008

Роман уехал, и вслед за ним исчезло настроение. Все обрыдло вмиг: и натянутые улыбки, и полные фальши комплименты, и присосавшиеся как пиявки нахлебницы; ни кокаин, ни алкоголь не помогали стряхнуть с себя эту хандру. Один вечер переходил в другой, менялась только музыка и спутницы; он снова и снова погружался в эту атмосферу – погружался физически, отдавался этому приторному веселью, этой напыщенности, тщетности, сжигая минуты и часы жизни, погружался без оглядки; он принадлежал этим моментам, был в их власти, как и раньше, тонул в смраде парфюма, человеческих тел, и пустых обещаний, но мысленно он был где-то в другом измерении.

Лондон прокрадывался в подсознание – если он, конечно, когда-то покидал его – прельщал своей недоступностью, простотой, душевностью. Он думал о нем лёжа в постели, давясь завтраком за столом, в объятиях чужой девушки, рассматривая свои осунувшиеся черты в сортире чьей-то квартиры – он уже не помнил, как его занесло сюда, кто эти люди, лица, имена… Безразличие сменилось апатией, планы на будущее, выстроенные с таким усердием, рушились как карточный домик – будет только он и его друг Charlie, но Лондон шептал ему украдкой какие-то сладости, манил обратно к себе, в ушах звенел вердикт Romeo – они лучше, он лучше, он лучше.

Но как, как побороть свою гордость, как не упасть в грязь лицом и сказать, что он ошибся, нет не ошибся, это было мгновенным помутнением рассудка, это все Москва, заключившая его в свои грязные, порочные объятия. Можно написать Роману под предлогом оставленных в квартире вещей. Можно подстроить случайную встречу. Можно прислать записку из того сьюта в Беркли и просто пригласить его на ужин, как раньше.

Вечерний рейс в надежде, что он просохнет к приезду. Что на лице не останется следов недельной пьянки. Что из Вены не придёт очередной тонкий намёк на состояние счетов и здоровья. Неловкость и немного волнения. Секундное замешательство, прежде чем ключ повернулся в замке. Что ждёт его по другую сторону двери? Если Лондон не изменяет своим привычкам, то Роман будет с книгой в гостиной.

но…

Он вернулся в Лондон – в пустую квартиру, в холодные стены, без признаков жизни: Романа не было дома. Все оставалось прежним, нетронутым: идеальная чистота во всех комнатах, развешенные вещи, принесённые из химчистки совсем недавно, и эта отвратительная тишина, нарушаемая тиканьем часов в гостиной, ежедневными дождями, звоном кофейных чашек и молчанием телефона. Три дня в неведении; он коротал часы в барах, посещая их строго с полудня до одиннадцати вечера. Он начинал с пива, потом переходил на джин и заканчивал водкой.

На четвёртый день всплыло знакомое лицо: кто-то, с кем он когда-то пересекался, с кем однажды провёл приятный вечер, возможно даже и ночь – он не мог вспомнить. Она намекнула на былую близость: присылала подробности их встреч – когда, сколько раз, какие лживые нежности он шептал ей на ушко (он не мог вспомнить ее лица, ее имя не вызывало ассоциаций) – и предложила встретиться. Он с лёгкостью согласился: что угодно, только не эта недвижимая тоска, которая окутала квартиру и, кажется, весь город.

Вечер был банален: он не знал другого досуга. Они встретились в пять, в то время, когда он, как правило, переходил с пива на джин. Шоппинг, ресторан, его спальня. Смесь секса и вина в отвратительной тишине, нарушаемой тиканьем часов в гостиной, беспокойными уличными звуками, шумом дождя, звоном бокалов, молчанием телефона и, наконец, пьяными стонами. Девочка была хороша – выложилась на все сто в благодарность за полученное внимание. С утра уже строила планы на день, но, столкнувшись на кухне, куда пробралась в поисках воды чтобы как-то утихомирить накатившуюся головную боль, с безмолвным Romeo, улизнула из жизни Шермана так же незаметно, как и появилась.

Пробуждение было тяжелым, но привычным. Он лежал не шевелясь, смотрел на часы, которые с укоризной напоминали, что половина дня осталась позади, игнорировал тишину, наполненную привычными звуками, и поднялся с кровати только когда через закрытую дверь спальни донеслись признаки жизни в квартире. Он прошел в ванную, из зеркала на него смотрел посторонний: тяжелый взгляд, сероватое помятое лицо со всеми атрибутами затяжного загула, мятая футболка; в воздухе держался запах вчерашней ночи, с кухни доносилась какая-то возня, он с трудом восстановил в памяти события прошедшего вечера, пытался вспомнить ее имя, умылся и только после этого вышел в гостиную.

Роман, облачённый в костюм наездника, перебирал почту. Услышав звук шагов, он резко обернулся, окинул своего московского друга холодным безразличным взглядом, но не обронил ни слова. Шерман едва было смутился, но был настолько поглощён своим мерзким состоянием, что просто кивнул и направился к холодильнику за водой, следом достал из ящика аспирин, закинулся парой таблеток и несколько минут наблюдал за методичностью действий своего друга, пока тот распечатывал скопившуюся за несколько дней корреспонденцию. Все пропало, их прежняя близость испарилась, место друга занял незнакомец.

Шерман лёг на диван, закрыл лицо рукой и стал ждать, когда подействует лекарство.

– Похоже, я был прав, – едва слышно сказал Роман.

– Что?

– Я сказал извини, что я в таком виде – не успел переодеться, – без эмоций ответил Роман через несколько минут. Его извинение было безразличной формальностью, способом подчеркнуть свою тактичность и превосходство; он уже ненавидел своего компаньона и именно поэтому заговорил с ним по-русски. Alex & Romeo закончили свое существование; их место заняли вульгарные Рома и Саша, два антипода, два чужих человека, которых когда-то связали случайность и недоразумение. – Ты только встал?

– Полчаса назад.

– Выглядишь не очень.

Звук кофеварки – кряхтение бойлера. Аромат свежего эспрессо. Шум воды из-под крана. Легкий звон – стакан коснулся мраморной поверхности столешницы. Едва слышное постукивание ложки о края кофейной чашки. Кухонная дверца, открытая на долю секунды. Мягкие шаги, кожаная поверхность – Роман сел в соседнее кресло, молча пил свой кофе. Эта какофония разрывала барабанные перепонки, раздражала его всего. Ему казалось, что он даже слышит, как Роман моргает.

– Саша, прости, что я вынужден начать с тобой этот не совсем приятный разговор, – он впервые назвал его по его привычному, русскому имени.

Шерман приподнялся на локте, с неким удивлением посмотрел на своего собеседника – Роман сидел, откинувшись в кресле, нога на ногу, без каких-либо читаемых эмоций, но теперь он казался еще более отстраненным, холодным, недружелюбным.

– Ты полноценный житель этой квартиры. Ты прекрасно знаешь, что можешь делать здесь все, что угодно, и это включает твою личную жизнь. Но я должен попросить тебя: в следующий раз, когда тебе приспичит провести ночь с подобным… с подобным… – Он замолчал, перевел взгляд с Саши куда-то в пустоту, то ли думая о своем, то ли пытаясь найти подходящий эпитет для того существа женского пола, с которым он столкнулся утром на кухне. Несколькими секундами позже он снова посмотрел на своего друга и, улыбаясь, резюмировал: с подобным -- снимай для этих целей номер в отеле. Это все.

– Это просто секс.

– Это не меняет дела.

– Ты завидуешь?

– Чему?

– Моему успеху с женщинами.

– Саша, ты провёл ночь в компании женщины с низкой социальной ответственностью. О каком успехе идет речь?

– По какой причине ты считаешь, что можешь оскорблять незнакомого тебе человека?

– Мне не нужно быть знакомым с этим человеком, чтобы знать, что он из себя представляет.

– И что же она из себя представляет?

– Я уже сказал.

– И как ты пришёл к этому выводу?

– Достаточно посмотреть на ее внешний вид.

– И?

– Абсолютная дешевка и безвкусица.

– Ну тут ты ошибаешься. Ее платье – Camille Flawless.

– И тебе известна марка ее наряда почему?..

– Потому что я сам его купил.

– Алекс, я попробую задать тебе этот вопрос иначе: по какой причине тебе известна марка ее платья? Почему это вообще что-то, о чем ты можешь задумываться? Почему марка одежды — это предмет, который ты можешь обсуждать?

– Потому что меня волнует мой внешний вид и потому что у меня есть вкус.

Роман встал, подошёл к другому креслу, на которое Шерман небрежно бросил свой пиджак прошлой ночью, двумя пальцами брезгливо поднял его и, с удивлением глядя на Сашу, спросил: «Ты это называешь хорошим вкусом?»

– Это – Версаче.

– Именно, Версаче.

– Что «именно»?

– Почему я должен это знать?

– Хотя бы потому, что спросил. Что, хочешь дашь мне модный совет?

– Что тебя интересует?

– Где, по-твоему, должен одеваться «джентльмен»?

– Настоящий джентльмен никогда не обсуждает своего портного.

– То есть, ты гордишься тем, что шьёшь костюмы на заказ?

– Горжусь? Нет. Я даже не думаю об этом — это как само собой разумеющееся. И не считаю одежду той темой, о которой могут и будут говорить мужчины – по крайней мере, в этом обществе. Но, конечно, я не знаком с порядками Москвы.

Эта «Москва» была целенаправленным уколом зонтика. Это не было случайно брошенной фразой – он хотел оскорбить его, хотел подчеркнуть, что Алекс, вернее Саша, был аутсайдером.

– Тебе стоит плотно позавтракать — это поможет с похмельем, – Роман поднялся и пошёл в сторону своей спальни.

– Хорошо, с одеждой все ясно. В следующий раз я обязательно одену свою спутницу в менее сексуальный наряд.

– Ты действительно думаешь, что дело в ее наряде? Прости, но эта… девушка… будет чудовищна в любом одеянии.

– Хотел бы я посмотреть на неземной красоты девушку, которую ты сочтешь достаточно привлекательным эталоном, заслуживающим твое внимание.

– Мной руководят несколько другие критерии при выборе девушек, нежели их внешность.

– Ну, учитывая, что в твоей спальне царят тишина и покой, очевидно, что у тебя очень слабые представления о женской сексуальности.

Роман остановился в дверях, обернулся – щеки пылали заревом, дыхание сперто.

– Саша, я не афиширую свою личную жизнь. И тем более не собираюсь обсуждать ее с тобой.

– Потому что у тебя нет ее?

– Потому что я не хочу, чтобы такие как ты смотрели на этих девушек сквозь призму присущего вам разврата и аморальности.

– Смотрели? Так я их знаю?

– Нет, ты их не знаешь, но, допустим, ты их встречал.

– Ого! Вот это поворот! – Шерман не знал, что атаковать первым: «девушек» во множественном числе или «призму разврата».

– Саша, половая жизнь человека…

Шерман залился смехом.

– …это не «ого», а вполне обыденные вещи; просто не все считают необходимым выставлять ее напоказ.

– Половая жизнь! – он хохотал, закрыв лицо руками.

– В русском языке произошли какие-то перемены с тех пор, как я его учил?

– Рома, это называется секс или ебля – в зависимости от твоих способностей.

– К чему вся эта вульгарность?

– О да, конечно, в жизни Романа Бразенмауэра нет места вульгарности. В твоем кругу одни сплошные пуританки. Неужели среди них нашлась хоть одна мало того, что живущая активной половой жизнью, но и делящая твою постель. Конечно, такие как вы не ебутся, они даже не занимаются сексом, они придаются плотским утехам на уровне the birds and the bees…

Краска сошла с его лица, теперь он был бел как бумага. Губы дрожали, глаза смотрели в упор, левая рука слабо сжимала спинку кухонного стула, правая беспомощно висела вдоль тела.

– Это все, что ты хотел сказать?

Саша с любопытством смотрел на этого неопытного, возможно даже девственного юношу, не знающего ни утех, ни разврата. Сколько их было в его жизни – одна, две? Какая из цифр будет унизительнее?

Роман без слов вышел из гостиной, покинул квартиру в том же костюме, совершенно непригодном для прогулки по городу, едва хлопнув входной дверью.

Эта мягкость взбесила Сашу – он жаждал продолжения; показательная вежливость Романа казалась ему фальшивой. Ему хотелось и дальше пакостить, язвить, поливать Романа с ног до головы словесными помоями. Но как унизить этого чрезмерно высокомерного юнца? Он слонялся по квартире без дела, переходил из комнаты в комнату, пытаясь утихомирить свой гнев лошадиной порцией виски, выдумывал всевозможные козни, пока, наконец, не провалился в тяжелый сон.

С утра его разбудил хлопок входной двери – Роман вернулся. Несколько минут Шерман пребывал в прострации, голова ныла от выпитого, он принял несколько разных поз, надеясь снова заснуть, чувствуя, что раннее пробуждение испортит настроение на полдня мигренью.

Обрывки мыслей и ощущений резко сменились ошметками воспоминаний о вчерашнем дне. Его первым порывом было уехать – собрать вещи и вернуться в Москву – лишь бы не видеть Романа, не объясняться, сделать вид что они никогда не были знакомы. Смешалось все: приступ трусости, душащее чувство вины, похмельное головокружение, отчужденность обстановки. Прохладный душ, мятые джинсы, несвежая рубашка. Нет. Смена одеяния на более приличное, соответствующее домашней обстановке. Он пил кофе, смотрел на закрытую дверь в спальню Романа; перед глазами стояли его пылающие щеки и собственная жестокая грубость. Не имея за спиной опыта искреннего сожаления, Шерман чувствовал тошноту от одного слова «прости», потому что с этим словом всплывал весь тот яд, которым он изошелся прошлым вечером.

Теперь, днем позже, он ненавидел себя за сказанное и сделанное, но не мог сказать с точностью, что именно вызывало в нем эти чувства: осознание, что он оскорбил друга, или угнетающее ощущение уязвленности, присущее виноватым.

Наконец, собравшись с силами, он робко постучал в дверь Ромео. Тот не ответил. Повторный стук. Несколько минут тишины, ручка двери повернулась, в проеме показалось уставшее лицо Романа.

– Доброе утро, – Шерман – как пристыженный школьник. Роман молчал, смотрел на него с горделивым безразличием. – Ты завтракал?

Длительное молчание. Следом – сухое «нет».

Шерман молчал.

– Что-нибудь еще?

– Прости, я не хотел оскорбить тебя вчера.

– А что ты хотел, если как не оскорбить меня?

Шерман опустил голову. На смену пристыженному школьнику пришёл нашкодивший котёнок.

– С какой целью ты сказал мне все эти отвратительные вещи?

– Меня задели твои слова о моем вкусе. О девушке, с которой я провел ночь.

– «Провел ночь?» Что же случилось с, с… – его щеки порозовели.

– Ты унизил меня тем, что сказал.

– Не лги себе: тебя задели не мои слова, тебя задела моя правота.

– Обсудим за завтраком?

– Для меня эта тема закрыта. Это все?

– Я хотел извиниться.

Ромео молчал. Когда продолжения не последовало, он с раздражением бросил: «Ты, кажется, хотел извиниться».

Шерман ковырял косяк, эти два-три слова давались с трудом, как прутья застряли в глотке, колючками вцепились в подсознание. Язык был неподвижной змеей, забившей полость рта. Наконец, собравшись с силами, он сказал: «Роман, прости меня за мои слова».

– За твои низменные, унизительные и совершенно необоснованные слова.

– Да. Я повёл себя бестактно.

Роман все ещё молчал, но казалось, что теперь он с меньшим напряжением держался за ручку двери. Наконец, обдумав что-то своё, он спросил: «Что на завтрак?»

Традиционное английское недоразумение – grilled kippers & beans (две причины, по которым Шерман перешёл на завтраки, состоящие исключительно из кофе) – было извлечено из холодильника. Роман сидел за столом, наблюдал как Саша без всякого удовольствия разогревал вонючую рыбу и липкие бобовые.

– Я могу задать тебе личный вопрос?

– Да.

– Что именно привлекает тебя в девушках такого типа?

– Их раскрепощённость – я люблю заниматься сексом, – Шерман улыбнулся себе под нос, чувствуя, что любопытство Романа вызвано либо завистью, либо неопытностью.

– Нельзя ли быть более избирательным?

– Для чего? Для поддержания разговора после?

– Хотя бы.

– Меня не интересует духовный аспект секса, только его количество.

– И? – Роман встал и подошёл к холодильнику. Его глаза горели – он не мог сдержать желания нырнуть в этот недозволенный мир грязи и узнать всю подноготную своего друга.

Шерман усмехнулся. Он предвкушал реакцию своего английского друга, предвкушал шок, который он вызовет своим либидо и образом жизни.

– Я думал, ты не обсуждаешь личную жизнь…

– Как я могу устоять, когда ты рассказываешь мне такие скабрезные непристойности?

– Что тебя интересует? Количество моих женщин? Их было очень много.

– С десяток? – Роман говорил затаив дыхание. Для него это было мелкой проказой, за которую потом будет стыдно.

– С десяток? – опять усмешка. – Мой дорогой Роман, я не могу назвать тебе точную цифру, могу лишь сказать какая у меня цель.

– Какая?

– Тысяча.

Роман вздернул бровь.

– Тысяча… и насколько ты близок к этой цифре?

– Ближе, чем ты можешь себе представить.

– Прости, когда ты сказал «цель» – цель чего? Жизни?

– Не будь таким серьёзным. Это просто спор. Просто игра.

– Для чего все это?

– Потому что хочу. И в отличие от многих – могу.

– Тысяча чего? Женщин? Ночей? Оргазмов? Часов?

Он стушевался; куда-то делась гордость, которую он испытывал прежде, произнося вслух эту магическую цифру.

– И ты до сих пор считаешь мои вчерашние слова оскорблением?

– …

– Кто эти женщины, где ты их находишь? Проститутки. Клубные шлюхи. Неопытные малолетки. Обманутые невинные души. Разбитые сердца?

– Ты не так меня понял.

– Нет-нет, я прекрасно понимаю, о чем ты говоришь, – Роман пошёл обратно к столу, остановился. – Что ж, надеюсь ты предохраняешься.

Не услышав ответа, он обернулся, с тревогой посмотрел на Шермана: «Ты ведь предохраняешься?»

Саша как-то неловко повёл плечами, нервно усмехнулся в ответ на ужас, который сменил тревогу в глазах Романа: «Ну…»

– Твоя игра называется «русская рулетка». Похоже, что я все же не голоден, – Роман вышел в спальню и закрыл дверь.

У него были планы на ужин. Он в который раз предпочел иную компанию, оставив Сашу наедине со своими монстрами. Ночь была беспокойной: он ворочался, пугался шорохов, впадал в тревожную дрему, просыпался резко, болезненно, пытаясь вспомнить свои сны, которые смешались с реальностью самым страшным образом.

Он пытался не думать, пытался убедить себя, что с ним, конечно, ничего подобного не могло произойти, но в памяти всплывали безымянные лица с сомнительными биографиями. Сколько их было, этих девочек, телок, проституток, клубных швалей, которые ходили по одному и тому же кругу слишком часто, слишком много раз. И сколько было историй, над которыми они смеялись, отмахиваясь, как он сегодня, вчера и каждый день своей «взрослой» жизни – историй о том, как, как… Нет, он слишком молод и беспечен, чтобы постоянно заботиться о насущном. Его не касаются такие мелочи, как отсутствие или наличие презерватива. Он уверен в своих девочках. В конце концов, он проверяется. Но эта паника держала его в своих цепких лапах, нарастала с каждым часом.

С утра он, укачиваемый приступом тошноты, сидел в анонимном центре для неимущих, в компании бродяг, наркоманов и девочек-подростков с круглыми животами – он, золотой мальчик, сидел на протертом стуле, сжимая в холодных руках направление на сифилис, ВИЧ, гонорею, (капелька пота, стекшая с виска, размыла следующую по списку гадость), хламидию и еще несколько подобных банальностей.

Сославшись на якобы неотложные дела в Москве, он вернулся в отель Беркли, провел четыре дня ожидания результатов взаперти, скрываясь от Романа, от его разочарованного взгляда, осуждения и недоумения, перебиваясь заказами еды в номер и мини-баром – кем он стал, ради чего он играл в эти игры?

Результаты были выданы в клинике в конверте без маркировки – у него не хватило смелости распечатать его. Его проблевало в больничном сортире, в котором пасло хлоркой. Потом еще раз на улице. Он надеялся, что свежий воздух даст ему сил, но все душило его. Он хотел бежать, хотел сжечь этот бумажный приговор. Сидя в саду рядом с клиникой, не открыв еще этот ящик Пандоры, он знал, что он болен. Он ощущал симптомы сразу всех болезней, в голове вертелось «почему я, почему я?» Вернувшись домой в забытьи, он попытался молиться, но не смог вспомнить Отче наш дальше воззвания.

Вечером, сидя в гостиной с Романом (если Роман был удивлен внезапным возвращением друга из «Москвы», то не подал вида), он старался отвлечься, оттянуть неизбежную встречу с этими вратами ада, но каждая следующая секунда подталкивала его все ближе и ближе к геенне.

– Тебя что-то беспокоит? – не отрываясь от книги с привычным ему беспристрастием спросил Роман. – Ты болен?

Болен? Почему он спросил болен? Это не совпадение, это знак свыше, что его дни считаны.

– На тебе нет лица, – Роман присел рядом, взял его за плечи.

Саша достал из заднего кармана штанов мятый конверт и протянул его своему собеседнику.

– Святой Николай? Как тебя занесло ту… – Роман запнулся, и на секунду в его глазах вспыхнула паника. Он выхватил конверт, встал, повернувшись спиной к Шерману.

Начался озноб. Он слышал звук рвущейся бумаги, шелест листов, биение своего сердца и его сбитое дыхание: эти несколько секунд длились болезненную бесконечность.

И, наконец, спокойный голос Романа:

– Должно быть, ты родился в рубашке. Тебе крупно повезло: всего лишь маленькая неприятность. Ничего, с чем не смогла бы справиться современная медицина.

Шерман обмяк, затрясся.

– Впредь будь осторожнее. И умнее.