the fascinating world of roman brasenmauer
“I pray you, do not fall in love with me, for I am falser than vows made in wine.”
savile row, w1
Закрой глаза – открой. Вдохни – выдохни. Взгляни на улицу. Чувствуешь это странное накатывающееся состояние? Ну же, произнеси это вслух, позволь этой мысли сформироваться в твоей голове. Вена. Вена. Тебе пять лет. Рядом стоит Франц. Ты на месте Романа. С тебя снимают мерки. Завтра воскресенье. Любое воскресенье. Церковь. Вельветовый костюм. Рубашка с жабо. Многоголосие церковного органа, который всегда наводил на тебя ужас на нижних регистрах – словно врата ада разверзлись, чтобы поглотить тебя. Хорал. Речитатив священника. Ты стоишь на коленях и замаливаешь свои детские грехи – просишь у Бога прощение за то, что обиделся на своего мерина и убежал от дедушки. Воскресный обед после церковной службы.
«Твоему богу насрать на тебя». Не хватает воздуха – ты задыхаешься. Сдернутый с шеи крестик валяется на полу. Человек с красным лицом. Марьяна молча наблюдает за этой сценой. За окном – Москва. За окном – незнакомый тебе мир, мир, который ты не понимаешь, и который никогда не примет тебя. Он сломит тебя, он превратит тебя в холодного циника – он приложит все усилия, чтобы отточить на тебе свое мастерство.
Пройдёт много лет, прежде чем тебя научат технике 5-4-3-2-1: найди пять вещей, которые ты можешь увидеть; четыре вещи, до которых ты можешь дотронуться; три вещи, которые ты можешь услышать; две вещи, чей аромат ты можешь ощутить; одну вещь, которую ты можешь почувствовать на вкус. 5-4-3-2-1. Пятнадцать движений, чтобы избавиться от панической атаки, от холодных, липких ладоней, от ощущения, что ты проваливаешься в бездну, от зашкаливающего сердцебиения, от надежды, что ты сдохнешь, прежде чем это состояние убьёт тебя.
Но это – потом. Сейчас ты справляешься с этим эпизодом так, как делал все эти годы: никак. Бездна сжирает тебя, ты продолжаешь повторять: только не сегодня. Боже, дай еще один день, еще одно мгновение, еще один шанс.
Чья-то рука касается твоего плеча. Ты вздрагиваешь. Роман.
«Воды?»
Ты то ли киваешь, то ли качаешь головой. Появляется бутылка воды, мятные конфеты. Он не задает ни одного вопроса, не спрашивает, как часто с тобой бывает такое. Его рука продолжает покоиться на твоем плече.
– Тебе лучше?
– Да, – это «да» вылетает из пересохшего горла сдавленным хрипом. Ты хочешь извиниться, но мозг и тело до сих пор поражены катастрофическими мыслями. Холодные руки. Пронзительный взгляд со стороны. О чем молчал Роман? Разочарован ли этим странным всплеском эмоций, знает ли он, как часто это состояние охватывает его друга, знакомо ли ему это состояние?
Нервозность начинает сходить на нет.
– Извини, что я отвлек тебя от примерки, – речь все еще сбивчива.
– Все в порядке, – Роман стоит напротив в очерченном мелом костюме, – Я могу вернуться в другой раз.
❝
Они бродили по улицам Лондона.
– Подумываешь о костюме?
– Ивара хватит удар.
– У меня сложилось впечатление, что он из тех людей, кто, наоборот, одобрит такую покупку.
– Могу себе представить этот разговор…
Роман сделал несколько шагов вперед, развернулся, стал идти задом наперед.
Роман, имитирующий Алекса. Дорогой дядюшка Ивар, костюм с Сэвил-Роу – необходимая вещь в гардеробе молодого джентльмена.
Алекс принимает правила игры.
Алекс, имитирующий Ивара. Фердинанд, у тебя достаточно костюмов.
Роман, в роли Алекса. Но это все prêt-à-porter.
Алекс, в роли Ивара-с-тростью. Как-то до этого ты обходился ими. Что изменилось?
Роман, будучи Алексом. Только сшитый на заказ костюм подчеркнет все достатки моей фигуры и скроет все недостатки!
Алекс, будучи Иваром. У тебя нет недостатков.
Роман, смеясь. Touché.
Алекс, смеясь. Ладно, разрешаю тебе заказать один костюм. Я надеюсь, что ты станешь клиентом достойного ателье, а не как обычно.
Роман. Но милый дядюшка Ивар, клиентами становятся только после второго заказа.
Alex вышел из роли: «Готов делить со мной своего портного»?
– Хотелось бы, конечно, узнать тебя поближе, прежде чем я соглашусь на этот шаг, – Romeo поравнялся с ним.
Они молчали.
– Хочешь… хочешь, увидеть, где я вырос?
– Хочу. Когда?
– В любое время. Мое расписание ты знаешь.
– На следующей неделе?
– А как же твоя работа?
– С недавних пор у меня абсолютный карт-бланш.
– Хорошие условия для сравнительно молодого адвоката.
– Потому что я делаю работу, которую не хочет делать никто больше.
– Отлично. Следующая неделя значит, что мы сможем начать поездку с Байрёйтского фестиваля.
– Что это?
– Ежегодный летний фестиваль, на котором представляют весь цикл Кольца нибелунга. Четыре исторических вечера в театре.
– Хм…
Они дошли до Собрания Уоллеса, Ромео предложил зайти. Они ходили по залам – Рубенс, ван Дейк, бесконечные религиозные мотивы. Очередное явление Христа, очередное благовещение.
– Как ты думаешь, что является истиной? – Роман остановился перед портретом Мадонны в курительной комнате. – Непорочное зачатие… шарлатанство, нацеленное на порождение самой могущественной религии? Банальная женская ложь, повлекшая за собой такой неожиданный результат? Или все же явление божества?
– Разве твоя религия не отрицает Христа как явление?
– Моя религия… Дорогой Алекс, мой орден – братство неверующих. Но при всей моей любви к искусству разве я не могу не задаваться этим вопросом? Что есть непорочное зачатие? Старый, немощный муж, неспособный на сотворение жизни? Сам господь Бог? Святой дух? Меня всегда заботила биологическая сторона этого вопроса…
– Непорочного зачатия нет, – отрезал Алекс, – я устал.
yoidore tenshi
Они вышли на улицу, шли вдоль Оксфорд-стрит в тишине. Смеркалось. Улица гудела. Они дошли до Чайна-тауна, Romeo кивнул в сторону идзакаи – красные фонарики, белое полотно с черными кандзи над входом.
«Fancy a drink?»
Они зашли вовнутрь, заняли столик у окна. Ромео заказал саке и несколько закусок.
– Где мы остановимся?
– Что?
– В Венe. Где мы будем жить в Вене? Чем мы будем заниматься?
– Мы будем пить вино на крыше Ритца.
– Да, после четырех вечеров в опере – это будет подходящим лекарством, – с тоской сказал Ромео.
– Сам виноват – хотел узнать меня поближе, – улыбнулся Алекс.
– Я не ожидал, что среди всего прочего ты вдруг окажешься любителем этого возвышенного – и сравнительно душного – искусства.
– Это было…, – он запнулся. Взгляд задержался на мигающей вывеске «Открыто». Шумная улица, залитая огнями. Черная стена ресторана, залитая неоновым светом. Непорочное зачатие. Маленький ублюдок.
– M?
– Нашей ежегодной традицией. Мы проводили неделю в Байройте каждое лето. Она очень любила оперу.
– Кто?
– Марианна… Марьяна…
– Ты никогда не рассказывал о своей семье. Почему вы жили в Москве?
– Бизнес отца. Моя учеба.
– Почему ты не учился в Австрии?
– Он хотел привить мне русские традиции и культуру. Чтобы я был знаком со средой, в которой вырос и жил он. На лето я уезжал с Марьяной в Вену.
– Я не хочу жить в Ритце. Я хочу увидеть твой город твоими глазами. Я должен признаться кое в чем.
– Давай.
– Как бы ужасно это ни звучало, но я просто ненавижу оперу. Я приложил все усилия для того, чтобы понять весь этот драматизм, ходил и один, и в компании ценителей, но каждый раз засыпал, как сидящие рядом со мной дедули.
Алекс усмехнулся.
– Мы можем пропустить оперу.
– О нет, я никогда в жизни не пропущу такое: ты – в течение четырех часов пристально наблюдающий за безумными сопрано.
– Вагнер – немного не об этом.
– Может дитя тумана просветит меня?
– Ты же сказал, что не любишь оперу.
– Это не значит, что я не знаком с ней.
– Мы начнем с Vorabend – предварительный вечер. Второй день – Валькирия. Марьяна всегда сжимала мою руку, когда гаснул свет и оркестр разверзался прелюдией… Каждый раз…
– Не могу дождаться. Увидеть тебя в твоем элементе. Я ни разу не был в Вене. Познакомишь меня со своей семьей?
Мигающая вывеска «Открыто». Неоновый свет. Непорочное зачатие.
– У меня нет семьи.
– …Прости.
Они молчали. Официантка принесла свежую бутылку саке, наполнила деревянные масу до краев.
– Ты знаешь, что из твоих инициалов можно составить слово fish? Почти…
– Никогда не задумывался об этом. С чего это я – рыба?
– Потому что ты не говоришь. Либо ты нем, либо тебе неизвестен человеческий язык. Я очень надеюсь, что однажды ты встретишь такую же немую рыбу, которая сможет понимать тебя и твой странный язык.
– А ты? R.L.M.B.?
– A lamb.
– Агнец. Божий?
– Скорее пасхальный. Искупительная жертва.
– Чья?
– Неважно. I am a scared lamb, and you are but a silent fish. Я пьян.
Мигающая вывеска «Открыто». Неоновый свет. Он тоже пьян. Он не хочет быть немой рыбой – он хочет кричать во все горло. Мигающая вывеска «Открыто». Гипнотизирующий неоновый свет.
– Я родился через месяц после свадьбы родителей.
Он смотрит в окно на проходящих мимо людей. Стемнело.
– «Подгнило что-то в Австрийском государстве?»
– Непорочное зачатие априори не может быть непорочным.
Роман махнул официантке: «Принесите нам лучшего японского виски – мой друг возомнил себя Христом».
graben 7
Его рука задержалась с ключом перед замком на долю секунды.
Два года это место служило ему пристанищем и убежищем. Только тут, скрываясь от посторонних глаз, от чужой молвы, от чужих суждений, он мог быть самим собой. Его единственным и крайне редким гостем был Ивар-с-тростью – нейтральный, и глубоко заинтересованный его судьбой человек. Открыть дверь, впустить в это безопасное пространство Романа, рискнуть быть осмеянным, показать все свои сантименты, собранные с такой тщательностью и дотошностью под одной крышей…
Он открыл дверь, впустил Романа, зажег свет. Роман разулся, прошел с гостиную и тут же замер. Посмотрел на Алекса, не скрывая восхищения.
– Это действительно то, о чем я думаю?
– Да, – Алекс улыбнулся.
Стеклянный самострой с металлическим каркасом, водруженный на крыше Graben 7 во второй половине прошлого века. В тот день, когда этот проект был одобрен, Ludwig Tischler перевернулся в гробу.
Стеклянная сфера, die kugel, с видом на Стефансдом.
– Это, это… Алекс, это… У меня просто нет слов.
– Дождись вечера, когда включится подсветка.
– Я столько раз пытался представить, как выглядит то место, которое ты называешь домом.
– И как? Я оправдал твои надежды?
– Оправдал? Я был далек от очевидного. Я был так далек… – он подошел к сфере, сел в кресло, смотрел, не моргая, на причудливую мозаику, украшающую крышу. – Я не сдвинусь с этого места. Я буду сидеть в этом кресле ровно две недели под музыку Вагнера.
– Не ожидал, что в тебе есть тяга к мазохизму.
Роман обернулся, лукаво посмотрел на Алекса.
– Я умираю, как хочу принять ванну. А после жду подробную экскурсию по этому божественному месту.
Был вечер. Они пили вино. Роман ходил по гостиной, рассматривал предметы, занимающие полки стеллажей. Коллекция фильмов – японские мастера, немая классика, немного итальянцев. Книги. Пластинки. Проигрыватель.
– Поставишь что-нибудь?
– Что бы ты хотел послушать?
– Положусь на твой вкус.
Алекс провел пальцем по тонким корешкам, остановился, найдя искомое. Из плотного ряда пластинок выплыла обложка с блондинкой, смотрящей куда-то вдаль.
– На что пал твой выбор?
– The saddest trumpet you will ever hear…
Тихий шорох иглы: goldfinger – 16 граммов чистого золота – коснулся дорожки, из колонок полился джаз.
– Ты увлекаешься геологией?
– Нет.
– И я не увлекаюсь, но поверхностно с ней знаком. Знаешь, как называется опущенный участок земной коры?
– Нет.
– Грабен. Это место…, – Роман зашел в kugel, уставился на собор, – как и все, что тебе дорого, скрыто от посторонних глаз.
❝
Неделя наслаждения городом – Шиле и Бельведер; дом, в котором он вырос; поездки за город – горный массив, après-ski в летнее время – кому нужны лыжи, когда можно просто пить вино. Он ненавидит лыжи. Он не покажет ему конюшню рядом с загородной усадьбой. Он оставит все вопросы «почему» без ответа. Черно-белые фотографии. Пленочный Hasselblad, собиравший пыль последний год. Они с лёгкостью перемещались в darkroom – достаточно было выключить свет в кладовке и включить висящую под потолком одинокую красную лампочку.
«Я в восторге от абсолютно всего. Алекс – фотограф. Алекс – аудиофил. Алекс – ценитель оперы. Твое имя – магия».
Он представил Романа Ивару-с-тростью – они ужинали втроем, и, похоже, Ивар был впечатлен знакомством, который его подопечный завел с блестящим молодым адвокатом. «Лондон пошел тебе на пользу».
– Мне нравится, как он произносит твое имя – Фер-ди-нанд, – Ромео имитировал немецкий акцент. – Твоя судьба не безразлична ему.
– Это его работа.
– Что еще ты мне покажешь? Познакомишь со своим кругом общения?
– У меня его особо и нет.
– Как корабль в открытом море, не так ли? Tell them to address all future letters to the ocean…
– Romeo, ты – как ходячая энциклопедия. Жаль, что я не понимаю и половину из того, что ты мне говоришь.
– А хотел бы?
– Я хотел бы еще вина.
– Ты нравишься мне в этом ареале.
– Я рад, что встретил тебя. Ивар прав – Лондон пошел мне на пользу. Есть один человек, с которым я хочу тебя познакомить.
– Я – весь внимание.
– Мы были знакомы в детстве, потом она переехала с семьей в Берлин. Она нашла меня, когда я был в изгнании, и с тех пор мы очень сблизились.
– Буду рад знакомству. Кто она и чем занимается?
– Она – креативный директор какого-то арт-спейса. Это то ли галерея, то ли кинозал на веранде, то ли книжный магазин – возможно, что все вместе – и совершенно точно ресторан и бар с живой музыкой.
– Когда ты нас познакомишь?
– Можем зайти сегодня – будет ей сюрпризом.
– А она их любит?
– Кого?
– Сюрпризы.
– Вот и узнаем.
Kreatur, арт-спейс без границ, готовый поставить под сомнение среднестатистическое понимание об искусстве, был забит посетителями всех возрастов. В зале играла живая музыка – девушка в солнечных очках давила на кнопки синтезатора и крутила регуляторы микшерного пульта, заполняя пространство каким-то шепотом, доносившимся со дна болота, смешанным с отдаленным криком выхухоли, погибающей неестественной смертью. Присутствующие ценители музыки кивали в одобрение – это лучшее, что они слышали в летнем сезоне концертов Kreatur.
Алекс оставил Романа в галерее, направился в офис в подсобке, предвкушая ее реакцию.
lisbeth and lawrence, vis-à-vis
Она бросилась ему на шею, приправила свою эмоциональность глубоким поцелуем.
– Приехал и даже не сообщил!
– Боже, как я скучал! – Он уткнулся в ее шею – тонкий, до боли знакомый аромат духов, нежная кожа.
Лиза. Волшебная, неуловимая, недоступная, манящая, парящая над толпой Лиза. Он усыпал ее лицо поцелуями.
– Ты исчерпал свой лимит на сегодня, – она закрыла его рот ладонью, отсела в кресло, закурила. – Ну, рассказывай. Лондон наконец выпустил тебя из своих цепких лап?
– Я и вправду потерял счёт времени. Вроде только приехал, а уже пора переезжать в Оксфорд.
– Решил провести последние дни свободы в домашней обстановке?
– Не совсем. Обещал показать город своему другу.
Надменный взгляд. Едва заметное движение век. Секундный прищур.
– И как, показал?
– Ну, так. Он сказал, что не хочет делать абсолютно ничего после четырёх ночей в Байройте, поэтому мы всю неделю ездили по окрестностям и гуляли по городу.
– Неделю? Как занимательно… И чем я заслужила твой сегодняшний визит?
– Хочу вас познакомить, – Шерман протянул руку, – он в галерее, смотрит твои работы. Я ему все уши прожужжал о твоих талантах.
Она сидела без движения, крутила сигарету между большим и указательным пальцем.
– Какая честь, – она поднялась, прошла в сторону галереи.
– Да, кстати, он прекрасно говорит по-русски, – Шерман последовал за ней.
Роман ходил по залу, без особого интереса рассматривал висящие на стене фотографии и коллажи. Лиза оставила Шермана у входа и молниеносно переместилась от двери до интересующего ее субъекта. Тактика нападения была простой: она сцепила руки на его шее, дождалась соответствующей реакции застанного врасплох гостя, рассмеялась, звонко поцеловала его в обе щеки и сказала по-русски:
– При-виет. Вот зна-чиет, кто скрал моего Са-шу все эти месяцы.
Роман тактично расцепил ее руки и снял их со своих плеч, ответил на английском:
– Нельзя украсть то, что потеряно.
– Лисбет, – она протянула руку для рукопожатия.
– Lawrence, – он сжал ее руку формальности ради и тут же высвободил свою ладонь из ее тисков.
– Ара-вийский?
– Увы.
– Мы дол-жны не-приеменно от-праздновать знаа-комство. Я по-звонию в бар. Что бу-диете выпить?
Виски.
Виски.
Лиза картинно развернулась, дошла до стационарного телефона, позвонила в бар с заказом и села на стол. Через пять минут официант принёс напитки и бесшумно удалился.
– За Ларри, – Лиза подняла бокал.
Роман поднёс свой к губам и сделал символический глоток.
– Ну, расс-казы-ваете ужие ско-рее, как прово-дили вре-мие в Лон-доние.
– Боюсь, что я достаточно скучный компаньон. Мой досуг – это верховая езда, матчи поло, теннис и воскресные бранчи.
– Лоуренс слишком скромно отзывается о себе. Мы облазили весь город за все это время, бесконечное количество...
– Очиень интериесная ис-тория, – перебила Шермана Лиза. – К сожа-лениу мние нуж-но гово-рить с кино, с кино, как это? Filmprojektor? – она вопрошающе посмотрела на Сашу.
– С киномехаником?
– Даа, даа, у нас сего-дниа показ, но завтра я жду вас у себиа до-ма на обиед.
Лиза подошла к Шерману, прошептала несколько приятностей на ухо и закончила встречу вторым глубоким поцелуем.
Алекс был разочарован вечером. Разочарован тем, что эти двое не отнеслись друг к другу с большим энтузиазмом. Разочарован тем, что Роман отклонил предложение остаться на показ кино. Разочарован тем, что Лиза, как и прежде, была такой недоступной и до безумия желанной.
На обед Лисбет продемонстрировала лучшие кулинарные способности царства веганов: маринованный тофу с тушеной паприкой и овощным крамблом, поданный с домашним пивом и органическим фруктовым вином. Она сновала между кухней и верандой, ее полупрозрачный сарафан развевался при ходьбе, невзначай касался его. Она была легкой, она шутила и флиртовала. Ее смех был заливистым, хоть и не заразительным, она снова пленила. После обеда она вынесла несколько коробок – ее портфолио, ее работы. Ее два года с ним.
Лисбет училась на режиссера – пока в ее жизнь не ворвался Саша. Стечение обстоятельств, совпадение, чье-то желание встретиться – непременно встретиться – 675 километров между их городами и не больше пары сантиметров между их душами. Отношения без купюр, отношения, приправленные спесью, гордостью и иными предпочтениями. Бесконечные выходные. Богема Берлина, блеск Москвы, отчужденность и скрытность Вены. Она сменила кинокамеру на фотоаппарат, его поверхностные интересы морфировались в ее новоявленную профессию, в дело жизни. В предательство. Смотри, Ларри, на наши снимки. Смотри, насколько мы талантливы. Лицезри эту пошлость, нет, не пошлость, а раскрепощенность: они в кровати, они – в кровати, обнаженные, влюбленные – с одной стороны – молодые и беспечные.
«О бо-жие, Шерман, ты помниешь какой скан-дал выз-ваили эти фотографии? Лар-ри, мениа чуть не экспел из унии-верси-тиета».
Да-да, даже раскрепощенному Берлину не пришлись по вкусу эти снимки.
Их дружба танцует на грани недозволенного. Саша в постели, прикрываясь белоснежной простыней; сонный, с чашкой кофе в руке, сидящий в той же кровати; он и она в постели, обнаженные, целующиеся; тот же кадр, только они смеются; Саша у окна в нижнем белье рядом с развевающейся занавеской...
Черно-белые недозволенности. Анорексичная Лисбет – тот самый портрет, которому еще предстоит сыграть роль в чьей-то жизни.
Черно-белые фантазии. Он и она. Краска. Безумный поцелуй, безумная любовь, игра. Смотри, Ларри, смотри, что было между нами, смотри насколько безумен твой компаньон. Он бросит все, чтобы провести ночь в объятиях берлинского фантома. Год изгнания в Лондоне – попытка заполнить пустоту. Разбитое сердце в туманном Альбионе – не более, чем временное развлечение. Его истинная богиня носит иное имя.
burn your crystal palaces
1
Они сидели в кафе на площади. Роман заказал трехэтажный десерт, состоящий из мороженого, вафельных трубочек и моцарткугелей. Все это было обильно полито шоколадным сиропом и украшено щедрой порцией взбитых сливок. Он не притронулся к этому безумному чудовищу.
– Зачем ты его заказал?
– Я должен был увидеть это воочию – в жизни не предполагал, что подобное физически возможно.
Алекс потягивал шерри, рассматривал фотографирующихся на площади. Роман ткнул ложкой в десерт.
– Наконец решился на этот подвиг?
– Да вот думаю, может это перебьет вкус обеда.
Алекс усмехнулся.
– Тебе потребуется что-то покрепче.
– Хочешь сказать, что и ты не поклонник домашнего пива и перебродившего вина?
– Готовка – не ее форте.
– Ты мог бы предупредить, на что я соглашался.
– Я понятия не имел.
Роман подозвал официанта, заказал бокал красного.
«Make it a bottle», сказал Алекс.
Собор святого Стефана оповестил город о приближающейся ночи: семь вечера. Одиннадцать колоколов, поющие в унисон.
– Вы были близки?
– Можно сказать, что да. Мы много общались во время моего «изгнания».
– Физически.
– Нет, с чего ты взял?
– Ты серьезно задаешь мне этот вопрос?
– А, ты из-за фотографий? Нет, как бы сильно я этого ни хотел, Лиза предпочитает проводить свои ночи в компании девушек.
– М. Поэтому в качестве модели для своих скандальных фото она выбрала мужчину? Поэтому при встрече она целует тебя так, словно хочет высосать твою душу?
– Это часть ее характера. Она творческий человек, она художник. Весь этот эпатаж – ее видение мира.
– Ты возил ее с собой в Москву?
– Да, причем довольно часто. Ничто не спасало меня от похмелья, как то зелье, которое она готовила по утрам.
– И она была в курсе твоих похождений?
– Да, конечно.
– И как она оценивала твой образ жизни?
– Она сказала, что я примитивный и недалекий, – он усмехнулся.
– Тебе льстит такая характеристика?
– Мне все равно.
– Тебе все равно, и все же ты не теряешь надежды на то, что однажды она предпочтет провести ночь в твоей компании.
– Поверь мне, у Лизы железная воля. Мы провели не одну ночь в постели, в самых компрометирующих позах, она сводила меня с ума своей наготой и недоступностью. Но увы…
– Зачем ей это нужно?
– Для нее это игра.
– М.
– Что, «м»?
– Ты и твои игры.
– Возможно, Лиза права – я примитивный и недалекий.
– Не слишком ли много энергии уходит на это все?
– Это просто невинное развлечение.
– У тебя исключительно физическая тяга к ней, или ты хотел бы чего-то большего?
– Не знаю. Лиза… она фантастическая. Ранимая. Талантливая. Хрупкая. Не от мира сего.
Роман усмехнулся.
– Что?
– Мне она показалось довольно приземленной.
– Потому что вы провели слишком мало времени вместе. Если хочешь, можем выбраться куда-нибудь на выходные все вместе.
– О, нет, спасибо. Любовные треугольники – не мое кредо.
Резкий взгляд – никакой эмоциональности со стороны Романа.
– Каким ты видишь конечный итог? Она и через 10 лет будет вешаться тебе на шею и появляться с тобой на публике в прозрачной одежде без нижнего белья?
– Любишь же ты докапываться!
– Просто пытаюсь представить и понять вашу динамику за пределами псевдолюбовных утех в постели.
– Как то?
– Например, реакция операфилов на ее появление в театре. Ты во фраке, а она? Тандем должен быть потрясающим.
Шерман молчал, потом устало посмотрел на своего собеседника.
– Из всего вышесказанного я прихожу к заключению, что ты от Лизы не в восторге.
Теперь молчал Роман. Он водил пальцем по столешнице, смотрел в сторону, улыбался чему-то своему.
– Эта девушка, пусть она даже и спит с женщинами, глубоко несчастна. Она делает все, чтобы привлечь твоё внимание, начиная с этого псевдо-эпатажа и заканчивая показной альтернативной сексуальностью.
Они допили вино, не проронив больше ни слова.
2
Последний день в Вене. Роман, теперь уже по привычке, сидел в стеклянной сфере, смотрел на собор, пил кофе. Алекс ходил взад-вперед по гостиной, пытаясь решить, чем занять день. Все мысли сводились к Лизе – надо бы зайти попрощаться. Это предлог, за которым скрывалось животное желание увидеть ее, почувствовать ее, дотронуться до нее еще раз.
Лисбет снисходительно согласилась отвлечься от работы, чтобы принять его, но при встрече не проявила никакого интереса, отсела за рабочий стол, спросила, в чем цель его визита. Он приехал попрощаться. Попрощаться? Что ж… Она подозвала его к себе своим изящным тонким пальчиком, встала из-за стола, подошла вплотную, поднесла губы к его уху и начала шептать-шептать-шептать. Запретные слова, грязные, тягучие, как смола. Его дыхание сделалось сбивчивым, волнение внизу живота нарастало волнами.
– Что ты делаешь со мной, Лиза? Ты просто убиваешь меня…, – он почувствовал ее горячий язык.
– Сильно скучал по мне?
– Ты хочешь знать, как сильно я скучал по тебе? – он перехватил ее руку и переместил ее ниже пояса.
– Так сильно скучал, что за все это время ни разу не пригласил меня в Лондон? – она со злостью ударила его кулаком в грудь и отпихнула от себя.
Эта эмоциональность застала его врасплох. Он отсел на диван. Волна возбужденности сменилась волной глубокой усталости.
– Прости, что я не пригласил тебя в Лондон. Я не хотел тебя обидеть.
– Обидеть? – она засмеялась. Звонко и заливисто – но не заразительно. Закурила. – Ты думаешь, что можешь меня обидеть?
– Нет. Ты же железная леди.
Она приняла его комплимент.
– Не то, чтобы мне было особо интересно, но все же…
– Все же что?
– Какое оправдание ты придумаешь?
– Все прозаично: у Лоуренса всего две спальни. Я не знаю, где бы ты могла разместиться, а посвящать его в специфичность наших отношений у меня не было желания.
– Ты считаешь нормальным жить под одной крышей с мужиком?
– На что ты намекаешь?
– Я не намекаю, я говорю тебе открытым текстом: это ненормально.
– Это настолько же ненормально, насколько были ненормальными все те ночи, которые я проводил в твоих объятиях без единого намека на близость.
Тень гнева коснулась ее лица.
– Без единого намёка на близость?
– С твоей стороны. Ты прекрасно знаешь, что я испытываю к тебе.
– Мой тебе совет – присмотрись к своему «другу» получше!
– Если ты намекаешь на его ориентацию – поверь, там и не пахнет тем, о чем ты думаешь.
– Да? Учитывая, что из нас двоих я как бы больший эксперт в этой области...
– Эксперт – ты, но спал с моей девушкой он.
Лиза говорила о чем-то. Она звучала бесконечным, непрекращающимся фоном, как радио в квартире у пенсионера – он отключился от этого шума. Ее сухая фигура просматривалась через прозрачное платье.
Завтра – Лондон. Через две недели – Оксфорд. Он стал иным.
Он стал иным, а Лиза – чужой. Два года в изгнании, с периодическими вылазками в Москву. Клубы и эпатаж – она была его самым стильным аксессуаром. Но этот период теперь позади.
Завтра Лондон. Лондон, в который он не пригласил ее, потому что…
– Ты меня слушаешь?
– Нет, – он улыбнулся.
Лиза переменилась в лице – смесь глубокого удивления и непонимания.
Он подошел к ней, обнял, уткнулся носом в шею. Он перестал фантазировать, флер загадочности слетел. Ее духи были довольно ординарными. Она возбуждала его, но не более, чем любая другая девушка в такой же физической близости. Они молчали. Лиза курила.
Действительно, для чего ей эта игра? Для чего этот дурацкий, фальшивый акцент. Для чего она вытащила давно забытые фотографии? За три дня до отлета в Вену зазвонил домашний телефон. Пока Роман отвечал на звонок, Алекс думал о том, как странно, что этот коммуникационный рудимент присутствует в его квартире. Роман разговаривал со своим портным, потом закрыл спикер ладонью и обратился к Алексу: «Я завтра забираю костюм. Он спрашивает, будет ли тебе удобно прийти в три дня для снятия мерок». В этот момент он почувствовал смесь волнения и безудержной радости. Первым желанием было прыгнуть высоко-высоко и крикнуть «Да, да, да!»
Но вместо этого он медленно перевел взгляд с газеты, которую читал, на Романа и сухо сказал «сойдет».
Он посмотрел Лизе в лицо:
– Тебе не надоела эта игра?
– Нет. Разве мне может надоесть наблюдать за твоей бесконечной агонией?
Как комично смотрелась бы Лиза на воскресном бранче с друзьями Романа. Присутствующие молчали бы в ее адрес так же, как они когда-то замолчали в его. Лиза, которой необходимо было находиться в центре внимания. Хрупкая, ранимая, ординарная Лиза. Он нюхал кокаин и откидывался на диване, полностью отдаваясь клубному шуму и музыке. Она садилась рядом и курила, прыская ядом в адрес танцующих. С утра она отпаивала его каким-то зельем. С утра она снисходительно смотрела на мятую постель со следами его ночных утех. С утра она называла его примитивным и шла в его душ. Он наблюдал за ее фигурой через запотевшую стеклянную дверь ванной. Он хотел ее; он безумно хотел ее, и у него болела голова. Два года в изгнании. Два года этой странной дружбы, в которой не было правил. Он не пригласил ее в Лондон по той же причине, по которой он никогда не приглашал ее в Вену. Он приезжал к ней в Берлин и возил ее в Москву. Ему льстила дружба с этой неординарной девушкой, которая так сильно выделялась на фоне его привычного окружения. Ему нравилась обоюдная скука, которую они испытывали в клубах. Ему нравилось просыпаться с ней в одной кровати, чувствовать ее наготу и свое желание. Он не приглашал ее в Вену, он не водил ее на оперу, и он не пригласит ее в Оксфорд. Он не видит ее в контексте своей новой жизни. Он больше не хочет этой эпатажности. Он хочет скорее примерить свой новый костюм с Сэвил-роу, прогуляться с Ромео по ночным улицам Лондона, собрать чемодан в Оксфорд, купить хороший клубный пиджак. Он не хочет Лизу и ему совершенно все равно, что она думает о его дружбе с Ромео.
Он посмотрел на часы:
– Мне нужно идти.
– Планы на ужин?
– Мы можем играть в эту игру пока тебе не надоест. Но я хочу, чтобы ты знала, что я уважаю тебя и твой выбор и никогда не нарушу твоих личных границ, – он поправил ее волосы, поцеловал в висок. Она сжала губы.
– Пришлешь открытку из Оксфорда?
– Я не знаю твоего индекса.
Она подошла к столу, неровным почерком записала свой адрес в блокноте, вырвала страницу и протянула ее Шерману.
Они сухо попрощались. Лиза проводила его до входной двери, позволила поцеловать себя в щеку и сказала несколько дежурных и ничего не значащих фраз.
Алекс вышел на улицу, написал Роману, что будет через 20 минут. По дороге домой зашел за бутылкой Грюнер Вельтлинера, подумал, что в следующий раз им стоит приехать весной, в сезон белой спаржи. Улица Грабен, витрины магазинов заливали брусчатку теплой подсветкой, город медленно погружался в сумерки. Прежде чем он завернул за угол его рука на долю секунды зависла над стоящим на тротуаре баке с эмблемой «утиль бумаги и газет» -- листок с неровным почерком приземлился на вчерашнем выпуске Wiener Zeitung.
На ужин Роман готовил сицилийские креветки.