vikki
— Как ты думаешь, зачем он приходит каждый день?
— Понятия не имею.
— Думаешь, они знакомы?
— Опять же: без понятия. Но если тебя это так волнует, почему бы тебе не спросить у него.
— Расскажи мне об этой фотографии. Чья это была идея? Как вы создавали её?
— Затрудняюсь ответить.
— Почему?
— Потому что я не знаю, как объяснить творческий процесс человеку, далекому от искусства.
— Ну, вообще-то, я закончила музыкалку, если ты не забыл.
— Вот-вот, именно что закончила. Ты не в этой профессии. Иначе не задавала бы такие вопросы.
— Почему ты отшиваешь меня, словно я тебе чужой человек? Ты знаешь, как я отношусь к твоим фотографиям. И за время моей работы здесь я тоже кое-чему научилась у тебя.
— То есть, ты хочешь сказать, что за несколько месяцев усвоила всё то, что я изучал годами и продолжаю изучать до сих пор? И успела обзавестись талантом в этой области?
— Я просто интересуюсь фотографией, которой ты гордишься больше, чем всеми своими работами вместе взятыми. За исключением, пожалуй, вот этой, — она ткнула пальцем на постельное мгновение. — Объясни мне на пальцах, раз я такая тупая и недалекая.
— Зачем ты заводишься сейчас?
— Я не завожусь. Мне просто любопытно.
— Просто любопытно?
— Тебя это удивляет?
— Почему тебе «просто любопытно» по отношению к конкретно этой фотографии?
— Потому что она висит в самом центре, потому что ты потратился на очень дорогую печать, в отличие от всех остальных работ, потому что благодаря этой девушке твоя студия выглядит так, как она выглядит.
— Если мне не изменяет память, за всё платила её подруга. И это не благодаря Лере — это мои идеи, на воплощение которых у меня не было времени и финансов.
— Почему тогда у тебя нет фотографий Дарьи?
— Кого?
— Той самой подруги. Или ты уже забыл имена своих бенефакторов.
— Я тебе ещё раз задам свой вопрос: зачем ты сейчас заводишься? Хочешь поскандалить и не знаешь, к чему придраться?
— Я просто пытаюсь понять тебя. Очевидно, что это очень важный человек в твоей жизни, и я не знаю ничего о том, что было между вами. Помимо очевидного, которое ты с таким удовольствием выставляешь на всеобщее обозрение.
— Я пошел.
— Куда?
— Куда угодно, лишь бы подальше от тебя и твоего дерьмового настроения.
— Ты не думаешь, что мне просто может быть неприятно смотреть на её голые фотографии каждый божий день?
— Это искусство. Если ты не видишь разницы, то, наверное, ты работаешь не в той среде.
— Это — искусство? Это больше похоже на случку. Боюсь вообразить, что не попало в кадр.
— Это всё было до тебя. Задолго. Я не собираюсь отчитываться и извиняться.
— И почему это ты вдруг не продаешь эти фотографии?
— Потому что они были сделаны не для продажи —
— Ты прекрасно знаешь, в каком состоянии наши финансы. Ты мог заломить любую цену — я уверена, что он бы заплатил без вопросов.
— — и не имею права продавать эти работы без Лериного ведома.
— Ну так спроси у неё.
— Блять, какая же ты тупая. Мне не нужно у неё спрашивать. Она всё сказала до фотосессии. Я вообще не имел права их печатать, понимаешь?
— Я не заметила возмущений с её стороны во время вечеринки.
— Потому что ты слепая.
— Всё, не хочу ссориться с тобой.
— Интересные вы бабы — поднимаете хай и когда человек уже на взводе — «всё, я не хочу ссориться».
— Перестань.
— Будет лучше, если ты сегодня будешь ночевать у своей мамы.
В голове крутился тот самый «абсолютно логичный и, я бы сказал, единственный актуальный» вопрос. Но как задать его, как лишить себя надежды, что ты что-то значишь для этого человека?
— Может мне вообще лучше уехать к маме?
— Тебе решать.
— Может скажешь открытым текстом, что я тебе абсолютно безразлична?
— Что за бред? Ты как с цепи сорвалась.
— Почему ни на одной из стен нет моих портретов? — Вика перешла на крик и тут же залилась слезами. Андрей сел на пуфик, спрятал лицо в ладонях.
— Вот, значит, в чем дело? «Я-Я-Я, МНЕ-МНЕ-МНЕ». Может стоит поменьше зацикливаться на себе любимой?
— Я не зацикливаюсь, я пытаюсь понять, почему ты ни разу не предложил мне устроить фотосессию.
— Ты не модель.
— Лера тоже не модель. Как и половина этих рож.
— Теперь это «рожи». Быстро ты скатываешься.
— Извини, я далека от искусства, мне не понять нюансов.
— Это и есть ответ на твой вопрос о том, почему тебя нет среди моих работ. Потому что для тебя это просто фотки, а не труд и врожденный талант. Как фотографа, так и модели. Давай я повешу фото с той твоей фотосессии. Тогда от клиентов вообще отбоя не будет.
Кто этот человек? Когда он превратился в это злое, отвратительное и бесчувственное существо?
— Прости, — он подошел и обнял её. — Я очень тебя люблю. Просто ненавижу, когда ты начинаешь критиковать мою работу.
— И ты меня прости. Я, видимо, очень устала.
Она ощутила глубокое безразличие — его нежность не вызвала положительных эмоций, его объятия казались холодными, наигранными. Как забыть всё, что он сказал, отмыться от грязи, которой он её полил. «Мы всегда говорим друг другу правду, поэтому наши отношения такие крепкие...» Он что-то говорил ей, раскладывал по полочкам всё, что она не способна понять, объяснял то, что должно быть для неё аксиомой.
Она должна научиться врать... Она научилась врать. Может, не так ловко, как это делает он, но с каким апломбом! Ведь он никогда в жизни не поверит, что на неё мог обратить внимание другой, что её могут пригласить на шикарный ужин, что ей могут быть благодарны, что она — не серые будни, не посредственность.
— Ты не будешь против, если я уеду на выходные в Питер? Остановлюсь у Тани, поеду на Сапсане.
— Нет, езжай, конечно.
— Это будет совсем недорого.
— Тане привет. А тебе отдых пойдет на пользу.
— Справишься со студией сам?
— Как-то же до тебя справлялся.
Она колебалась, ждала, что он скажет что-нибудь, что удержит её от безумного поступка, но вместо этого — ещё раз напоминание о том, где ей место в его жизни.
Она позвонила Шерману вечером. «Я могу в эти выходные. В любой день. Если приглашение ещё в силе». «В силе. Поездка до вторника». «До вторника?» На этом слове безрассудная затея приобрела форму, физическое обличие. «Можно вопрос?» «Конечно». «Зачем ты приглашаешь меня с собой?» «Хочу провести несколько дней в твоей компании. Без каких-либо обязательств с твоей стороны». «Почему именно со мной?» «Я не могу ответить тебе на этот вопрос». «Почему?» «Потому что не хочу. Но вообще я не думаю, что для выходных в Австрии в приятной компании нужны какие-либо веские причины. Если ты считаешь иначе, то тебе стоит вернуться в студию и посмотреть на то, как расставлены приоритеты твоего молодого человека». «Значит, всё дело только в ней?» «Причем здесь она? Я даю тебе возможность начать собственное повествование и установить свои собственные правила. Что ты извлечёшь из этих выходных — твое личное дело. Решай сама. Если ты хочешь ехать, пришли мне фото своего паспорта и визы».
Врать, не оглядываясь, не навязывая себя человеку, которому она настолько безразлична, что он страдает каждый раз, когда ему приходится это скрывать. Безрассудная затея потеряла свое обличие и снова стала просто идеей. Она твердо решила признаться во всем Андрею, рассказать об ужине, об измене, о том, что нарушила фотографический запрет. Она достала из кошелька записку, которую Шерман прислал с цветами, с целью разорвать её, сделать это первым шагом в сторону к честности, но его слова удерживали её взгляд. Она перечитывала эти строчки в метро по дороге домой. «Он шокирован. Он не знает, что сказать и как благодарить». Её, эту серую мышку, далекую от искусства; мышку, чьи старания остаются за кадром каждый день.
Андрей курил, уткнувшись в монитор.
«Ты ужинал?» «Нет, я не голоден. Буду работать допоздна. Когда твой поезд?» «Ты выгулял Бублика?» «Нет, я работаю. Не видишь?» «Вижу. Я выведу его на улицу». «Купи ещё сигарет тогда».
«Я шокирован твоим поступком и не знаю, что сказать и как благодарить. Надеюсь, ты не откажешь мне в ужине.»
«Давай сходим поужинать на выходных. Я сто лет не ела суши». «Вик, помнишь я тебе говорил, что мне необходима тишина для полного креатива?»
Она зашла в комнату с поводком, замерла в дверном проёме. Да скажи же ей хоть что-нибудь, любую приятную или добрую вещь, чтобы она снова захлебнулась своими чувствами.
Он молчал.
Его лицо, дым сигарет, свет монитора, бутылка пива — это всё, что она оставит позади. Сообщение в ночи: паспортные данные и виза. «Если приглашение ещё в силе...» В ответ — лаконичное «Я заеду за тобой. Домой или в студию?» Она смотрела на его сообщение, пытаясь извлечь из него хоть какой-то смысл. В их знакомстве не было логики, в его приглашении на ужин не было нужды. Она не сделала ровным счётом ничего особенного, просто обманула своего любимого, пошла наперекор его указаниям. И какая глупость думать сейчас, что в их бессловесном общении было что-то особое, намекающее на интимность. И всё же: день за днем смотреть на него, на его спину, отмечать, во что он был одет на этот раз, поднести пепельницу вместо того, чтобы сказать «у нас не курят», когда в какой-то из дней (шёл дождь, она прекрасно это помнит) он достал сигарету; он улыбался ей каждый раз, когда входил в студию; она ловила на себе недовольные взгляды Андрюши (какого хуя он сюда приходит. скажи ему, что это не музей. — скажи ему сам, если он так тебе мешает). Он не был посторонним, он был далеким другом, которого она так и не успела обрести.
Последние дни были безумством. Измена гложила её — как она может лежать в этой постели после того, что она сделала, после этого предательства. Боже, каким он был нежным. И брутальным. Самоуверенным. Нежным. Безразличным. Нет, нежным. Она засмеялась, вспомнив ту дерзость, с которой пригласила его в квартиру. Она была слишком пьяна в тот вечер, слишком разочарована и счастлива.
В день отъезда Андрей всё никак не уходил на работу, возился в компьютере, не замечая её нервозность. Он должен был приехать через час, она с ужасом смотрела на часы и на своего суженого. «Ты можешь встретить меня у входа в метро?» Конечно. Он даже не спросил, почему. У нее болел живот и дрожали руки. Он забросил её сумку в багажник, машина сорвалась с места. Ни слова по дороге в аэропорт, только дым сигарет, его ровное дыхание и бешеный стук её сердца.
Регистрация, они летят первым классом, от Андрея — ни одного сообщения, «Бон вояж» от сотрудника авиалинии. Она замешкалась, он остановился, смотрел на неё пытливым взглядом, выискивал что-то своё, о чём не хочет говорить. Наконец он протянул ей её посадочный талон. «Если ты вдруг передумаешь. Посадка через полтора часа». Безразличие задело в очередной раз. Она словно пешка в чужой партии в шахматы. Бросить всё, вернуться к Андрюше, такому родному, любимому, вымолить его прощение, снова стать кроткой, покорной. Он шел в сторону контроля, между ними образовалась пропасть, она репетировала свое раскаяние. «Я хочу провести выходные в Вене именно с тобой, потому что хочу насладиться твоей дерзостью...» — в какой-то момент он развернулся, подошел к ней, нежно поправил упавшую на лоб прядь, говорил ей какие-то нежности. Да-да, она дерзкая. Она бросила старую жизнь и комфорт ради безумной идеи, она подняла студию, она была опорой, невидимой, незамеченной. Как она устала от обобщений со стороны Андрея, от его беззастенчивого пренебрежения. Она желанна, она хочет забыться в этой страсти, в этих объятиях, в этом безумстве.
«Я не могу поверить, что это всё происходит со мной». Стюардесса разносила шампанское, мимо их кресел проходили пассажиры эконом класса, на телефоне — ни одного сообщения от того, кто рисует звезды. «Где мы будем жить?» «В Ритце». Нервный смех — это точно сон.
Отдельные номера — я ничего не ожидаю от тебя, мне просто приятно, что ты здесь. Здесь, в этом городе, который он должен был подарить другой. Он украдет у неё право быть первой, кого он пустит в этот мир. Так же как это сделала она. София писала какие-то приятности, она скучала и считала часы до его возвращения. Он отвечал невпопад, смотрел на свой телефон в ожидании звонка от консьержа. «Если ты не против, мы можем поужинать вместе. В отеле или где-нибудь ещё. Я рад, что тебе понравились цветы. Да, Krug для тебя, конечно. Присоединиться? Только если ты действительно хочешь этого, а не потому, что ты чувствуешь себя обязанной».
— Это всё настолько странно, — она была немного пьяна, сидела на диване с ногами, её глаза горели. Он молчал. — О чём ты сейчас думаешь?
— Я не думаю, я слушаю тебя.
— Расскажи мне немного о себе.
— Это довольно скучная тема для разговора. Давай лучше ты — о чём мечтают девушки с высшим образованием, которые прожигают свою молодость на ресепшн в фотостудии?
— Откуда ты знаешь, что у меня есть высшее образование?
— То есть, ты не споришь с тем, что прожигаешь молодость?
Она помрачнела.
— Прости, я не хотел тебя обидеть.
— Можно вопрос?
— Конечно. Ты можешь задавать мне вопросы, не спрашивая на это разрешения.
— Ты можешь рассказать мне о том, как проходит творческий процесс создания произведения искусства?
— Я не совсем понимаю твой вопрос.
— Например, та фотография, которую ты мне показывал — о чём ты думал, как родилась идея, как проходил процесс планирования. С точки зрения фотографа и модели...
— Я не фотограф, — он перебил её.
— И всё же?
— Я не знаю, что тебе сказать. Я далек от среды, в которой ты вращаешься, поэтому мой ответ будет уровня дилетанта. Мы не планировали, не думали. Мы просто существовали, наслаждались молодостью и вседозволенностью, эпатажем и реакцией, которую вызывали эти снимки. Она могла разбудить меня с утра чашкой кофе, схватить фотоаппарат, потому что ей понравились лучи солнца на постельном белье, сделать один кадр и забыть о нем до тех пор, пока я не проявлял пленку. Мой ответ разочаровал тебя?
— Очень. Зачем Лера скопировала эту фотографию?
— Это вопрос не ко мне.
— У тебя должны быть какие-то догадки.
— Я не люблю догадки.
— Она такая худая на этих фото...
Он подошел к окну, встал к Вике спиной. Как скрыть свое волнение, как задать вопрос не выдав эмоций, как завуалировать дрожь в голосе безразличием?
— Она знает, что я приходил в студию?
— Нет, не думаю, — для Вики вопрос оказался рядовым, словно она ожидала его. — Я не видела её с тех пор, как она пришла на вечеринку.
— Андрей мог сказать ей?
— Вряд ли. Я не думаю, что они общаются.
— Почему?
— Потому что я проверяла его телефон. Были какие-то старые сообщения, когда они только планировали ремонт студии. Андрей не такой внимательный человек, чтобы выборочно подтирать какие-то сообщения для конспирации.
Ком в горле. Месть, конечно. Ничто иное, только месть. Никаких глубоких смыслов и завуалированных посланий. Она упивалась своей жестокостью, она до сих пор не простила его. Крест в Ирландии, чтобы напомнить о предательстве. Пародия на его лучшую работу — она завлекла его в студию не для того, чтобы похвастаться талантом Андрюши, а чтобы утереть ему нос своей постельной сценой. Она описала свою измену в подробностях, каждый её вздох, каждое его телодвижение. И сейчас она в очередной раз ткнула его носом в новую реалию: она спит с другими, она отдаётся...
Ему казалось, что он задыхается. Было слишком жарко, верхняя пуговица рубашки душила.
…Она отдается другому, она тратит его деньги на ремонт фотостудии третьесортного фотографа.
Шерман сел в кресло, закрыл глаза. Вика увлеченно рассказывала что-то, в этот раз про вечеринку. Про Лерину подружку, про владельца клуба. «У них явно что-то было. Очень странный треугольник. Иногда я не могла понять, кто с кем встречается...»
Засунуть бы ей кляп в рот. Вырвать с корнем язык. Зачем она рассказывает ему всё это?
Он извинился где-то в середине предложения и вернулся в свой номер, сославшись на ожидаемый телефонный звонок. Она пришла через час, зашла с ключом, который он ей дал на всякий случай, вздрогнула, когда увидела его сидящим в темноте. Она весела, она хочет продолжать этот вечер.
— Я наскучила тебе своей болтовней? Почему ты сидишь в темноте?
— У меня мигрень, — и в ту же секунду накатила головная боль.
— Кофе иногда помогает...
Он чувствовал её прикосновения — пальцы, губы.
«Я разочарую тебя».
Она не унималась, расстегивала его рубашку. «Ты хотел насладиться моей дерзостью, помнишь?»
В какой позе она делала это с Андреем? Он удовлетворил её? Какие мысли, какие непристойности были в её голове, когда она попросила его сфотографировать её?
Вика была сверху: он обхватил её за талию, повернул на спину и утонул в её объятиях, нарушая тишину глухим плачем.
Стук в дверь. Он открыл глаза — утро. Немецкая речь из гостиной. Запах кофе. Её пальцы в его волосах. «Я заказала завтрак в номер, надеюсь ты не против?»
Вчерашняя ночь напрочь стерта из памяти.
— но —
Очевидно, что Вика провела её в его номере, на ней была его рубашка и, кажется, она испытывала от этого огромное удовольствие.
— Как ты себя чувствуешь? На меня тоже иногда так накатывает...прям хоть стой, хоть падай. А потом так спокойно становится.
Она разлила кофе по чашкам. Сахар? Сливки? Нет, черный. Вика села рядом: снова её прикосновения.
— Ты говоришь по-немецки?
— Да, в школе учила. Я вообще очень люблю языки, жаль, что нет возможности практиковать. У тебя очень красивый немецкий — из того, что мне довелось услышать.
— Я австриец.
— Ой. Ничего себе. Ну тогда понятно. У тебя не очень австрийское имя, — добавила она после небольшой паузы.
Он хотел подняться и показать ей свой паспорт вместо ответа, но его сначала смутила собственная нагота, а потом — это неожиданное смущение.
— Отец посчитал, что Фердинанд Евгеньевич — не лучший вариант для Москвы.
Она засмеялась — да-да, это действительно комично. Это имя не может вызвать иной реакции.
— Но «Фердинанд Шерман» звучит великолепно.
— Габсбург, — улыбка сошла с её лица, она отставила кофе в сторону. Пауза затянулась, начала давить на них своим дискомфортом. Он сослался на несуществующие дела, ушёл на весь день из отеля, бесцельно бродил по знакомым улицам. Она была сослана в спа, где тут же забыла о всех странностях, которые сопровождали эту поездку.
Вечером они встретились в баре на крыше отеля. Вика щебетала, опять какие-то истории. Она выучила испанский с целью однажды посетить Буэнос Айрес. Она говорит по-английски, конечно. Но теперь её реалии — это Андрей и его фотостудия. Он снова почувствовал тошноту. Опять это мерзкое имя, эта самодовольная харя и его жалкий фотоаппарат. Опять её жестокость, её желание втоптать его в грязь. Ей нахуй не нужны его чувства и надежды. Какие надежды, о чём ты говоришь? А как, наверное, она хохотала, когда Даша рассказала об этой встрече в ресторане. Смотрите все, как убивается Шерман; он нашел китайскую пластмассовую подделку, он — человек с безупречным стилем — был пойман за руку с этой жалкой версией Леры. Вика читала его мысли: у тебя есть девушка?
— Есть.
— Как её зовут?
— София Плужник.
— Так официально. А она знает, что ты в Вене со мной?
— Она знает, что я в Вене, но не знает, что в компании другой девушки.
— Думаешь, она смогла бы простить измену?
— Без понятия. Но если тебе так любопытно, я могу спросить у неё, — Вика засмеялась. Похоже и его веселила эта бесшабашная идея. Он достал из кармана телефон, выбрал абонента, включил спикерфон. Но когда на другом конце женский голос сказал «зайка, как Вена?» её лицо исказила гримаса ужаса.
— Вена — как обычно.
— Я скучаю очень-очень. Мама хотела...
— Софи, я изменил тебе. Я переспал с другой девушкой.
Вика зажала рот рукой. Абонент молчал несколько секунд.
— Для чего ты мне это сказал сейчас?
— Я хочу быть честен с тобой.
— Честен? И измена — как апофеоз твоей честности?
— Прости меня. Я очень люблю тебя.
— Кто она? — Шерман перевел взгляд на Вику. Действительно: кто она?
— Ты её не знаешь.
— И на этом спасибо! — её тон резко переменился: она включила внутреннего психолога. — Когда ты возвращаешься?
— Во вторник.
— Поговорим при встрече. И я надеюсь, что у тебя хватит смелости на разговор с глазу на глаз, а не по телефону. Мне нужно идти.
— Похоже, что может, — Шерман обратился к Вике, когда в трубке послышался отбой.
— Зачем ты сейчас сделал это?
— Я ни разу не задавал ей этого вопроса. До встречи с тобой не было необходимости.
— Как можно быть таким жестоким?
— София — психолог. Она подходит к таким вопросам очень прагматично. Я думаю, что дома меня ждет не скандал, а сеанс терапии.
— Я очень надеюсь, что она не работает по специальности.
— Почему?
— Потому что только хуёвый, извиняюсь за выражение, психолог не заметит самого очевидного. Только зачем говорить о любви, когда не испытываешь её?
— Ты сделала эти выводы по трём предложениям из нашего диалога?
— Нет, по твоему взгляду. Таких жестоких глаз я ещё не видела.
— Я не эмоциональный человек.
— Верю — если речь заходит о нелюбимой женщине. А вот когда ты появлялся в студии твои глаза горели, — Вику больше не интересовала жестокость, не пугал его взгляд. Она не замечала его напряжения — она с удовольствием рассказывала о своих впечатлениях от его безмолвных визитов. — Иногда ты заходил и было видно, что ты силился не смотреть в её сторону, здоровался со мной, расспрашивал меня нарочито долго о том, как мои дела...
Потому что хотел оттянуть этот момент «встречи», хотел насладиться моментом томительного ожидания. В другие разы заходил не здороваясь, не обращая внимания на присутствующих, впивался глазами в её портрет...
Вика продолжала делиться впечатлениями. Телефон разрывался от проклятий Софи. Он наслаждался выходными и мечтал о кокаине, знал, что обойдется алкоголем и прекрасными объятиями этой жгучей и проницательной брюнетки. Она списывает всё на странные забавы австрийца с благородным именем, излишком свободного времени и денег. Возможно, она не говорит очевидного из вежливости. В конце концов, кому какое дело до чувств.
Они заканчивают разговор в его постели. «Может стоит сдать второй номер? Никогда не думала, что измена может принести такое удовлетворение — во всех смыслах». Ужин на крыше с видом на собор. Она наслаждается вином, рассматривает площадь. «Интересно, кто живёт там», — её тонкий пальчик тыкает в сторону угловой квартиры. «Я» — шепчет он, целуя её шею. Она заливается смехом.
Они заканчивают ночь в его постели.