сравнительной теологии. Таких хлебом не корми — дай только наустанавливать другим правил языка и наставить двоек: за то, что другие не такие как он. Такие люди — носители традиций, без них любой язык превратился бы в махновщину и анархию, утратил бы преемственность, не смог бы развиваться, начал бы деградировать по направлению к рисункам на стенах пещер. 

Каждое поколение, каждая разделенная демографическими кризисами возрастная когорта должна и обязана обретать и изобретать свой язык заново, но  не целиком. Подростки придумывают мемы? И это прекрасно. Во-первых, они, подростки, все еще есть, всем материнским капиталам вопреки. Во-вторых, они думают при этом про наш с вами язык. И знаете чо? Радуешься.

Old school ведет язык ко стагнации, закостенению и умиранию вместе с нею от филологического ожирения и атеросклероза. Тощее по части знаний юношество убыстряет процесс изменения языка, рискуя проскочить тот поворот, за которым начинается его постепенное упрощение и деградация, после чего он тоже окажется никому не нужным. Оппозиция old vs. new дает возможность языку развиваться. 

Просто выучить и помнить наизусть — следует правила ГИБДД, а вот правила языка учат с тем, чтобы было чего потом забыть, но так, чтобы даже в порыве административного восторга в голову не приходило придумывать такие вот кощунственные прозвища для дорожных полицейских, словно это уже и не люди вовсе, а обезьяны типа гиббон, мутировавшие от ДДТ. С правилами языка, которые надолго застревают в памяти подобно мемам, что-то не так. Если же школьное правило преследует тебя всю жизнь, может быть оно регулирует незаметно от нас омертвевшую часть языка?

Бороться здесь ни с кем не требуется, нужно научиться аргументированно отстаивать свое мнение и гипотезы, приводить доказательства вместо авторитетных и самолюбивых экспертных мнений, «увеличенных до размеров собаки». Так положено в любой науке, прошедшей стадию научных пеленок. Поэтому бежать скорее записываться в защитники языка первым  не следует, по тем самым, недвусмысленным причинам, по которым интеллигентные люди вежливо, но твердо подобного рода мероприятий избегают. А если потребуется — то и со всей, блин, деликатностью.

Никто ни на кого не нападает. Языковых террористов в природе не существует. Прирожденным, суровым языковым полицейским и многоликим ре-контр-разведчикам лучше бы заняться тем делом, к которому их так хорошо приспособила мать-природа, а не лезть со своим уставом в чужой монастырь. А чисто так  слава им, разумеется, слава. Русский язык? Развивать его нужно, а не запихивать в кунсткамеру, не надевать на него наручники на потеху всему миру.

Таким вот, примерно, образом, нам и становятся в равной степени важны и интересны как старые правила, так и наиболее частотное фактическое употребления языка в разговорной, а также сетевой речи, к отслеживанию чего появились общедоступные инструменты. В интернете не было бы ничего такого уж особенного, если бы им не начали пользоваться массово, и в нем не развилась бы статистика. Лишь поэтому интернет является сегодня наилучшим корпусом «грязных» языковых данных из числа доступных. Интернет-лингвистика — это тоже хорошо, но есть догадка, что сетью интернет дело не кончится. 

Следовательно, следом за лингвистикой интернета понадобится лингвистика сетевая, то бишь network linguistics. Безусловно  это netlinguistics, но пока это слово служит лишь только синонимом интернет-лингвистики (науки о смайликах), и время говорить коротко еще не настало. Длинное короче: во избежание путаницы типа смешения структурного со структуральным. Кроме того, нетлингвистика созвучна идее о том, что в интернетах лингвистики нету, а она там есть и это абсолютно точно. 

Network linguistics: громоздкое наименование и длинный путь оказываются короче, чтобы сказать точнее. И начинается сей лингвистический El Camino de Santiago Peregrinatio Compostellana — с мемов в сети интернет.

Словообразование в смысле словопоявления


Термин мем возник первым, наука о мемах — меметика, появилась позже. Ученые меметики, в общем-то, навязывают нам идею о том, что одни мемы возникают от других мемов в результате копирования с небольшими ошибками, «мутациями». Внешняя же среда служит фактором естественного отбора, в котором, как известно, выживает «сильнейший». Если мы сузим понятие мема до слова языка, то такое понимание прекрасно ляжет на картину классического словообразования: одни слова возникают от других. Корни, суффиксы, окончания и все такое. Но откуда же взялись слова самые первые? На этот наивный, «детский» вопрос у лингвистики как науки нет ответа до сих пор  есть только разные школы мысли по данному поводу.

Но о чем, тогда, говорит человек, называющий мем  мэмом? Если только это не тот Аркадий, который говорит красиво, то он «признается», что вспоминает и видит перед мысленным взором образ, его смутные очертания и характерные черты. Он припоминает звуки, тактильные ощущения от объектов виртуальной реальности, а заодно и прочее, вплоть до контекста ситуации, в которой он все это когда-то воспринимал, вплоть до чего-то очень похожего на то, что он неоднократно где-то уже видел, слышал, осязал, часто встречал в повседневной жизни и в других языках. Все это — первопричина, слова — лишь подручные инструменты, причем инструменты можно выбирать самые разные и не в них суть. 

Мемы-картинки иногда становятся словами-неологизмами. Но корень такого нового слова — вовсе не другое слово, «корень» — образ. Внешняя среда — не сторонний фактор отбора; типический, запомнившийся фрагмент этой среды — это и есть первопричина. Не слова превращаются друг в друга, а реальность — становится словом, является нам, прикрыв свою бессмысленную и сплошную наготу словесными одеждами. То, что имело очертания графические, постепенно приобретает очертания вербальные, а из сырого десигната образуется полноценный сигнификат, к которому уже бежит по стерне, спотыкаясь о буряки, Даль со своим вечно недописанным словарем живого великорусского языка.

Такое понимание словообразования в качестве слово-образования, слово-возникновения из ниоткуда, слово-появления не из языка, слово-зарождения вне языка — согласуется с классической лингвистикой с трудом, а если короче, то в нее не вписывается. Но именно оно и способно вразумить: возникновение первых слов — это никакая не лингвистическая тайна и загадка, сокрытая от нас во тьме веков. Это самый обычный, заурядный процесс, который идет в интернете каждый божий день и оставляет там многочисленные улики и следы. И мы сталкиваемся с ним каждый раз, когда видим, что пользователи сети вдруг дружно заговорили о каком-то, доселе не ведомом «медведе», «ктулху», «трололо», «карле». Или, допустим, «ждуне», который понял — ждать от русского «инговой» формы ему придется долго.

Меметика же — есть биологическая школа мысли применительно к тому, что находится за пределами биологии. Положившись на меметику вполне как на полноценно оформившуюся науку, можно нанести вред развитию науки настоящей — лингвистики. Меметике не надо доверять, ее надо тщательно проверять.

Чтобы согласовать культуру с биологической эволюционной теорией Дарвина, меметики идут по пути, незаметно ведущему нас к тем научным временам, когда люди всерьез пытались сделать вечный двигатель, создать философский камень и изобрести эликсир вечной молодости. Меметика популярна в силу свой тривиальности и комплиментарности народному сознанию, склонному верить в сказки, научные в том числе.

Современные же аналогии подсказывают: мы превращаем типичный, часто повторяющийся аналоговый сигнал в набор из 0 и 1, создавая новый цифровой информационный объект, который, например, можно передать по сети в электронном виде. Но не говорим при этом о том, что все информационные объекты вообще (в сети интернет, например) «произошли» от ноля и единицы. Никто бы не тратил столько времени на интернет, если бы там были только эти две цифры и нечего существенного сверх того: настоящему буддисту в интернете делать нечего. Процесс вербализации наглядно зримого мысленному взору образа совершенно аналогичен по своему духу процессу оцифровки, разница лишь в том, что «ноликов» и «единичек» в нашем распоряжении гораздо больше — это, прежде всего, все слова языка, которые мы уже знаем. Процесс создания новых слов — творческий, а не механоподобный комбинат по добавлению или нет окончаний к междометиям.

Вышесказанное — банально. Проблема лингвистов лишь в том, что у них нет сегодня инструментария, дабы развить данную школу мысли в чисто научном, а не художественном ключе. Классическая лингвистика работает со словами, а альтернативные ей дисциплины, вроде лингвистики когнитивной, начинаются с искусного словоговорения про вещи паралингвистические, но им же и заканчиваются, представляя собой пространные нарративные сущности, замкнутые в самих себе. 

Лингвистика упорно пытается укусить за хвост саму себя и существует так уже сотню лет, а различных лингвистик внутри нее — тоже, наверное, около сотни. Однако современной, наивно-технократической, напрочь забывшей про диссертабельность, но зато проверяемой экспериментом сетевой лингвистики всем им явно не хватает. Сетевая лингвистика вовсе не рвет со сложившейся лингвистической традицией, а лишь посильно пытается ее поддержать, хочет помочь успевать изобретать хотя бы еще одну новую лингвистику в год. 

Любой лингвист (а также социолог, культуролог и несть им числа) легко сегодня подхватит тему с мемами, которую он тут же зашифрует научным языком по форме, но по существу вопроса — сведет к светской беседе, результата от которой ждать бесполезно. Кроме того, по поводу абсолютно невинных подростковых шалостей в интернете ученые сегодня пишут такие трактаты, что мама — не горюй: многих детей уже давно пора искать с собаками, конфисковать у них жвачку, прочее их имущество и сажать за решетку. Сетевою лингвистикой называется наука о том, почему к ним надо относиться иначе. Осторожно: дети. Пускай даже и очень противные, так и норовящие плюнуть в рот каждому взрослому, кто откроет его про мемы, и быстро уйти в ясли.

Но даже этому несложному, но полезному навыку им только еще предстоит научиться. В случае с мемам мы достаточно самоочевидным образом имеем дело с наивным и примитивным, до- и пред-лингвистическим формированием понятий и новых слов из образов и представлений, находящихся где-то посредине: между языком во рту и в языком в голове. 

И чтобы убедиться в этом, лингвисты не нужны — просто вспомните сами любой незамыленный временем, популярный сегодня мем: видите «картинку», да? Коли так, то и хорошо. Ведь вся эта история с интернет-мемами  про «оцифровку» наглядно-образных представлений, ко классической лингвистике достаточно перпендикулярную. Она явно про вербализацию и про memory. Но чисто формально, исходное слово мем возникло иначе  не от английского, а от греческого корня. 

История термина

Словесное обозначение интернет-мем вошло в обиход в первом десятилетии XXI века, но основное слово мем появилось раньше — в научно-популярной литературе. Впервые термин «мем» употребил в 1976 году оксфордский профессор Ричард Докинз в своей книге «Эгоистичный ген», ставшей классикой. Изначально мем был предложен автором в качестве чисто научного термина, превратившегося потом в общеупотребительное слово, включенное в ведущие словари мира. Докинз определил мем так, чтобы под его определение попал наиболее широкий спектр феноменов. То, что оно оказалось непригодным для исследовательских целей, выяснилось, но не сразу.

Журналисты, пишущие об интернете, провели параллель между спонтанно обретшей там популярность информацией и теорией Докинза о меметике, начерно представленной им в его книгах. Сама меметика была определена как наука другими авторами, вдохновленными идеями Докинза, что, в том числе, говорит об его предусмотрительности. 

Буквально, Докинз меметики не придумывал, но зато проделал главную работу  он экстраполировал на информационную среду концепцию генетики и назвал «мемом» «единицу культурной информации», способную «размножаться». То есть, он первым адаптировал теорию Дарвина, считающуюся сегодня научной, к культурному процессу, о чем оповестил широкую общественность через научно-популярную литературу, благодаря чему стал популярен сам. 

Но был ли он в этом деле первым? Ведь до Дарвина были еще Линней и Ламарк. Причем их теории тоже когда-то считались неоспоримой научной истиной. Отсюда вопрос: нет ли у Докинза предшественников по части попыток «биологизаторства» того, что к биологии не относится?

Вначале слово «мем» переводилось как «мим» в соответствии с правилами английского произношения слова meme [3]. Однако сам Докинз образовал термин meme («мим») от древнегреческого корня.

Почему биолог Докинз выбрал греческую основу для слова meme? Ведь он не жил в 19 веке и не зубрил наизусть мертвые языки в классической гимназии? Откуда же тогда взялась его чарующая старомодность? Согласитесь, тяга современников ко Древней Греции и всему тому, что с ней связано, выглядит в наши дни несколько нетрадиционно. 

Звучит глупо, но возможно  олимпиада? 

Вероятно — «медицинская» традиция «шифровать» все и вся от пациентов кухонною латынью? Скорее всего, вспоминать про мертвые языки — неведомая простому человеку традиция биологической классификации? Гадать можно долго...

... но можно также дополнительно предположить, что Докинз пошел по стопам немецкого биолога-эволюциониста с трудной судьбой Рихарда Земона, на которого, впрочем, так и не сослался. Еще в 1904 году Земон предложил очень похожий на мем термин мнем (немdie Mneme)образованный от той же греческой основы, что и мнемоника (что есть школа мысли, быстро оставившая свои научные амбиции, и благоразумно согласившаяся на то, что она — лишь техника запоминания). С учетом совокупности реалий того времени, исходить от греческих основ и корней для Земона было вполне естественно.

В 1921 г. эту его работу перевели на английский, озаглавив как «The Mneme», то есть почти как meme — все отличие в «лишней», труднопроизносимой букве n, избавиться от которой вовремя Земону, очевидно, помешали излишняя образованность вкупе с чисто немецким педантизмомРихард Земон получил широкую известность потому, что предложил заодно и модную когда-то гипотезу, объясняющую работу памяти через т.н. энграммы. Таким образом, Земон и Докинз близки по менталитету  оба они биологи, всерьез заинтересовавшиеся чисто когнитивными процессами. Здесь довольно смутно угадывается, но зато легко просматривается также и некоторое различие — оригинальных немецких исследователей прошлого от современных британских ученых, пытающихся им подражать. 

Впрочем, как и меметике от Докинза, «мнеметике» первопроходца этой темы Земона так и не удалось добиться академического статуса  ее сочли несколько ламаркистской, сиречь «лысенковщиной». То есть, она сошла на нет следом за теорией Ламарка, считавшейся когда-то столь же неоспоримо научной, что и эволюционная теория Дарвина в наши дни. Да, меметика — это не мнемоника, кто бы спорил. Мнемы и мемы, конечно же, отличаются между собой и друг от друга: так же, как Дарвин от Ламарка. Да вот только ход мысли у Докинза с Земоном одинаковый: они адаптировали текущую биологическую теорию к когнитивным процессам. 

Возьмем теперь наиболее ярких последователей Докинза, таких как Сьюзан Блэкмор (Susan Blackmore англ.), начавшую свою карьеру как когнитивный психолог академической направленности. Обратимся сначала к истокам, к Земону: чтобы наглядно объяснить, что такое энграммы, он придумал «машину мнемов». Выбор такого названия был столь же естественен в век запредельной популярности паровых машин, как естественны сегодня компьютерные аналогии. То есть, в наши дни напрашиваются ассоциации с электронным компьютером, но не с механическими устройствами  машинами. Однако главный свой труд по меметике Блэкомор, почему-то, озаглавила так: «Машина мемов». Видимо — в целях краткости, эмоциональной выразительности и наглядности: о чем речь. Не будем к ней излишне строги, ведь и мейнфреймы некоторые любят звать машинами.

Рано или поздно, перестаешь удивляться всем этим многочисленным, но случайным совпадениям когнитивного с механическим. Ведь, в общем и целом, у меметиков несколько ретроспективный ход мысли. Их явно манит к себе научная ветошь и вдохновляет старина, хотя, на первый взгляд, они пишут о вещах новых и современных, стремясь заглянуть в грядущее. Но, как правило, им, одновременно, очень нравится и все устаревшее, механоподобное. Закономерно, что в своих умопостроениях они дрейфуют куда-то к давно изжившему себя, весьма примитивному механистическому детерминизму времен Декарта, откуда и заимствуют главные свои идеи, сами того, возможно, не ведая. Их туда сносит почти сразу и всех вместе, словно сильный ветер  рой мошек. 

Все это находит свое выражение, в том числе, в той «роботоподобной» терминологии, которую они охотно выбирают. Несмотря на сложную научную терминологию, меметики просты и прямолинейны, словно трактористы: сводят все к механике и комбинаторике. В этом смысле и в художественных целях, их хочется охарактеризовать как комбайнеров-механизаторов.

Конкретные примеры на этот счет можно приводить дальше. Они ничего не докажут окончательно, хотя и способны намекнуть о том, что как только у биологов появится новая теория, нужно, не мешкая, попробовать механически приложить ее к культуре. Данный труд не останется незамеченным, особенно если вы опубликуете его не в научном издании, которое прочитает 100 человек, а поймет  10, но сразу обрушите его на головы не подготовленной к тому широкой общественности, воспользовавшись для этого каналом научно-популярной литературы. В чем и состоит тактика и механика подобного рода успеха. Ситуация, когда мнение РАН станет никому глубоко не интересным, немало тому возблагоприятствует. Характерный для меметиков переход от научных тем к темам теологическим  усилит эффект: оставшийся после краха структуры советской науки мировоззренческий вакуум требует своего наукоподобного заполнения. 

Естественные науки у нас пока не обрели необходимой тактичности по отношению к богословию, а биологи  бывают, почему-то, особенно высокомерны. Их теории весьма плодотворны в рамках одной только биологии, однако в тех случаях, когда древо школы их мысли начинает произрастать в неположенном для него месте, оно оказывается способно одарить нас незрелыми плодами цвета детской неожиданности. 

И речь тут даже не про высосанные из пальца «проблемы» типа Intelligent design. Ведь подобные феномены хорошо известны даже в рамках одной только науки: попробуйте, например, согласовать квантовую механику со специальной теорией относительности, вполне себе верные каждая по отдельности. И это будет — только разминка.

Отечественные исследователи наловчились умело прикрывать всякого рода настораживающие факты ссылками на «звучные», респектабельно звучащие имена иностранных ученых-меметиков, академическими учеными еще не являющимися или уже не являющимися. А цель одна  гранты, но в нашей стране она воистину безблагодатна.

В настоящее время слово «мим» у нас практически не используется ни в научном, ни в бытовом обиходе. В русском языке прижилось написание и произношение «мем» и его производные («меметика», «интернет-мем»), причем многие ошибочно считают, что первоосновой термина «мем» является английское memory («память»). В британском варианте, memory звучит как почти как «мэмори» (эм при этом не столь заметно смягчается, как в русском). Возможно, отсюда идет манера некоторых не только произносить, но и писать по-русски мем как «мэм», что способно подчеркнуть одно лишь только некое гипотетическое знание английского языка, но никак не этимологии самого термина мем.

Невольно помянешь тут тех, кто когда-то упорно настаивал на произношении компьютэр вместо компьютер. Впрочем, серьезной ошибкой такая странная, обособливая ото других «манэра» заведомо непростонароднодырой речи — не является. Ведь и сам Докинз рассматривал memory в качестве основы для термина мем, альтернативной греческому корню — был к тому морально готов:

«Mimeme» происходит от подобающего случаю греческого корня. Хочется отметить, что односложное слово мем звучит на слух слегка похоже на ген. Надеюсь, любители классики меня простят, если я подсокращу mimeme до meme  мема. Если, все же, мему как термину нужна альтернатива, то можно подумать относительно других вариантов, восходящих к английскому слову память (memory), или же ко французскому même ([mɛm]). Что означает: тот же, один и тот же, такой же, одинаковый.

Наиновейшие «мемы» Докинза — это не архаичные «энграммы» Земона. Разница между ними, так сказать, велика и бездонна. Что любят подчеркивать те, кто настаивает: принципиальной схожести между Докизном и Земоном нет, созвучие между мемами и мнемами случайно, лишено глубокого содержательного смысла. Это может пускай даже будет и так, если брать с одной только стороны. С другой же, все они вместе — и про память тоже. 

Если иметь в виду именно это, то можно смело писать и говорить «мэмы». Смысл тут в том, что все дороги все равно ведут к memory — памяти человеческой или же компьютерной. Хотя языковая интуиция подсказывает, что у манерно-вычурных вариантов вроде «мнимоника» или же «мнэмоника» шансов на выживание в русском языке не особенно-то и много. Как и многие другие, простой русский народ искренне любит букву е. И ломает эту клавишу пишущей машинки в числе первых, что заметил еще Остап Бэндэр.

Наиболее же распространенный de facto вариант мем стоит признать также наилучшим из возможных уже только потому, что у вариантов мэм и мим есть другие значения в русском языке (мадам и клоун, соответственно), в то время как слово мем изначально не значило вообще ничего. Помимо прочего, заведомо вредный англицизм, а также, по совместительству, полезное новое слово русского языка мем — само по себе является примером интернет-мема, ставшего неологизмом, частота упоминания которого в сети не только не снижается с течением времени, но наоборот постепенно растет (если брать с момента его возникновения и по состоянию на начало 2017 года).

Изучая мемы с меметикой, мы начинаем с греческих корней слова мем, но потом наше внимание переносится на другое: как распространились идеи меметиков, что стало к тому предпосылкой, почему вдруг эта концепция преждевременно стала популярной, вызывала отклик у широких масс? Такой постепенный перенос внимания, вообще говоря, достаточно типичен. Ведь в случае с мемами, мы имеем дело с некими сущностями, проявляющими себя то как информация, а то как эмоции, являющиеся движущей силой процесса ее распространения. 

Предпосылки для интернет-мемов

Почему термин мем стал интернет-мемом? Почему один интернет-мем распространился, а другой, очень похожий на него, остался не замечен? Поиск ответа на подобные вопросы гораздо продуктивнее, нежели чем анализ той информации, которую мемы содержат непосредственно. «Внутри» мема может содержаться не только незрелая концепция или же, допустим, не сформированное научное понятие. Гораздо чаще там содержится информация мусорная — откровенный «трэш», интересный только подросткам. 

Доступность технологий (дети в интернете)

Но даже такой вот, мусорной «информации», в частном случае интернет-мемов крайне немного — в силу компактности их объема. Типичный интернет-мем сегодня чем-то напоминает пост в твиттере или же инстаграме (что есть картинка + немного текста). Даже примитивную концепцию меметики во всей ее полноте и объеме передать в таком формате — уже сложно. 

Более того, интернет-мем в ходе своего жизненного цикла как бы стремится избавиться от своей графической части и компактизироваться еще сильнее: сжаться в чисто словесную «точку», превратиться в лаконичный, вербальный знак, указывающий на нечто, существующее помимо него. Графические мемы кажутся ненужным усложнением, отягощением процесса коммуникации, однако она идет по принципу: усложнить, чтобы потом можно было радикально упростить, сформировав новые вербальные инструменты. Если же этого не получается, то и мем быстро становится никому не нужен. В интернете человек погружается в видео-графический онлайн-сон наяву, новые слова — это то полезное, что он может забрать из этого сна с собой: туда, где интернета не окажется под рукой.

С чисто лингвистической точки зрения, можно предположить, что причина возникновения мемов в интернете — неточность, пространность, недостаточность, невыразительность, неадекватность уже существующих средств и способов словесного отображения для новых, переосмысленных или же формирующихся понятий. Задумайтесь, раз постоянно требуются все новые инструменты коммуникации, то, может быть, со старыми  что-то не так? М.б. чего-то современному человеку не хватает? В каких-то аспектах, он чувствует себя немым и беспомощным, «как ребенок»? В этих целях, в принципе полезно исходить из предположения, что за новыми способами коммуницировать скрывается не одна только чья-то блажь, но и не выявленная, понятная пока не вполне, но зато массовая потребность.

Невозможность сказать ведет к появлению паралингвистической потребности нарисовать или сфотографировать нечто типическое, характерное, волнующее, чем-то «цепляющее»  — поделиться с другими аудио и видео как бы в смутной, неосознанной что ли надежде получить от «коллективного разума» исчерпывающее их суть до конца и, вместе с тем, краткое и доходчивое, чисто словесное описание. Если так, то подоплекой возникновения интернет-мемов является технология: появление общедоступной возможности изготавливать и транслировать изображения, виртуальные объекты и пр. на массовую аудиторию, которой до появления интернета попросту не было, поскольку эта тема была монополизирована СМИ, регулировавшими все и вся, вплоть до выбора цвета изображения и правил языка. Примерно в той же манере, как массовое вещание в наши дни само решает — чего ему долбить стране в голову, а чего ей в голову долбить не следует.

«Язык мемов» — метафора для способности общаться на языке смутных, «сырых», формирующихся понятий, находящихся на самой ранней стадии — образа, представления. Язык мемов начинаeтся не со слов, а с того, что проносится перед мысленным взором. Поскольку подростковый возраст — это как раз период обучения и формирования понятий, то способность таким вот образом изъясняться органично присуща именно тинэйджерам. 

Данная узкая тематика, в принципе, интересна, но только родителям и школьным педагогам. Здесь очень много специфических, важных одним лишь подросткам и их воспитателям вещей (желание отделиться от взрослых, разговаривать на собственном жаргоне, нонконформизм, юношеский максимализм, угревая сыпь и т.д. и т.п.) Совершенно естественно, что в интернет-мемах все эти банальные и общеизвестные особенности подросткового возраста представлены в полной мере. 

Genuine in origin meme — мем подростковый, спонтанный, некоммерческий, а потому и популярный, ценный социально. Этот тезис весьма раздражает тех, кто убеждает своих клиентов в том, что за их деньги отстрочит им мемов не только ничуть не хуже, но даже еще лучше. Ну да, конечно лучше — чем надо. Ключевые слова: посев, CTR и, внезапно, маркетинговый бюджет на продвижение. Слова же: стихийный, добровольный, спонтанный, некоммерческий  бесят таких деятелей совершенно конкретно, ибо лишают их смысла жизни, то есть ипотеки.

Если добровольное желание беседовать на языке мемов вдруг охватывает массы людей взрослых, то не иначе, как и они тоже, словно подростки, что-то активно переосмысляют — меняют мировоззрение, формируют его заново. То, что на индивидуальном уровне выглядит как массовое, но весьма сомнительное развлечение, на групповом может предстать пред нами в качестве коллективного способа мыслить, выполняя роль «несущей частоты», синхронизатора этого совместного, распределенного когнитивного процесса. Это тем более так, что в несерьезной форме стихийно возникший мем вполне способен рассказать, поведать, указать на вещи вполне серьезные. Умение создавать мемы, видеть типичное в обычном — талант, сродни поэтическому.

Социальные предпосылки (postmodernismus pompilius) 

Постмодернизм (англ. Postmodernismсчитается отдельным от рекламы явлением, в то время как она незаметно, но назойливо насаждает, упорно тренирует «клиповое», сиречь «меметическое», восприятие и мышление, способное медленно, но верно трансформировать когнитивный стиль и мировоззрение широких масс. Кроме мемов, на что похож пост во твиттере или инстаграме? Он похож на рекламу.

Начиная же где-то со второго миллиона повторов, любая шутка начнет пониматься буквально и со всею серьезностью, перестает замечаться точно так же, как не обращают на себя отдельного внимания устоявшиеся, не табуированные слова языка. Важна не непосредственная информация в «теле» очередного рекламного сообщения, а результат массированной бомбардировки сознания всей совокупностью таких сообщений — как сказал бы исследователь медиавирусов Дуглас Рашкофф, здесь важны глобальные соцпоследствия. Вот постмодерн  как раз такое масштабное социальное последствие и есть. 

Любят говорить, что современный человек получает за день больше информации, чем в 19 веке он бы получал за год, но не любят конкретизировать  какой именно. Речь-то — не про романы, а про рекламный мусор. Иначе можно понять так, что каждый месяц человек читает по лонгриду типа «Война и мир» или же изучает что-то сложное и очень нужное, темпом за неделю — по семестру. Правда же в том, что большинство «перегруженных» информацией современников занято работой, которую можно попросту не выполнять, и... ничего плохого от этого не случится, даже — лучше будет. Философ Бодрийяр, осмысливший мемы в формате симулякров, прав в своем скептическом отношении к показателю ВВП, начавшему нынче отображать, главным образом, меру заразительности и азарта, с коей люди придаются тем или иным трешевым занятиям. Показатель ВВП - это высота мусорного экономического цунами, стремящегося накрыть человека вместе с его разумом и душой, превратив его из человека живого в человека по-профессии.

Мемы до сих пор считаются чем-то одиозным, хотя чего такого уж одиозного в том, чтобы, например, заработать на забавном и безобидном видеоролике с миллиардным числом просмотров? И какими уж прямо такими специальными медиа-познаниями и духовным зрением нужно обладать, чтобы смочь-таки зорко подметить сокрушительный вред от рекламы, обещающей всем желающим: после поедания майонеза строго определенной марки лично вы автоматически становитесь достойны стать богиней? 

Мне отмщение, и Аз воздам. Таким эпиграфом начинается роман «Анна Каренина», который после этой строки надо вдумчиво читать еще месяц. Однако натренированное рекламными роликами мышление взрослого, культурного, — в общем-то, —  человека, самопроизвольно сводит содержание этого произведения к пятиминутному ролику группировки Ленинград «Задолбал» — скажем так — самым что ни на есть естественным образом. Так и о какой-такой высокой культуре, требующей от читателя, слушателя и зрителя труда духовного, мы все еще, по-инерции говорим применительно ко школьникам? Фастфуд концепция предполагает, что любой напиток следует, прежде всего, попробовать подсластить газировкой.

Чего загадочного, что дети полюбили мемы в интернете чрез всякой меры? Простите конечно, но тут нету никакой такой филологической тайны. Вся разница мема в формате видео от рекламного ролика состоит в том, что хороший мем  «залетает» в память с первого раза, а плохо сделанная реклама — требует насильственного повторения. Хотя результат всегда один — невольное, не контролируемое человеком запоминание: лишение человека права выбора того, чего он хочет слушать и смотреть с целью запоминания, а чего — всячески желает избежать.

Если дерзнуть помыслить сие, то рекламная технология невольного заучивания наизусть может пригодиться в целях повышения спроса в тех отраслях, которые данная страна хочет у себя развивать. Однако рекламным агентам нужна совсем другая свобода —  свобода зомбирования всех подряд, от мала до велика на предмет сбыта иностранных пластмассовых безделушек, от импорта которых страна, в итоге, попадает в полнейшую зависимость, невзирая на свои действительные ресурсы, а голова впадает в спячку и начинает поглощать только то, что похоже на гамбургер.

Хотя, если вся эта зарубежная «джинса» так уж хороша на самом деле  то реклама-то ей зачем? Вполне достаточно будет простого информирования о ней на сайте производителя. Или же что: мы тоже можем напечатать себе и раздать другим столько бумажных долларов, сколько нам захочется? В этом состоит сакральная суть всех этих свобод? Отечественные товары плохи безнадежно? А откуда им взяться   хорошим, если мы не только не определяем условия валютно-сырьевого бартера, но еще и предоставляем рекламный карт-бланш всем желающим в качестве бонуса? И что толку бомбить другие страны, пока твою страну бомбят стеклянными бусами?

Это точно, что надо, в главную очередь, защищать русский язык — от (полезных для обозначения того, чего у нас нет) англицизмов, а вовсе   не сознание людей от вредоносного и насильственного вдалбливания им в головы всякого мусора? Государственные каналы телевидения — включать стало особенно страшно. Ведь никогда не знаешь наверняка, чего там покажут, а потом еще — десяток раз повторят. 

Под предлогом бесплатного просмотра интересных телепередач, зрителей массово лишают их права на «свободу памяти». Память человека превращена в рекламную площадку, а бренды платят телепосредникам за то, чтобы на ней оказаться. Хотя многие уже, наверное, готовы прийти — напрямую — в офисы фирм, продающих женские гигиенические принадлежности и зубные протезы, названия которых все мы обязаны знать со младых ногтей, чтобы заучить там в свободное от уроков время наименования их производителей наизусть в присутствии менеджера по продажам и получить от него за это немного денег? 

Возможно, в тайне от зрителей, каналы телерадиовещания борются за почетное право быть достойными присвоить кому-то из них имя выдающегося деятеля эпохи перестройки Кашпировского? Но ведь он   хотя бы пробовал лечить людей, верил в то, что занят именно этим. А эти, нынешние, с растворимыми в унитазе «крылышками»   чем именно они занимаются? 

И нету до всего до этого никакого дела многочисленным спекулянтам на тему защиты нас от русского языка, не видят они этой очевидной темы в упор, что не только — характерно, но и почему-то — не удивляет. Литературно ли правильным языком намекает реклама на какую-то самоочевидную гадость, или же она намекает на ту же гадость языком литературно-неправильным? Вот она — и вся «защита». Это точно, что это не ряженные, а действительно — профессиональные психологи, филологи, социологи, священнослужители? Вообще — где они, они есть на самом деле? Или же всех этих квалифицированных патриотов парализовал передовой рекламный опыт западных стран?

Растущие объемы и интенсивность неконтролируемых никем и ничем рекламных сообщений, коммерческой агитации и пропаганды, должны, обязаны были вызывать масштабные социальные последствия. Следовательно, постмодернизм — не случайность, а хорошо понятная закономерность. 

Постмодернизм — очевидное социальное последствие, след от рекламы, состоявшийся переход простого его количества в новое качество. Акцентировать внимание на многоликом постмодерне — изучать симптоматику, указать на рекламу в качестве первопричины — попасть прямо в яблочко.

Постмодернизм креативен в силу «производственной» необходимости заново переосмыслить огромные пласты окаменевшей, ставшей бесполезной в реальной жизни информации, позиционированной как нетленные сокровища прошлых эпох, причем клиповость-меметичность, дробление на порции, наглядность, компактность, эмоциональная заразительность, пожирабельность  облегчает эту задачу, делает ее посильной. 

Результатом переосмысления всего и вся в рекламно-клиповом, креативно-постмодернистском формате намекающих лишь друг на друга, и не только друг на друга мемов, клипов, брендов, трендов, моментов и фрагментов — сегодня является общество потребления, сиречь «рекламное» общество, что делает тему с мемами актуальной для всех. Важно вовсе не то, наловчились ли лично вы умело избегать контактов с коммерческой рекламой, что вообще-то невозможно, да и ненужно. Речь о том, что большинство сограждан всех полов и возрастов контактируют с ней весьма активно и регулярно, а общаться вам потом — нужно будет с ними, с бахами и бохинями потребительского общества.

Этика — вот чем мы отличаемся от диких животных, которые тоже склонны ее по-своему соблюдать, хотя и не понимают, чего это такое они делают. Другим традиционным для стада занятием является неостановимое мерянье гадикапами: бесполезными рогами, демаскирующими трелями и яркими перьями на хвосте, всячески мешающими выживать на лоне дикой природы.

Что делает коммерческая реклама? Она находится в неостановимых поисках малейших, не видимых даже в электронный микроскоп или же попросту выдуманных отличий одного товара от другого. Человеческое сообщество превращается в стадо индивидов, занятых всей этой бессмысленно-животной компаративистикой в диких промышленных масштабах. Результатом стала триада реклама-постмодерн-общество потребления. 

Постмодерн разбудил общество потребления. Общество потребления развернуло рекламную агитацию. Реклама стала причиной постмодерна. 

Мемы зачем-то демонизируют, возводят в культовый ранг самодвижущихся идолов, но по отношению к ним уместен лишь цинизм и атеизм. Мемы — лишь один из способов мыслить и коммуницировать современно, то бишь по-постмодернистски. Ничего такого языческого в них нет — феномен обусловлен тинейджерским способом размышлять, простимулирован атакующей сознание рекламой и стал возможен благодаря общедоступным технологиям. Хорошо понятно: из чего он — весь этот фруктовый сад. 

Потребительское общество  общество «подростковое», оно, — как единое целое, — способно принимать быстрые, несложные, оперативные и рациональные, в общем-то, решения, однако еще не может осознавать отдаленных последствий, которые поджидают социум, всерьез и надолго оторвавшийся от реальности. Наверное, об этом и рассуждали советские экономисты, когда подробно рассказывали про «невидимую руку рынка», но ни словом не обмолвились про его (еще более невидимый, видимо) мозг.

Массовый разговор на образном «языке» мемов и в клиповом формате, к которому взрослые люди прибегают лишь тогда, когда средств регулярной коммуникации вдруг оказывается недостаточно, может указывать, помимо прочего, на острое социальное неблагополучие, кризисную ситуацию. Однако именно эту способность «мыслить мемами», нужную очень и очень немногим, постоянно тренирует у широких масс социально-безответственная коммерческая реклама. 

Реклама — непрерывно транслируемый по всем каналам словарь новояза с картинками, подлежащий вызубриванию. Для наглядности: eсли бы, вдруг, то же рекламное время отводилось обучению словам иностранного языка, то вся страна давно бы выучила, незаметно для себя, английский или немецкий язык. Так же и тем же способом, которым вдалбливается в головы примитивный и архаичный, образно-пещерный «язык мемов и брендов», можно было бы, например, добитьтцся безупречного знания населением норм литэратурного русского языка, а школьников  быстрее отправить на работу вместо того, чтобы годами учить свой язык по методике, неявно предполагающей, будто он давно уже мертвый или иностранный. Дайте прайм-тайм тем доцентам, которых сегодня почему-то зовут профессорами, и даже такие вот, «красные» пост-профессоры поднимут вам любой мертвый язык по выбору, прямо из гроба. Однако интуитивно ясно, что таким способом защищать русский язык сегодня никто не будет. 

Ведь реклама, как известно, двигатель торговли, хотим мы или нет, но процесс ее регулирования стократ важнее для текущих показателей ВВП, нежели чем несколько абстрактная «защита языка» (от кого? кто условный противник? от нас? как? зачем? разговаривать незаконно?). 

Между тем, вездесущей рекламы от регулирования меньше не станет — она все равно будет способна заполнить собою все то место, которое ей предоставят. Просто регулирование сделает рекламу более социально-ответственной, менее вредоносной. Краткосрочные выгоды от ее разнузданности не идут в сравнение с долгосрочным уроном для общества. Реклама такая вовсе не потому, что так люди говорят, а потому, что так говорить она их заставляет. Сама же себя отрегулировать никакая обкуренная коммерческая реклама не сможет, даже если вдруг ее и «пробьет на умняк»хорошо для нее — любое, что ведет к финрезультату.

Вопрос «языковой» защиты от инопланетного вторжения во сферическом вакууме не актуален, служит для отвода глаз от гораздо более серьезных тем, им маскируют вопросы куда более важные, первопричинные. А язык — он живой, он медленно, но верно развивается, используя для этого, в частности, и «язык мемов» в разумных дозах и в том числе. Русский язык вполне способен «постоять» за себя сам, без помощи со стороны тех малограмотных, которых «милитаристские» идеи и аналогии с уличными драками заражают и эпизодически одолевают особенно сильно

Проблема спасения гибнущего языка надумана, это лишь предлог для того, чтобы затеять в обществе очередную склоку и холивар. Чрезвычайно же актуален вопрос защиты людей, которые на нем разговаривают, и детей, которые его учат — от рекламного экстремизма, наносящего языку и обществу урон прямой, непосредственный и вполне очевидный. 

Никому там особо не интересно, что написано в пожелтевших умных книжках про русский язык, а эффективных инструментов централизованного регулирования самого языка непосредственно — больше нет. Язык есть не причина, а следствие: людям важно то, с чем они сталкиваются регулярно, в больших количествах и каждый день. Язык лишь помогает им ко всем этим нынешним феноменам адаптироваться, помогает отвечать сложившейся в обществе ситуации, ориентироваться, быть современными, получить дозу и принять позу. В этом плане — выпустить рекламу, которая будет потом многократно транслироваться на всю страну, это сегодня примерно та же социальная ответственность, что и написать школьный учебник.

«Антирекламную» тему невыгодно лоббировать, в чем и скрыта вся ее «сакральная» суть. «Духовные лидеры» дружно выбирают более безопасные для самих себя занятия, вроде защиты языка от неведомых зарубежных врагов, что тоже может впечатлить чисто внешне, но лишь человека малообразованного. Между тем, достаточно бросить беглый взгляд на фактический тираж, чтобы навскидку оценить действительную социальную цену того или иного вопроса: кончать филфаки для этого — без надобности.

Прочая гонка на катафалках 

Для общности упомянем, что процесс образования мема-медиавируса может стартовать со слова, в том числе  ничего не значащего неологизма. Канонический пример — новый бренд, который часто становится содержательным понятием лишь благодаря абстрактному обобщению рекламы этого бренда, апеллирующей к образам. В частности, сегодня трудно найти торговую сеть, из одного только названия которой было бы понятно, что она торгует именно продуктами питания. Произвольная замена, (ребрендинг так сказать) одного смысла слова на другой, упирается, главным образом, в размеры бюджета возжелавшей того организации. Бренд становится словом не потому, что он нужен как вербальный ярлык к товару, а за 30 серебрянников. Бренд же, кстати, личный — есть желание превратить в товар себя самого с целью последующей продажи примерно за ту же сумму.

В набор инновационных понятий, представлений и образов могут превращаться также и слова старые, устоявшиеся. Историю править стало, вообще говоря, не нужно сразу после того, как идеологическая пропаганда научилась манипулировать со смыслом слов. Например, слово советский значило именно то «как слышится», и могло употребляться в составе словосочетаний типа советские партии, под которыми можно было по-простецки понимать совещающиеся между собой партии большевиков и, скажем, эсеров. После того, как советских партий стало в количестве ровно одна штука, а с посоветовавшим такое новаторское речеупотребление тов. Троцким  советоваться перестали тоже, слово советский стало значить не больше, чем название нынешнего магазина с абсолютно «несъедобным» названием, в котором, на самом-то деле, торгуют хлебом, мясом и молоком.

Советский ото всего от вот этого поимело как слово чисто тавтологический смысл типа как относящийся к Советскому же Союзу, т.е. профессионально занялось орально-вербальной проституцией. Поскольку в союзосоветском и советскосоюзном нет понятного человеку смысла, то под «старое» слово советский, со вполне очевидной этимологией в смысле - совещательный, стало возможным подложить иной, трешевый наглядно-ассоциативный ряд, выражаемый словечками и речевыми мемами типа совковый. Посредством этого, люди пытались найти хоть как-то, но связанный с разумом, нерекурсивный способ изъяснения по поводу выборов одного человека из его же одного же, и прочих подобных, противных мыслящему уму и русскому языку мусорных феноменов. 

Безусловно, привычка к социальной и языковой бессмыслице вкупе со холуйством постепенно сделала свое дело. Классический (, если вдруг можно так сказать, просто  ) русский язык стало легко отличить от его более поздней, умильно-прилизанной и пронырливо-бесполезной советской версии, начавшей шлифовать с точностью до 1 лингвонаномикрон, лакировать до глянцевой степени одну только ритуальную форму языка в связи со прискорбной утратой его содержательной части. 

Длинную, как за коврами, очередь желающих директивно обучать носителей языка языку с тем же названием, то есть "посоветовать" им как нужно писать и говорить правильно, нужно было занимать еще в те, мусорные и лакейские времена. Вместо того, чтобы скромно исследовать как именно и почему носители живого языка абсолютно правильным по определению образом "ошибаются" чаще всего, и мотать на ус, делать отсюда себе самой выводы, лингвистика превратилась в охоту на ведьм и порку розгами за незнание древнегреческого, т.е. продолжила славную традицию классических гимназий. 

Забыв окончательно о том, что она нужна лишь для изучения того, что существовало задолго до ее появления, советская лингвистика начала диктовать предмету своего изучения то, каким именно ему надлежит быть. После чего, сама обратилась в кучу бессмысленного мусора. В такой вот, трешевой логике лингвистических святых отцов, мы бы сегодня жили в мире с переменной скоростью света, ибо физические отцы прошлого считали как-то так, а природа должна бы была их послушаться. Вычеркнув человека и оставив только мемы, язык или мертвую природу в качестве предмета научного исследования, можно поначалу достичь быстрого прогресса. Однако бесплатный сыр бывает только в мышеловке. И вслед за первыми креативными успехами, наступает период долгой стагнации, а в сферу научного исследования начинают ломиться обратно какие-то загадочные "наблюдатели", как это уже произошло с квантовой физикой. 

Короче говоря, советский язык приобрел статус идола и начал жить собственной, самостоятельной от его пользователей жизнью, в духе нынешнего вероучения про мемы в исполнении мадам Блэкмор, весьма созвучного ментальности лингвистов советского, то есть вполне себе бессмысленного образца. В то время как терпеливо изучая вторичную по своей природе сеть, связующую слова языка, мы обязательно окажемся внутри другой, первичной сети - той, что связывает между собой нейроны, а значит - обретем настоящий предмет своего научного изучения, частично регулируемый вполне себе физическими и математическими законами, не дозволяющими вольно фантазировать по их поводу и писать им декреты насчет того, какими они должны, видите ли, быть. Изучение же языка в отрыве от носителя ведет лишь к очередной ритуальной бессмыслице.

Все случившееся отнюдь не удивительно. Революция в России произошла от обезьяны. У обезьян же — не речь с божественным логосом, а сигналы&бананы с глубоко неясной всем этим глупым мартышкам этимологией. Устранение религиозной компоненты из мировоззрения ученого делает его умным животным, в принципе не способным к интеграции того, что в лингвистике называют планом содержания и планом выражения.

Пытаясь заново понять привычные слова, вдруг утратившие или резко изменившие смысл во времена наиновейшие, людям свойственно, супротив воли языковой инквизиции и лингвистической полиции, возвращаться к доязыковому мышлению на уровне поиска подходящих образов, случайных фонетических созвучий и т.п., т.е. начинать мыслить мемами  они перестают пользоваться словом как инструментом, а начинают само это слово исследовать, играть с ним, как бы пытаясь освоить его заново подобно школьникам. Многие ныне употребляемые слова, весьма корректно подходящие под реалии былых эпох, значат сегодня не более, чем ритуальное здравствуйте, которое, вообще говоря, давно не подразумевает, что вам желают именно здоровья. Утратившие референт слова-беспризорники становятся легкой добычей нехороших дядь.

Речь идет о чисто спекулятивном временном арбитраже с целью извлечения отсюда временной выгоды  когда слова, резонирующие с культурным наполнением канувших в лету эпох, используются сейчас с чисто манипулятивными целями так, как если бы времена не изменились ни на йоту. В частности, защита языка, видимо, есть насильственная над ним манипуляция с целю удержать язык от изменений, оставить его в том удачно мумифицированном состоянии, когда, не прилагая к тому труда, понимаешь его в точности так же, как это обязаны тебе делать все остальные. Так, нонича особенно смехотворны попытки изгнания иностранных заимствований из русского языка под предлогом патриотизма, позаимствованного в качестве слова из древнегреческого. Видимо то, что украли, спатриотиздили очень давно, становится уже нашим? 

Если сиё верно, то неразрывная, неустранимая в принципе связь воровства с патриотизмом многое объяснила бы: объяснила бы духовную коррупцию, банальную гордыню, подаваемую под соусом благородной гордости за страну или же за микрорайон, ветхозаветные понятия и языческие культы личностей и золотых тельцов, насаждаемые на равных основаниях со православной христианской религией, а также весь этот прочий идеологический госхозпопадминразведmanagerial, устроивший такую собачью пещеру, не задохнуться в которой духовно и интеллектуально можно только встав во весь рост. Начав сей процесс персонального выпрямления из полусогнутого состояния очень хитрой человекоподобной обезьяны с самого что ни на есть элементарного, типа - не укради. Народ-богоносец большевики проверили на вшивость, предложив ему взятку в виде чисто материального благополучия. А он - протянул к ней свои жадные лапки, ибо, ясен кот, взятки этой достоин. За что и огреб много раз и в полной мере.

Текущий негатив от постмодернизма очевиден: массы, приученные мыслить образами, легко поддаются манипуляциям. Долгосрочный же позитив от постмодернистских мемов состоит в том, что они инициируют процесс «пересборки» исходных, базовых для мышления слов-символов под новые реалии. Язык начинает гнить и умирать, если этот оздоровительный процесс, идущий в развлекательно-рекреационном формате, в нем задавлен. В этом плане, язык вполне способен научить человека и тому, что не следует пыжиться и гордиться, подобно собравшейся лопнуть лягушке, а относиться к себе с иронией. Увидев впавшее в сомнамбулизм, замыленное бессмыслицей слово, следует пнуть его хорошенько, дабы пробудить к новой жизни, а то чож ты за филолог?

В частности, нет ничего такого, каким-то особенным образом плохого, в ставшем сейчас (и - опять) почти одиозным, активно насилуемым во все его ассоциативные связи слове на букву пэ - патриотизм. Ибо оно как и все слова прочие. В той части, где они соприкасаются с логосом, все слова чисты и невинны по чисто божественной природе своего возникновения от слова самого первого, людям данного и их людьми сделавшего. Речь лишь о том, что слова «старые» непригодны в целях мышления, не очищены от обветшавшего внешнего по отношению к ним «контента» связующих ассоциаций, и потому нуждаются в современном переосмыслении, после чего  могут продолжать звучать и писаться точно так же, если уж им это так нравится. Коррупция же понятий ведет к тому, что вербальному мышлению не на что становится опереться, чтобы не петь марионеточным хором по образцу театра кукол.

Нужное языку слово не утрачивает и не инвертирует свой смысл на диаметрально противоположный, а также не оказывает публичных оральных услуг среброобильным чиновникам в порядке языковой порнографии, но уточняется, сохраняя преемственность завета ветхого с заветом новым. Мемы погружают слова старые в контекст нынешний, и запускают тем самым процесс естественной санации языка, понимаемого как система, способная саморегулироваться без помощи, особенно — от шустрых как веник людей духовно расслабленных, так и не нашедших себя к сожалению в сфере АХУ-ЖКХ.

Режиссеры любят делать руки рамочкой, профессионально прикидывая: как будет смотреться данный фрагмент панорамы бородинской битвы в кадре? Мемы точно так же выхватывают из круговой панорамы битвы знаменитого профессора Розенталя за наш с вами язык — понятия старые, незаметно для большинства обветшавшие, отгораживая, обводя и заточая их в художественно-филологическую пресс-хату вместе с понятиями современными. С целью наладить их дальнейшую языковую дружбу, чисто вербальную любовь друг к другу или — как-то так. После чего, любой высосанный из интернационального ленинского пальца «патриотизм» легко отыщет свое нынешнее место среди коллег. 

Процесс апгрейда и обновления связей идет автоматически, попытку остановить эту постоянную, необходимую для всего живого регенерацию языка - чаще всего и выдают за его защиту. В наступившую же эпоху интеллектуального снижения и, - что самое главное и первопричинное, -морально-нравственного оскудения, речь может идти только об очередной попытке умерщвления живого великорусского языка под предлогом лукавого попечительства о нем. Ибо перспектива купить себе, наконец, подержанный лексус настолько сладостна, что нынешние лингвисты ради нее готовы заниматься да в общем-то и чем угодно, настоящей же к тому преградой может стать только то, что спонсоры из РЖД так и не пригласят их к трем вокзалам. Недостатка в лучших учениках, желающих с задорным огоньком в глазах поработать язычком, в нашей стране не наблюдалось никогда. И любая, откровенная, но зато обвешанная помпезными государственными атрибутами дуркотня, будет в этом священном и благородном деле ради всех заведомо и хронически неграмотных нас весьма в кассу.

Ах, знаете ли вы этот свой научно изучаемый нами духовным зрением русский язык? А то он - знаете ли - уже умирает там, в греческом зале. Да-нет, откуда ж нам. Не мы же его придумали таким, чтоб нам было и удобно, и понятно. Конечно, дамы и господа, ни хрена не знаем. Педали без вас тут путаем и от пальца - не отличаем. Скорей уже начинайте окормлять.

Сто прискорбных лет абсолютного бесплодия великой языковой культуры ничему не научила, ее вытоптанное и переделанное духовными пердунами из Переделкино поле надо теперь, для верности, утрамбовать асфальтовым катком за рублеработочасы человеколюдей-налогоплательщиков. А то все еще чего-то не до конца похоже на по-узбекски яркую клумбу перед нашим, советским колумбарием. Следует расставить дополнительные оградки, засадить их внутри ядовито-бодрой зеленью, после бесконечного созерцания которой хочется поехать куда-нибудь за город с целью посмотреть и вспомнить лопухи, крапиву и какие они - одуванчики?

Особенно страшно стало за городские деревья, которые упорно не растут под установленным им углом в 90 градусов, а также за те, длина которых превышает высоту администрирующего их кустарника, по коей им бы и следовало ровняться. Толстой - писал слишком длинно и злоупотреблял, Достоевский - зараза такая - сбивчиво, Набоков - забыл русский язык и придумал вместо него свой в эмиграции, у Пелевина - вы что, не знали? - можно отыскать целых 2 не совсем верно поставленных знака пунктуации, Гоголь - отнюдь не оригинален, а мы - станем дружно подражать неповторимой нормальным человеком стилистической грации и оральному изяществу старых советских дев, не начинать на цифру и не кончать на итд, жеманно отгибать после точки с запятой мизинчик с целью обратить, наконец, на себя внимание противоположного пола и трепетать за каждый лишний пробел в тексте подобно им, а также мужикам с аналогичными наклонностями и неостановимым желанием сделать языку стилистический педикюр. Посмотрев же на наше дальнейшее поведение, нам, возможно так и быть, разрешат пользоваться смайликами к следующему воср-юбилею.

Что и будет теперь - очень патриотическая наука лингвистика обратно. Дама из интеллигентной советской семьи обучит манерам недорого: в формате вау-прыжка имплементирует профессиональный дизайнерский тюнинг персонального языкового ландшафта с индивидуализированной фонетической оркестровкой. А причина - ничего другого все эти друг другу товарищи не умеют, на манеже - одни и те же.

Патриотизм же, между тем, напротив должен означать нечто иное, служащее синонимом слову полезный. Городу и миру. Нынешние же «патриоты» совкового образца полезны лишь себе. Клоуны полезны лишь кассе своего цирка, но вредны стране и оскорбительны для соотечественников, живущих не у нас и не в Крыму по ясным даже ежу обстоятельствам. Патриотизм, короче, получается пока что сегодня есть советский в смысле совещательный обратно плюс бросить курить план гоэлро с электрификацией всей Аляски. Это неплохой пример давнишнего слова, испытывающего очевидную склонность эпизодически спускаться со символических стратосфер, тяжелеть и окисляться образами, превращаться в мем, циркулируя туда-сюда в ноосфере языка, словно циклический химический элемент в биосфере Вернадского. 

Помимо научной, есть у русского языка ипостась духовная, внятно и связно изъясняться по поводу которой сложно. И не остается ничего другого, как зачем-то вспомнить про Николая Угодника, которого русские люди издревле славят за его чудеса, за защиту православной веры, за его удивительную доброту, а также за то, что он как-то разок встал, да, и не мудрствуя всуе, ото всей своей добрейшей души угодил кому-то по роже. Последнее из вышеперечисленных его чудо, нам близко и понятно особенно. Молитвы наши доходят до него раньше других, вероятно, потому, что именно он способен ухватить из сбивчивого монолога на русском самую его потаенную суть, и защитить не только народ, но и язык, на котором ему свойственно разговаривать. На этом, в плане языковой духовности, мы, пожалуй, свои познания исчерпали.

Другие термины, близкие по значению

Упоминая мемы в бытовой речи, многие подразумевают под ними именно интернет-мемы. Мы тоже будем здесь часто и охотно следовать этому заразительному, но дурному примеру. Кроме того, есть ряд иных способов обозначить интернет-мемы иначе, пользуясь для этого другими словами.

Интернет-мемы и медиавирусы


В 1994 году вышла книга «Медиавирус. Как поп-культура тайно воздействует на ваше сознание» американского журналиста, исследователя СМИ и конспиролога Дугласа Рашкоффа, в которой он описывает похожие на мемы явления, называя их иначе  media virus. Медиавирус прижился в научном обороте в качестве термина, определение которому и дал Рашкофф. Термином медиавирус для обозначения интернет-мемов, осмысленным образом пользуются сегодня, преимущественно, специалисты по теории СМИ. Нюансы здесь следующие:
  • Очевидно, что называя интернет-мем — медиавирусом, мы неявно подразумеваем, что интернет является той медиасредой, в которой распространяется мем, переосмысленный в качестве своего рода «вируса». Говоря иначе, мы при этом как бы почти признаем, что интернет уже сам по себе — есть не просто среда, «media», но еще и СМИ, что тоже верно, однако не вполне: по крайней мере с чисто юридической точки зрения. То есть, в неявном виде, — скороговоркой, — простому обывателю навязывается некое креативное предположение, которое ему неплохо было бы обдумать отдельно.
  • Также есть многочисленные примеры того, как интернет-мем попадал на страницы традиционных СМИ или на телевидение, то есть становился, в итоге, медиавирусом в том «классическом» виде и формате, как его понимал и определил Рашкофф.
Пишущие на темы интернета журналисты редко понимают все эти терминологические тонкости, допущения и разграничения до конца, осознают их очень приблизительно, но также иногда используют медиавирус в качестве синонима для интернет-мема. 
Мы здесь, тоже, не будем дотошно кропеть над тем, чтобы разделить media от new-media, так что лично для нас, интернет-мем и медиавирус — это почти одно и то же. Обратное не верно: медиавирус вовсе не обязан быть еще и интернет-мемом. Хотя, конечно, примеров тому, как что-то социально-значимое, популярное в прессе или на телевидении становилось потом еще и интернет-мемом  тоже много. 

Также можно предположить, что ряд интернет-мемов обрел массовую известность только лишь после того, как о них начали регулярно упоминать в традиционных СМИ. Примером тому может послужить история с клипом «Pussy Riot», размещенным в интернете: формально  это интернет-мем, фактически  медиавирус, распространившийся главным образом по каналу традиционных, «полу-бумажных» СМИ. Сначала клип стал как бы мемом, только потом, следом — медиавирусом. Но следом за чем-то  не значит: вследствие чего-то.

Так, почти наверняка, и сегодня кто-то снимает то, как он ведет себя недостойным образом в общественном месте: делает это прямо сейчас — когда вы читаете эти строки. Однако шансы увидеть это безобразие у вас исчезающе малы, даже если этот ролик потом, зачем-то, выложат на ю-тубе: cлишком уж их таких там много. Руку помощи в этом деле может протянуть вам, пожалуй, лишь только первый канал или же коммерческая газета, которая с корректным гневом осудит действия зарвавшегося хулигана, запрещенного в РФ, на первой полосе, в чем ее будет как-то психологически-сложно упрекнуть.


Интернет-мемы и интернет-феномены


В англоязычной среде при аналогичных предпосылках наравне с термином Internet meme (англ.) возник также термин Internet phenomenon (англ.) («интернет-феномен»), который стали употреблять те, кто не желал проводить параллели с выкладками Докинза или Рашкоффа.

Сейчас его уже трудно счесть удачным, поскольку помимо мемов в интернете можно отыскать и другие «феномены». Скажем, на отдельное от мемов наименование претендовали когда-то т.н. коубы, называющиеся именно так 
— возможно — потому, что иного, более «короткого» и менее завывающего на слух домена, нежели чем coub.com, их создателям купить так и не удалось. Пользуясь сегодня терминами вроде интернет-феномен, рано или поздно придется уточнить, что речь идет в том числе и об интернет-мемах, ввиду того, что мемы стали общеизвестным понятием. Следовательно, интернет-феномен — более общий термин, нежели чем интернет-мем. В русском языке термин интернет-феномен используется, преимущественно, в научных публикациях.

Прочие термины

Ряд авторов художественных, публицистических и научно-популярных текстов предлагал иные способы для словесного обозначения интернет-мемов, медиавирусов, интернет-феноменов (например: ментальный вирус, репликатор, редупликация англосаксонского агента сквозь защитные тезаурусные мембраны универсалий русской культуры, прецедентно креолизированный фрейм когнитивного дискурса, медиамем, а также «мэмзы», видеомемы и т.д., и даже — хештеги и тому подобное). Все эти неожиданные хештеги вместо и вместе с мемами очень любят, прежде всего, совсем еще юные, неоперившиеся, нереотдуплившиеся, а также интернет-лингвисты преклонного возраста, ибо они способны деликатно намекнуть нам о том, что это не так. В погоне за современностью, можно сделать немало важных для дальнейшего развития лингвистики открытий, например, понять, почему два слова вдруг начали писаться без пробела между ними. Впрочем, на заре эпохи интернет-мемов тоже были зафиксированы аналогичные по духу попытки перевести meme как-то иначе, например как флешмоб, что отражало, скорее, не «российское», а «американское» понимание мема   как специфического жеста, характерного телодвижения, которое вдруг начали активно копировать и посильно воспроизводить народные массы.

Вот и писатель Майкл Флинн в, 
— фантастическом видимо, романе «В стране слепых»[4] называет идеоном (мемом) любую расхожую фразу или идею, могущую стать исторически значимой:

— Понимаете, идеи — это ключи ко всему. Идеи — мы их называем «мемы» — управляют сознательным поведением людей точно так же, как гены управляют их инстинктами.
«Мемы». Что-то щёлкнуло в её памяти. Она вспомнила названия статей в «Указателе».
— Раньше вы их называли «идеонами», верно?
Он удивленно моргнул и посмотрел на неё с уважением.
— Да. Это элементарные идеи. По аналогии с элементарными частицами. Протоны, электроны… и идеоны.


Писатель Флинн 
 не был одинок. Однако широкого распространения оригинальная «авторская» терминология в качестве способа словесного обозначения интернет-мемов так и не получила. Что жаль. Ибо сужающих, расширяющих и заменяющих мемы и интернет-мемы понятий и слов было предложено очень много, причем некоторые из них были и очень убедительны, и весьма остроумны, обнажая эрудированность пишущего весьма элегантным образом. 

В принципе, посмотреть на интернет-мем в прорезь прицела, на котором написано что-то вроде buzzword, тоже, иногда, бывает полезно. Однако buzzword is buzzword: проблема в том, что у ощупываемого вслепую таким образом слона рано или поздно обнаруживаются не только уши и ноги, но еще и хобот. 

Основные закономерности

Как зорко подметил кто-то из великих, спонтанному неконтролируемому распространению от одного интернет-пользователя к другому подвержена не всякая информация, а только та, которая каким-либо образом оставляет многих пользователей неравнодушными к ней. 

Чуть более подробным языком: 
  • Мем вызывает эмоции, переживаемые субъективно только «внутри» человека. Догадаться о чем можно не всегда, ибо душа человека есть потемки. 
  • Однако эмоции порождают мотивацию к действиям, фиксируемым объективно  даже «снаружи»
  • В случае с интернет-мемами, типичными, элементарными действиями обычно бывают клики или запросы. 
  • Участие в распространении интернет-мема  это тоже действие, необходимое для его существования в качестве мема.
  • Интернет-мемы побуждают к интерактивности, что находит выражение, в частности, в более сложном действии — производстве римейков, а также способствует употреблению вербальной части мемов в речи. 
  • Феномены же типа покемонов, творчески переосмысленные в формате мемов, доказывают: действия пользователей-носителей идей и мобильных гаджетов, в принципе, могут быть самыми разными и сколь угодно сложными.
Рашкофф в своей книге про медиавирусы рассуждал аналогичным образом. Для него тоже важнее не какие-то смутные умонастроения, а социальная значимость, совершенно объективные социальные изменения, например, эмоции, конвертировавшиеся через мотивацию в однотипные действия массового характера. Однако он написал, а точнее — издал, свою книгу в 1994 году, когда интернет, на заре своей электронной юности, был чем-то вроде академической сети, а также забавой для маргиналов. Логично, что Рашкофф увязал медиавирусы, прежде всего, со СМИ традиционными, которые в то время правили бал и вовсе не думали, например, о том, что бумажным газетам пора закрываться и становиться новостными порталами. 

Но для тех, кто в наши дни уже не видит принципиальной разницы между СМИ и интернетом, нет больше и принципиального различия между интернет-мемом и медиавирусом. Мелкие отличия могут быть интересны только в специальных случаях, например, когда мы наблюдаем, что новостные ленты назойливо заполонило какое-то «очень значимое» событие (медиавирус  есть), а интернет по этому, столь «важному» для всех для нас поводу  упорно «молчит» (интернет-мемов  нет даже близко)

Специфика интернета в том, что он сам выбирает то, что ему следует распространить в качестве интернет-мема. Тематика же медиавирусов ближе ко специалистам по СМИ, детально разбирающимся во внутреннем обустройстве самих СМИ: газет, журналов, телерадиовещания. Их умы часто посещает идея: отыскать в интернете коллективный аналог персоны главного редактора — «агентов влияния», что всегда можно проделать, но лишь чисто технически. Разница же в том, что на самом-то деле главный влиятельный редактор похож на вентилятор с дырками сбоку для медных монет и наверху — для вброса на лопасти, причем дырки эти связаны нетривиальным образом, а вот влиятельные главные агенты — больше похожи на простые ветряные мельницы. В самом конце этого сайта приведен целый ряд таблиц и диаграмм, чуть более наглядно проясняющих суть данного сложного научного вопроса.

Первоначально, через интернет распространялись анекдоты, шутки, ссылки на контент и файлы с медиа-объектами преимущественно развлекательного характера (сначала картинки, затем флэш-ролики, звукозаписи, видеозаписи), но специальное внимание на явление, названное затем «интернет-мемами», обратили лишь с появлением этого названия. Интернет стал настолько важной в плане удобства и эффективности технологией для мемов, что мемы, активно распространяющиеся посредством него, получили особое название — Интернет-мемы (шутки, анекдоты, народные сказки, верования и прочее успешно распространялись и до изобретения интернета). 

Исследовательница мемов Сьюзан Блэкмор обозначает мемы, для продвижения которых ключевую роль играют современные технологии распространения информации, термином T-meme. Ее также привлекает к себе мысль о том, что возможны «межмашинные» мемы, человек которым  не нужен. Что не лишено. Ибо прототипами для M2M-мемов могут, в принципе, послужить компьютерные вирусы. Словно мемы, они тоже вроде бы как не оставляют компьютеры вполне равнодушными к себе, побуждая их к совершению дополнительных операций.

Другим, не менее логичным продолжением интернет-мемов являются объекты виртуальной реальности, дополняющей реальность «обычную». Паралингвистическое понимание мема ещё и как, допустим, необычной интонации или, предположим, характерного жеста, не обязательно связанного с мышью, дополняет данное продолжение истории с интернет-мемами вполне органично. 

Первой робкой ласточкой, предвещающей закат высокого сезона интернет-мемов, стало модное мобильное приложение Pokemon Go, о котором скоро, наверное, начнут вспоминать с тем же трудом, что и про мем превед-медвед. Формирование понятия интернет-мема, адаптированного ко специфике рунета, также начерно завершилось  с появлением первых тощих словарей по интернет-лингвистике. В связи с чем, данный сайт в начале 2017 года тихо угас — органично завершился тоже.

Примеры интернет-мемов

В русскоязычной интернет-культуре широкое обсуждение темы с интернет-мемами в феврале 2006 года вызвал интернет-феномен «превед», быстро распространившийся по блогам и форумам, и вызвавший затем волну публикаций в СМИ, а также различных оффлайновых отзывов, упоминаний. Тремя годами ранее, в англоязычной среде похожий эффект вызвала фотография совы с надписью O RLY? 

При особенном к тому желании, родословную интернет-мемов можно возвести куда-то ко временам зарождения интернета, ламповых ЭВМ, алфавитно-цифровых мониторов и первых смайликов, выбитых на перфокартах. И это не рекорд. Ведь прототипом современных компьютеров считаются счеты абак, изобретенные в Древнем Вавилоне 3000 лет назад, причем — до нашей эры. Почти наверняка, с ними были связаны какие-то особые, древневавилонские мемы. Следовательно, истинным любителям генеалогии интернет-мемов  надо копать куда-то туда, вглубь веков.

Иные же, более современные примеры мемов рунета приведены в категории Википедии Интернет-мемы. Возможно, что она может служить одним из лучших доступных источников, поскольку редактируется множеством независимых пользователей. Специфика энциклопедии такова, что размещенные там сведения требуют подкрепления т.н. авторитетными источниками, т.е. публикациями в традиционном формате. Следовательно, шансы попасть на страницы Википедии есть, строго говоря, только у мемов&медиавирусов. Впрочем, подавляющее большинство действительно популярных интернет-мемов данному требованию удовлетворяют легко.

В качестве другого, более-менее достойного источника, стоит также упомянуть краткий «Словарь языка интернета.ru», выпущенный в 2016 году коллективом авторов. Рассказывают, что мем в нем понимается как нечто вроде стереотипной, шаблонной фразы или реплики диалога, опосредованного или же не опосредованного компьютером, то есть  достаточно близко по духу к тому, что в лингвистике иногда называют коммуникативом (см. например Шаронов И. А., Коммуникативы и методы их описания).

Теоретически, к мемам можно попробовать свести любую способную распространяться информацию. Не удивительно, что «интернет-мемами» стало принято называть явления, похожие на «превед», так как термин Докинза мем наиболее подходяще описывал явление вне контекста интернета. Соответственно, прибавление приставки «интернет-» локализовывало феномен и давало ему относительно понятное и короткое название, в связи с чем оно и утвердилось.

Стоит упомянуть тот факт, что нынешние авторы и «фанаты» мало кому известных, пока не получивших «народную» популярность интернет-мемов часто развивают весьма высокую активность по поводу того, чтобы добиться упоминания их «мемов» где только можно, в Википедии в том числе. Их настойчивость 
способна испугать неподготовленного к тому человека, а хитрая изворотливость  бывает воистину удивительной: начинаешь сам того не желая, склоняться к негативной коннотации интернет-мема как вредного медивируса, иррациональной когнитивной заразной болезни головного мозга. Пожалуй, одним из «лучших» способов являются всякого рода «рейтинги» мемов, непонятно из каких объективных критериев составленные  фактически, по личному усмотрению составителя очередного такого списка. Частично, данную активность по продвижению определенных интернет-мемов можно также попробовать объяснить и рационально: тем, что для них нашлось коммерческое применение.

Коммерческий потенциал интернет-мемов

Теоретически, интернет-мемы вполне способны поднять спрос на товары и услуги, поскольку ассоциируются со спонтанной, не «форсированной» рекламными бюджетами популярностью. Этим объясним широкий круг феноменов современной жизни, когда рекламу так или иначе стилизуют, оформляют так, чтобы она чем-то напоминала, была похожа на интернет-мем, не ассоциируясь при этом с обманом на доверии.

На практике, коммерческое использование спонтанно возникших интернет-мемов сводится ко соревнованию по поводу регистрации «одноименного» домена в сети интернет, товарного знака, к открытию кафе с созвучной мему вывеской, выпуску футболок с изображением мема и т.п. В этом деле всегда есть место креативу. Например, можно выпустить не только ламинированные футболки, но еще и эксклюзивные кружки (sic!). Помимо коммерческого использования, интернет-мемы пытаются также приспособить и к другим целям, в частности, политическим. И если бы от нас не ускользала суть современной политики хронически, то мы непременно бы рассказали здесь об этом чуть больше.

В качестве типичного примера можно, однако, привести интернет-мем 
«вежливые люди» и его использование [6]. Характерно, что с ходом времени данный мем постепенно утрачивает свою былую «взрывную» популярность, как и большинство других интернет-мемов, что легко проверяется и подтверждается, например, трендами Гугл [7]

Перспективы научного и прикладного применения

Характерным временем, в который укладывается жизненный цикл основной массы интернет-мемов, является год, причем период их взрывной популярности редко длится больше месяца. Пика популярности некоторые мемы достигают в интернете на уровне порядка 1 млрд. кликов-просмотров — для видеороликов, ориентированных на китайскую аудиторию, хотя возможно, что это еще не рекорд, тем более, что статистика подтверждает — китайцев становится все больше. 

Интернет-мемы не живут долго. Но не обращать внимания на грандиозные цифры «тиража» интернет-мемов, достигаемые за месяц-другой, стало невозможно. Ведь тираж многих отечественных СМИ, выходящих десятилетиями, укладывается сюда с большим запасом — если считать экземпляры от самого первого номера и до момента, когда СМИ, наконец, закроется.

Иногда, популярность мема перестает стремиться к нулевой отметке, неумолимо снижаясь во времени. Тогда, она остается более-менее стабильной годами: в тех нечастых случаях, когда на основе интернет-мема образуется неологизм  новое слово. Приблизительно такая история произошла с мемом «ктулху» [8]

С чисто научной точки зрения, это особенно интересный процесс, поскольку вопрос о возникновении первых слов считается несколько одиозным со времен «русского Докинза» — ак. Марра и примкнувшего к нему тов. Сталина, однако он остается так и не решенной фундаментальной проблемой лингвистики. Откуда и спекуляции в духе ак. Фоменко, начавшего карьеру как математик, но кончившего как Сьюзэн Блэкмор. Все это может оказаться любопытнее продажи партии футболок или позиционирования народного избранника перед избирающей его молодежной аудиторией. Хотя это кому как: о вкусах не спорят, в этом деле товарищей — нет.

Мемы оставляют в среде интернета многочисленные «следы» и позволяют зайти к теме новейшего слово-образования с другой, инновационной стороны, активнее используя при этом всевозможные аналогии, физические модели и вычислительные методы исследования. Это позволяет перейти от гадания на кофейной гуще к непосредственному экспериментальному наблюдению. И проблема лишь в том, что фундаментальную науку в нашей стране сегодня понимают как нечто, что должно приносить конкретный результат, то есть вполне себе по-постмодернистски. Собственно же с фундаментальной точки зрения, у нас сейчас принято понимать лишь мероприятия вроде олимпиады. Вы будете долго смеяться, но это именно так и есть на самом деле. Как тут можно угнаться, скажем, за AI-тематикой — остается загадкой, но видимо, что никак — просто уйти на пенсию, предоставив право разгребаться с ней восхищенным потомкам.

С чисто же прикладной точки зрения, понятно, что полезный коммерческий потенциал мема пропорционален степени его известности у целевой аудитории  стоимость мема как бренда определяется его жизненным циклом, площадью под Л-образным графиком динамики его популярности [9]. Рост популярности во времени — явление чаще всего не нормальное, это признак не мема, а бренда.

Ориентировочную стоимость клика по контекстной рекламе легко определить, а на интернет-мемы в качестве брендов-однодневок наметился некоторый коммерческий спрос. В принципе, действительно популярные мемы-артефакты, отчеканенные «суперкомпьютером» коллективного разума, имеют свойство быть оригинальными и не фальсифицируемыми, подобно биткоину. 

Не исключено, что затраты на полноценную подделку интернет-мема могут существенно превышать его коммерческую стоимость, хотя во всяком правиле должны быть исключения, которые, однако, не получится поставить на поток. Значит, следует ожидать появления первых объективных рейтингов интернет-мемов, построенных на оценке их в кликах, а также в рублях и долларах. Именно интернет-мемам особенно просто сделать прогноз популярности и дать оперативную предварительную финоценку в качестве кликабельных коммерческих брендов. Почти наверняка, кому-то это окажется интересным — уже хотя бы в целях раскрутки в СМИ и PR-позиционирования в качестве SEO-экспертов

Начать, а затем автоматизировать рэнкинговую, а потом и рейтинговую работу отнюдь не сложно: статистика Яндекс с поправкой на тренды Гугл, умноженная на 10 рублей или как-то в этом алгебраическом духе. Предстоящий драматический опыт регулирования рейтинговой сферы (типа ФЗ номер такой-то «О рейтингах на территории РФ или как-то так») можно предвосхитить, в частности, вдумчиво наблюдая за ужесточением регулирования рейтингов банковских. Из него, в частности, следует, что имеет некоторый смысл позаботиться об накоплении и сохранности данных для оценки и прозрачности ее алгоритма, что будет не только «сразу по-взрослому», но еще и социально-полезно. Да, смутная мысль еще и об этом тоже, тоже придет, но не сразу. Ну так и вот: мы ее уже здесь вербализовали.

Данный вид коммерчески общественно-полезных оценочных работ можно вознести на невиданную доселе научную высоту, увязав пребывание интернет-мема в топе рейтинга с его доказанной по-факту соцзначимостью, а также — с наполовину автоматическим пополнением частотного онлайн-словаря по интернет-лингвистике: с примерами новейшего словоупотребления и всем таким филологическим прочим. Частотный словарь живого великорусского языка по состоянию на эту среду утром, в 11.32 - как оно вам? По мне, так звучит неплохо.

Miscellaneous

Сколько копеек может стоить интернет-мем ждун — академической науке не ведомо. Да это ей и не нужно. Ведь фиксировать как люди общаются массово и на самом деле — это и есть то, с чего начинается серьезная научная работа, а не раскрутка личного бренда в связи с языкознанием. И нету лучшего способа полюбить и защитить от врага неведомого, а также от самих себя свой собственный язык, нежели чем действительно наблюдать как он развивается, а не делать умный вид, что наблюдаешь — методом ОБС. 

Гордость за свой язык и способность народа к языковому творчеству, в неявном виде подразумевает точное знание о том, что составляет ее предмет, что, собственно, когда-то и продемонстрировал нам Даль. Который, заметьте, не слепил светильником разума темные массы, а, напротив, скромно интересовался у неграмотных мужиков про то, как они тут  без него  обычно разговаривают. Даже если исторически сложится так, что все у нас будет плохо, так пусть уж,  что ли,  хотя бы с языком в этой стране все будет правильно и хорошо: пускай начинается всё оттуда, откуда язык растет, а не там, где он заканчивается.

Простая, но в общем-то научная просьба к тем, кто прекрасно и окончательно знает как именно обязаны,   ему,  писать и говорить другие взрослые люди: докажите это. 

Не прибегая при том к ссылкам на авторитеты, опыт заморских стран и собственные видения. Докажите, а не расскажите. Так, чтобы все поняли  откуда взялись столь мощные и безапелляционные откровения? Жи ши, пиши...  а чо вдруг так? Политбюро ента так там стало быть опять решило или чего? Обосновать то, как люди должны были бы говорить по вашему мнению — будет непросто, а вот выяснить, для начала, то, как им это удобнее всего, как они действительно делают это прямо сейчас и без вас — напротив, легко: может вы вдруг и не слышали, но есть такая сеть, которая называется интернет. Да, в советские времена не было такой простой технической возможности своевременно фиксировать с языком происходящее, тихо наблюдая за ним со стороны, без грубого и насильственного вторжения в его действительную природу. Но сейчас-то она появилась, не так ли?

Стеклянная советская парикмахерская сошла бы в 19 веке за светлый храм будущего, алюминиевая вилка стоила в начале 20 века дороже золотой, а бессмысленная и равнодушная к людям, механически-ровная тра та-та-та-отстрочка  дороже кривоватой, пошитой руками белошвейки. Ждать очередного коммунистического счастья после того, как языковое поле будет полностью перекрыто кодифицированными правилами, могут только откровенно глупые люди-педагоги, которые уже лечатся одними и теми же таблетками у чудо-докторов, работающих по одинаковому для всех стандарту, главное в котором  успеть обслужить пациента за 15 минут. 

Вот вы говорите, опытный, земский типа доктор с теплыми руками и длинной бородой может безошибочно определить язву желудка, просто взглянув сквозь пенснэ на цвет глаз больного? Вспомнили царя гороха. Даже не смешите. Таких давно истребили на корню, а место, где они росли - утоптали всем стадом, чтоб больше ничего подобное оттуда даже и не пыталось пробиться. Врач от бога в смысле настоящий доктор, который будет возиться с каждым больным на свой страх и риск, пойдет сегодня под суд. Доиграется до этого обязательно, если начнет лечить, а не делать вид. А дружная государственная свора его коллег по конвейерной обработке безликих пациентов сделает все, чтобы устранить «конкурента», способного действительно сделать то, за что они получают деньги: помочь людям.

Нужно теперь вот как. Температура до 37 ? Вот тебе рецепт на аспирин подороже и пошел вон-приходите-ккнам-еще-пакет не нужен- свободная касса. Следующий шаг  загрузка симптоматики напрямую в суперкомпьютер, который уже ставит диагнозы лучше, чем работающий по стандарту врач, из профессии которого изгнали, пожалуй, все, что как-то напоминает о ее смысле. Стандарт на медобслуживание решил проблему очередей в поликлиниках  социально адекватные взрослые люди туда ходить перестали. Тамошних айболитов интересуют отнюдь не оставшиеся, случайно уцелевших от их услуг пенсы-пациенты, никакая вовсе не медицина, а их собственная, трешевая «карьера» с помоечною «зарплатой». Равно как и, впрочем, нынешнему словеснику этот наш русский язык  он без особой надобности. Как скоро будет не нужен и сам этот словесник  особенно в том случае, если на каждое сочетание букв на бумаге найдется свое, единственно-верное правило в компьютере. 

И зря так думать, что язык  это какое-то исключение из нынешних тенденций. Он не существует сам по себе, а поддерживается в живом состоянии людьми, условия для жизни которых тем нынче благоприятнее, чем с большей умственной натугою они усваивают азы чего-нибудь, держась потом за свою несложную работу всю жизнь, тщеславясь и мня о себе при этом бог весть что — в точности как и преподаватель русского языка и литературы, коими-последними люди интеллигентные раньше занимались по собственной охоте и в часы досуга. Создав при этом мимоходом, чуть ли не по пути в туалет, как раз то, что нынешние деятели чтут за нетленную классику, за вершину так сказать, им заведомо недоступную, за кормушку неиссякаемую. Такая вот, настала, болдинская осень.

Из профессий же, составлявших структурирующую основу для жизни предшествовавших поколений, последовательно изгоняется, вытравливается всякий смысл, все человеческое, как-то связанное с человеком их предназначение. И профессии эти становятся полезными лишь в плане добычи средств на праздное времяпровождение для человеку подобных, равнодушных друг к другу существ  до тех пор, пока их место не займут подобные человеку машины. Постмодернистское сведение сложного и целевого к бессмысленному и тривиальному, волнующему лишь человеческую утробу, закладывает предпосылки к тому, что «безлюдные» профессии легко поддаются автоматическому исполнению по кодифицированным правилам, а всякое их нарушение может рассматриваться лишь как ошибка, требующая немедленного устранения. И по-большому счету  уже давно не важно, кто этот автомат: машина-робот или же человек-егэ, отличить которого от другого взаимозаменяемого винтика можно только по бирке с указанием профессии, направления резьбы, срока изготовления и даты окончания расчетов по кредиту. Не помню точно, что такое аннуитет, но то, что именно он всегда всплывает наверх и начинает там «рулить», демонстрируя себя во всей красе  достаточно очевидно.

Лишенному интуиции человеку-педагогу и врачу-коновалу с кастрированным творчеством неведомы те места и моменты, когда нужно послать подальше всех своих «коллег» во главе со главным министром-взяточникомпатриотом, и попросту рискнуть угадать семиологию вкупе со семиотикой. Когда нужно поставить лишний знак препинания супротив всех правил  просто для того, чтобы дать читателю перевести дыхание посреди затянувшегося предложения. Когда  сделать ошибку, чтобы передать посредством ошибки свои эмоции. Когда — пожелать передать свою, а не Розенталя, манеру интонировать, делать лишние паузы, осмыслять собственную речь, расставлять акценты, делать свои собственные ошибки в силу гордыни и неразумности, а также — свободы воли.

Копирайтеры, которых правильнее называть  графоманы, уже столкнулись с тем, что такую их «работу», коей они столь радостно загадили интернеты и газеты, легко автоматизировать. Робот уже сегодня может запросто отстрочить за пару миллисекунд типовой репортаж по всем правилам  гораздо лучше чем те, что ценятся за свою мнимую, дешевенькую безупречность русскопишущими журналистами. Куда таким будет податься? Они с радостью пошли бы в бухгалтеры. Там тоже  царит сплошная, не полезная никому из честных людей бессмыслица, но, говорят, скоро и эту «работу» автоматизируют тоже.

Кодификация языка  первый шаг к его автоматизации, прилог к тому, чтобы сделать его механоподобным, поклоняющимся одному только грамматико-орфографическому идолу, у которого бессмысленно спрашивать  почему нужно именно так, а нельзя вот так? В силу, видимо, умственной своей ограниченности, некоторые языковеды обожают надуть щеки и изобразить гибкий, вариативный и живой предмет своего исследования чем-то вроде однозначного решения бинома Ньютона, пару корней которого следует оставить, остальные же  отбросить с негодованием, хотя ничего такого, математически-однозначного в лингвистике пока не наблюдается даже близко. Язык, который можно полностью засунуть под свод фантазийных, придуманных человеком правил  будет с неизбежностью раздавлен и заживо погребен ими. Под сим прискорбным спудом можно найти одни лишь ущемленные им языки мертвые или ущербные, поддающиеся запоминанию с легкостью необыкновенной, нечеловеческой. Живому же — нужен люфт, нужны «лишние» степени свободы. Живое  это то, что способно любые правила нарушать, с особым цинизмом в т.ч. В частности, мемы  это абсолютно неправильный, но наилучших из всех доступных сегодня способ умудриться сказать языком неописуемое всем его правилам вопреки. Способ этот не правилен еще и потому, что то, что можно сделать по заранее известным правилам  это уже не мем, а штампованное изделие артели Напрасный Труд.

Несомненная важность языковых правил очевидна кодификатору-механизатору, пред мысленным взором которого встают тома в кожаном переплете с золотым тиснением. Где вместо перечеркнутого Гречъ, красуется СНИЛС механического человека, главным в котором является его языковая профессия. Отождествив язык с Богом, а себя - с языком, который в настоящее время представляешь, человек лишь по-профессии может добиться весьма симптоматичного результата. Все эти игры нумерологов, однако, утыкаются носом в «детские» мемы и повзрослевшие ИКТ, посредством которых тоже, оказывается, можно коммуницировать, к возомнившему о себе бог весть что языку, притом, не особо так и прибегая. Языковые правила затрудняют письмо, но облегчают чтение. В первом приближении, вопрос с языковыми правилами есть лишь достаточно утилитарная, расчетного плана задача нахождения текущего баланса издержек между затруднением коммуникации в связи с тем, что правила надо выучить и соблюдать, и ее упрощением. Культ же правил может быть интересен лишь тем, кому кроме них сказать нечего.

Онлайн-словарь русского языка, и новояза в том числе, полезен и в том плане, что без него отечественные лингвисты еще долго будут фантазировать и беспомощно шелестеть страницами своих бумажных словарей про современный язык и интернет-мемы, а отечественные педагоги — вымогать денег у родного, любимого государства, дабы словари эти купить. Лингвисты с учителями — тоже люди и их много, поэтому видеть такое — горько за них и обидно за родную речь, а также сверх-супердержаву. 

Впрочем, слишком уж сильная любовь редко бывает взаимной. Кроме того, настоящему служителю культа, по-большому, все равно чего любить или кому поклоняться  пролетарскому вождю, коммунистической родине, черной смородине, иностранному языку, русскому мужику, чудотворной деревяшке, государственному экзамену, коммерческой доходности богадельни, идолу, мему, формуле, коллективному разуму или старческому маразму, лишь бы не Богу  от такой вот подлой и неожиданной подмены культа на религию у него сразу же пена изо рта идти начинает. И на постную педагогическую рясу толстобрюхого жреца  капать. Как не стоило раньше до обеда читать советских газет, так и не стоит поддерживать сегодня отвлеченной беседы на тему абстрактную. Ибо «медленно поворачивается земля, но, сколько ни медли и сколько ни откладывай, все равно от судьбы не уйдешь, и каждый год в определенное время приходится несчастной планете влезать в созвездие большого Пса. По-моему, вполне достаточно было бы и Малого Пса, но, повторяю, от судьбы не уйдешь».

Сулить же квазинаучным языком коммерческим клиентам сделать им мемов — есть, напротив, занятие безответственное в социальном плане. Есть много причин держаться от всезнающих изготовителей мемов на почтительном расстоянии. Что есть благоразумно не только в плане незапятнанности своей этической личины, но и в чисто коммерческом плане: вовремя покупать и продавать уже готовые интернет-мемы — выгоднее, чем самому их делать. Ведь то, для чего правил нет, не поток не поставишь. Бизнес в стиле пост-модерн неявно предполагает, что именно спекуляция — есть достойнейшее из занятий, чего никак не скажешь о производстве, всерьез занявшись которым, легко некрасиво вспотеть так, что никакой антиперспирант уже не поможет.

Наблюдая за загадочным успехом специализированных платформ вроде твиттера или инстаграма, ухитрившихся отыскать себе незанятое место под солнцем, вклинившись между чуть более традиционными соцсетями, внезапно понимаешь, что все они эксплуатируют идею: нынешний мем=слова+картинка или же картинка+слова. Идея денежной оценки интернет-феноменов тоже достаточно очевидна, поэтому ждать появления «первого в истории интернета» зарубежного оценочного рейтинга с тем, чтобы начать оттуда бездумно переписывать — вовсе не обязательно. 

Как раз-таки напротив — есть прямой смысл подсуетиться с рейтинговым стартапом. История глубочайшим образом неоригинального стартаперского движения в России — однако — убедительно доказала: еще не уехали только те, которые остались, а эта команда — не ловит мяч в принципе, потому что он круглый. Остается лишь запастись попкорном и ждать новых от нее известий, хотя конечный итог наблюдения немного предсказуем: обналичивание инвестиций по-ньювасюковски.

Между тем, сетевая лингвистика логично выстраивается, начинается на основе количественного изучения метрик популярности интернет-мемов, семиология коллективного является качественным ее осмыслением. Им и посвящен настоящий сайт. Есть некоторые основания сначала  попробовать поставить их вровень с меметикой, а потом  отнести все эти три занятия скопом к весьма увлекательным в чисто креативном плане, но лженаучным и квазирелигиозным. И — кто знает?  м.б. этот ход конем будет чуть эффективнее, нежели чем заседание комиссии по борьбе с гомеопатией и фальсификацией. Да, есть в этом во всем что-то иезуитское. Но кто никогда в жизни не брал в руки шахматы, пусть первым кинет в нас ладьей. В любом случае, честь создавать и развивать лженаучные учения выпадает отнюдь не каждому. Если же вести речь в чисто научном ключе, то имеет смысл добавлять к сетевой лингвистике, меметике и семиологии коллективного волшебное слово гипотеза, чего лично нам делать лень.

Сами по себе понятия мема, интернет-мема и т.п., взятые безотносительно к меметике и добавленным к ней волшебным словам, можно отнести к потенциально полезным в научном плане инструментам, при том условии, что исследователь даст им собственное строгое определение, отвечающее целям его исследования. Определение Докинза научным требованиям отвечает не вполне, является слишком широким: скорее, это некий такой художественный образ. Полу-бытовое определение интернет-мема как информационного объекта или как процесса обретения популярности  тем более. Чуть более продвинутым, видимо, является понимание мема и как объекта, и как процесса, причем в неразрывной связи, одновременно.

Если вдруг так, то мы имеем дело с завернутыми в популистскую упаковку дуальными сущностями, о которых, теоретически, известно, что они способны породить относительно простые религии вроде буддизма, а также относительно сложные научные дисциплины типа квантовой механики, требующие также и определенной дисциплины ума. К мемам можно отнестись, например, как к некому, возможно, полезному логико-математическому формализму, на базе которого можно строить некоторые физические модели. Вопрос же о том, существуют ли мемы «на самом деле»[10]  интересен лишь с популистской точки зрения, в то время как с научной — интересен только новый и небесполезный результат. Никому ведь не придет в голову отказываться, скажем, от достижений математики только на том основании, что кто-то сочтет, что никаких цифр и чисел в природе «на самом деле» не существует? Есть ли комплексные числа, нет ли комплексных чисел  никого этого не волнует: ТФКП-то — пользуются. Даже если в Троицу вы верите больше, чем в арифметику, то это все равно, в общем-то, подразумевает, что вы, наверное, должны сначала, может быть, научиться считать — хотя бы до трёх.

Достойные изучения интернет-мемы  созданы подростками или же замечены и подхвачены подростками. Со всеми вытекающими: свойственными возрасту реальными интересами, отвечающими уровню развития. И ничего с этим не поделать: тема существенным образом негламурная. Ну не смешно ли: всерьез изучать то, что дети пишут на стенах — в интернете, а также школьном туалете? Между тем, вся история человеческой цивилизации, пакашто, как раз и укладывается в промежуток между наскальной и на-интернетной живописью. И ей то — не зазорно.

Мемы — ничем таким принципиальным и неразрывным не связаны с сильно сомневающей в себе наукой меметикой. Их можно изучать от нее отдельно и вполне научными методами. 

Танки грязи не боятся [11]: есть такая интуитивная, но весьма настоятельная догадка, что пойдя по этому, отпугивающему гламурных филологических дам и дев, а потому нехоженому пути, можно дойти от школьной сатиры до Берлина и, покрутив несложные формулы, «наиграть» нечто неожиданное, вроде нового способа понять работу сознания в целом, а также математически описать коллективные процессы. Что и хотелось бы предоставить попробовать сделать тем немногим, кто, смыслу здравому вопреки, относится к лингвистике всерьез — именно как к настоящей науке и немусорной профессии, в которой царские пути отсутствуют по определению [12]

Попытка теоретического осмысления чисто прикладной по своей сути сетевой лингвистики и ее элементарного объекта — коммуникатива, ведут нас прямою наводкою ко другому, весьма увлекательному занятию под названием семиология коллективного, имеющей в качестве достаточно очевидного начала то, чем занятия вроде теологии (понимаемой примитивно, в качестве запросто доступной даже атеисту науки) имеют, по-видимому, свойство заканчиваться. Коммуникативы сетевой лингвистики - есть пограничные столбы, отмечающие грань, за которой бытовое мышление, привыкшее полагаться на выгоды от него, сбоит и прекращается. Наука сродни религии в том, что высшим ее идеалом является истина. Попытка гармоничного синтеза, устранения хотя бы некоторых мнимых противоречий между научным и религиозным способами восприятия и познания мира, есть наиважнейшая социальная проблема, решение которой следует раньше ожидать от наук гуманитарных, нежели чем от наук прочих. И вполне может быть, что стабильное существование человечества зависит от разрешения этой проблемы больше, чем от термоядерного синтеза вкупе со роботизацией всех стран и континентов. 

В модном у шестидесятников прошлого века споре физиков с лириками, правы были последние. Да вот только сказать именно то, что они на самом деле имели в виду, им так и не дали, в силу чего отредактированным «лирикам» пришлось мычать якобы безупречно по-русски нечто нечленораздельное про «гуманитаризацию технического образования» и прочую подобную фигню. В то время как в стране не может быть технической интеллигенции, равно как не бывает и осетрины второй свежести, она же — рыба тухлая, сгнившая с головы. Не сгнившая с души интеллигенция либо у страны есть, либо всех этих ряженых клоунов пришла пора выбрасывать на помойку вместе со страной. Что и было установлено сетевой лингвистикой как главный ее результат. Со стыдом за нелепые школьные ошибки в формулах, поспешность обобщений и дикий креатив, светлой памяти настоящего ученого Николая Васильевича Карлова посвящается.


Примечания

Сетевая лингвистика за 30 сек.

Краткое содержание сайта


Ключевые слова: интернет-мемы, медиавирусы