a.f.h.s. + r.l.m.b.
Первым австрийским императором дома Габсбургов был Рудольф I.
Последним - Карл I.
В 1919 году, после окончания войны, монархия была свергнута, а дворянство объявлено вне закона. Королевская семья потеряла значительную часть своих земель и титулы, остальные дворяне - только титулы. Закон, действующий по сей день, больнее всего ударил по самолюбию мелких дворян, для которых недавно и/или внезапно обретенный статус был бесценным предметом гордости. Для остальных noble families фактически ничего не изменилось: ни стиль жизни, ни круг общения, ни чувство собственного достоинства, ни положение в обществе.
Этот закон не тронул и Франца Леопольда, который, несмотря на бесполезность занятия, проводил незначительную часть свободного времени в архивах, пытаясь прояснить свою родословную. Путаница имела место быть в 16 веке во время распада Священной Римской Империи: ввиду ли политической нестабильности или из-за клановых неурядиц, предполагаемая связь между предками Франца и королевской линией обрывалась в 1569 году.
F. L. H. гордился своей звучной фамилией и документированной семейной историей; подтверждение родства было делом чести -- не больше, поэтому дальше домашних разговоров его исследования не заходили. В родстве у педантичного австрийца были дипломаты, военные и филантропы, сам же Франц пошел по стопам отца и деда, возглавив семейное дело: инвестиционный фонд. В 36 он женился на немке с русскими корнями; через три года у них родился едиственный ребенок – дочь Марьяна. Попытки произвести на свет наследника не обвенчались успехом, поэтому когда результатом неугодного главе семейства брака Марьяны и русского эмигре стало рождение внука, жизнь Франца изменилась в корне. Старик взял мальчика под свою опеку, воспитывая его в лучших традициях старого света, намереваясь, в конечном итоге, передать семейное дело именно ему. Первые шесть лет маленький Alexander провел в Европе: окруженный гувернантками и учителями, он не сомневался, что мир помещается в его детскую ладошку. В пять лет он уверенно держался верхом на лошади, говорил ислючительно по-немецки, иногда, с позволения любимого дедушки, переходил на английский; проводил летние каникулы в загородном поместье, мечтал стать врачом и исследователем, позже - капитаном корабля и пожарником. Идиллия продолжалась шесть лет: когда Франц скончался от сердечного приступа, сын был «вывезен» отцом в Россию, и к линии Габсбургов он больше отношения не имел.
Когда он проснулся, осознание действительности пришло не сразу. Окружающие предметы вызывали слабые ассоциации: прямоугольное окно с покатыми краями и кресло – машина. Самолет. Головная боль – похмелье. Результат продолжительной бессонницы. Глухой гул – концидионер. Шум двигателя. Машина. Самолет. Он летит в Вену. Но похороны уже прошли: значит не в Вену. Возможно, что из Вены. Он на автомате засунул руку во внутренний карман спортивного пиджака и нащупал тонкий конверт. Несколько секунд водил пальцами по бархатистой поверхности, достал адресованную ему корреспондецию: он летит в Лондон.
Сосед, шумевший во время посадки, что, он помнит, ужасно взбесило его и держало в напряжении в течение минут десяти – все эти шуршания и перекладывание вещей из дорожной сумки на столик и обратно мешали сконцентрироваться на засыпании – сидел рядом и смотрел, не моргая, перед собой, в спинку впереди стоящего кресла. Саша оглянулся – салон первого класса был практически пуст: в крайнем правом углу спала женщина, в конце ряда читал газету индус. Ему вмиг сделалось неуютно от такого напирательства: несмотря на приличное расстояние между их креслами, близость назойливого и странного соседа была неприятной. Саша бормотал про себя озлобленные фразы о том, что в самолете полно свободных мест и что спокойно можно было занять любое из них, что не обязательно садиться на то кресло, которое указано на билете; в конце концов, он первый занял свое место и этот мужик – он бросил на соседа беглый взгляд – этот юноша – какое противное слово – этот молодой человек – какой эпитет! – этот придурок мог сесть куда угодно, когда увидел, что посадка завершена, а салон абсолютно пуст.
Порыв озлобленности был приостановлен ощущением сухости в горле. Саша вызвал стюардессу и попросил стакан воды. «А мне – еще бокал шампанского и «эрл грей» с долькой лимона» - вмешался сосед. Его речь – он говорил по-английски – была мягкой, даже нежной, до невозможности правильной и заметно старомодной. При этом, он не был похож на стандартного англичанина. Во всяком случае, он не обладал типичной лошадиной внешностью. Когда принесли шампанское и чай с лимоном, раздражающий субъект поднес бокал к носу, несколько раз втянул ноздрями аромат, и, вероятно довольный унюханным, сделал глоток.
Саша отвернулся к иллюминатору: они летели над облаками. Белыми, пушистыми, похожими на горы кокаина. Кокаин – ненависть – трагедия – я – яблоко – остервенение – ее визит в Москву: логическая цепочка оборвалась, его обдало волной холодного пота. Он попытался отвлечься, подумать о том, как у него все будет убер-пиздато в новой жизни: он даже вообразил, как, выйдя из аэропорта, прикринет «cab», сядет в такси и с деловитостью произнесет «Ritz»; он даже позвонит по дороге Артуру, чтобы пожаловаться на лондонские пробки и несуразность левостороннего движения, а заодно напомнить, что в Оксфорд он поедет только в августе. Он пытался представить себе дорогу в отель, затылок водителя, пытался почувствовать аромат салона автомобиля, но мысли с чертовской скоростью неслись в другую сторону: гулкий голос священника, читающего молитву над ее гробом.
Он схватил стакан, с жадностью выпил оставшуюся воду, но не почувствовал облегчения; хотелось резкости, градусов, но градусы напоминали об оставленной жизни, а ему нужно было изменить все, чтобы хоть как-то забыть о случившемся.
Милая стюардесса пробежала мимо с выпученными глазами. В эконом классе плакал маленький ребенок. Возня и шум, доносящиеся из ниоткуда, действовали на нервы: он хотел зарыться с головой под одеяло и забыть, забыть, забыть. Как перечеркнуть последние месяцы жизни, как исправить свои ошибки? От этих мыслей, от этих постоянных напоминаний у него опять начала кружиться голова, его знобило, он в третий раз проверил содержимое внутреннего кармана - все на месте: паспорт, портмоне, конверт. Конверт, конверт - Лондон и новая жизнь. Он вытянул его, воровато достал и развернул сложенный втрое лист: глаза впились в волшебные строки: Dear Mr. [...], I am pleased to tell you...
Он несколько раз перечитал письмо, испытывая стыд за то, что оно адресовано именно ему, что оно получено именно сейчас, ненавидя себя за все то, что предшествовало этому моменту, и опять погружаясь в бесконечное повторение одного и того же...
- Мои поздравления, - раздалось над ухом.
Саша повернул голову: сосед смотрел на него в упор и улыбался. Его взгляд был прозрачным, казалось, что англичанин смотрел сквозь него. Саша смутился, поспешно убрал письмо обратно в карман и буркнул в ответ краткое "спасибо".
Лондон встретил его сырым, промозглым воздухом; приятная свежесть раннего вечера была смыта дождем, отвратительными лужами; затянутое серыми тучами небо возбуждало в душе беспокойство. Ему не терпелось скорее оказаться в отеле, закутаться в толстый махровый халат, заказать ужин -- хотя бутылка виски подходила под настроение намного больше -- включить BBC и уснуть под монотонные монологи дикторов.
Он рассматривал прохаживающегося по тротуару полицейского, думал о том, как стряхнуть с себя накатившуюся хандру, когда воздух рассек чрезмерно звонкий и веселый, совершенно не соответствующий погоде и общему настроению голос: Shall we share a cab ride? Are you going to the center?
Саша обернулся, чтобы убедиться: перед ним стоял юноша с самолета. Веселый взгляд англичанина контрастировал с рассеянно-беглым взглядом случайного попутчика, его черные глаза ухватили точку на лице Саши и смотрели на нее назойливо, не двигаясь и, казалось, не мигая.
“Это сэкономит нам половину таксы”, - продолжил иностранец улыбаясь, немного игриво и капризно, словно пытался уговорить Сашу совершить какую-то проказу.
Саша поддался: он сказал едва слышное “Конечно”, стесняясь своего английского, стараясь понять, зачем человеку, летящему первым классом, экономить на такси, и стараясь скрыть волнение. В машине англичанин назвал адрес (название улицы не вызвало никаких ассоциаций) и с выжиданием взглянул на своего нового друга (он смотрел на Шермана так, словно тот уже превратился в его собственность). “Ритц”, - устало отрапортовал Шерман.
- А, Ритц…Прекрасный выбор. Предсказуемый, но, в общем, хороший.
Нотки энтузиазма в голосе лондонца раздражали; Саша жалел, что поддался на предложение ехать вместе, в памяти всплыло негодование, которое он испытывал на протяжении всего полета, но несмотря на взрыв негатива, любопытство настаивало на удовлетворении.
- Почему предсказуемый?
- Ритц – ловушка для туристов. Отель хороший, не пойми меня неправильно, сервис там отличный, - его речь казалась заученной, словно он заранее приготовил ответ на вполне ожидаемый вопрос, - But…it can never be bigger than its name.
Саша не сдержался: посмотрел на умника с неприязнью. Этот франт явно не страдал от переизбытка самовлюбленности и наивности: он не сомневался в своей правоте и не замечал враждебности, исходящей от московского мальчика.
- И что же будет лучшим вариантом? – он намеревался задать этот вопрос как можно более развязно, даже по-хамски, чтобы лондонец смутился от исходящего сарказма, но слова прозвучали нейтрально.
- В Беркли чудесный сьют; он будет больше в твоем стиле, - ответил англичанин почти мечтательно и, за исключением сдержанного прощания, не произнес больше ни слова.
Через неделю от лондонца пришло приглашение на бенефис в Британский музей. К приглашению была приложена записка, написанная перьевой ручкой на плотной бумаге цвета слоновой кости:
“Если твое расписание позволит, встретимся в семь у входа.
Дресс код – black tie.
Надеюсь, что Беркли не разочаровал.
- R. L. M. B.”
Был вечер, небо было затянуто нежно-розовыми облаками, прохладный воздух ласкал лицо, балкон сьюта дарил ощущение приватности. Записка вызвала двоякие чувства: его тянуло к этому странному незнакомцу, его раздражал собственный интерес и тяга к постороннему, его мучал внутренний конфликт любопытства и неприязни, его бесило решение переехать из Ритца в Беркли через неделю, его еще более бесило признание правоты лондонца: новый отель действительно был исключительным; в то же время его утомила скука, вызванная практически безвылазным пребыванием в четырех стенах, его пугало одиночество и появившееся недавно пристрастие к снотворному. После долгих раздумий желание завести друга -- знакомство -- одержало победу, и в назначенный день и час Шерман, облаченный в новый костюм, поднимался по лестнице музея, имея при себе бумажник, чековую книжку и немного энтузиазма.
- Рад тебя видеть, - лондонец протянул руку.
- Добрый вечер, - он чувствовал себя неловко, - Я принес чековую книжку.
- Это очень мило с твоей стороны, спасибо. Но сегодня ты – мой гость. Пройдем вовнутрь?
- Да, да…
- Что ты пьешь?
- Umm…не знаю. Вино?
- Как насчет шампанского? Отпраздновать наше знакомство, - лондонец исчез в толпе прибывающих гостей и вернулся через несколько минут с двумя бокалами.
Аромат вина пленил. Сколько он уже не пил – месяц, два? С того дня, как он проснулся в реанимации после отравления (как его кондицию было принято называть в его присутствии, а по сути после длительного загула, состоящего из крепительных и наркотиков) после того, как Марьяна, как М-Марьяна, как она, после того, как, после того, как Марьяна, как она...
- Что-то не так с вином? – вмешался в его мысли лондонец?
- С вином? Нет…нет…Просто…дело в том, что я не пил ничего уже два месяца…Это странно, просто…необычно, - он затерялся в словах.
- Должно быть очень интересная история, - в его глазах блеснул демонический огонек; он поднял бокал, - За знакомство. И долгожданную встречу.
Несколько минут они молча рассматривали гостей.
- Практически все в фраках, - Саша первый нарушил тишину.
- Угу. Типичный дресс код таких сборищ.
- А ты…ты в костюме…
- Да. Я уже поймал два неодобрительных взгляда, а ты?
- Не знаю. Почему ты не во фраке?
- Не хотел, чтобы ты чувствовал себя не в своей тарелке, - лондонец хитро улыбнулся и добавил, - У тебя ведь нет фрака?
- Нет.
- К тому же мне доставляет удовольствие этот моветон. Это так раздражает старух! Видишь вон ту в красной шляпе со страусиновыми перьями? Она просто с ума сходит от того, что нас впустили в нашем отвратительном одеянии.
Саша слушал своего нового друга с нескрываемым удивлением: откуда взялся этот человек? Он хотел смеяться, совершать глупости, пить шампанское, ехать быстро-быстро по ночным улицам, не имея пункта назначения, говорить только по-английски, мечтать, быть счастливым, перенимать манеры этого молодого иностранца; время шло, вечер раздухаривал и его желания становились более дерзкими: он хотел быть лучшим другом этого харизматичного весельчака, он хотел показать ему Вену, он хотел рассказать о всех своих секретах, о своих демонах, хотел чтобы этот день никогда не заканчивался…
Они практически вывалились из дверей музея; опьяненные до безобразия, заведенные неодобрительными взглядами разъезжающихся гостей, поддерживая друг друга на лестнице, они вошли в новый день лучшими друзьями.
На какой-то безымянной улице лондонец остановился, посмотрел в упор на Сашу, попытался состроить серьезное лицо.
- Нам нужно кое-что разъяснить прямо сейчас, - его язык заплетался, собственная речь смешила его, и этот смех – звонкий и заразительный – передавался его компаньону.
- Моя голова не выдержит серьезностей сейчас.
- Но это важно…ты увидишь…
- Только возьмем потом такси, ладно?
- И уберемся из этого скучного города, в котором все ложатся спать в 3 ночи. В три ночи, - закричал он на всю улицу, сотрясая в воздухе кулак.
- Тише, еще вызовут полицию.
- Ты прав, нам нужно беспокоиться о своей репутации.
Он начал смеяться, напрочь забыл о том, что собирался поведать что-то очень важное, потом задумался, как будто протрезвел и серьезно посмотрел на Сашу.
- Меня зовут, - произнес он на чистом русском, - Roman Lawrence Maximilian Brasenmauer.
Его лицо осунулось, улыбка исчезла, и из веселого молодого человека он превратился в обиженного ребенка.
- Но оно мне не нравится. Слишком…дурацкое. Называй меня как-нибудь проще, ладно? – он снова перешел на английский.
- Как? – Саша был смущен и поражен неожиданным возвращением в русскую среду. Он почти уже начал ненавидеть свое новое знакомство; прежняя романтика, обеспеченная иностранностью англичанина, была стерта грубостью и пошлостью его имени и принадлежностью к покинутой недавно стране.
- Придумал?
- Что?
- Как ты будешь называть меня.
Роман облокотился о дерево, засунул руки в карманы брюк. Он смотрел на Сашу без улыбки, но по-доброму, терпеливо, словно играл в какую-то детскую игру; ему невозможно было противостоять, к этому человеку невозможно было испытывать отвращение; на мгновение вернулись испытанные в музее желания, но ночь отсчитывала минуты иначе, превращала прежнюю легкость опъянения в тяжелую усталость, наливала тело свинцом, его начало подташнивать -- больше из-за ассоциаций состояния в действительности с закончившимся совсем недавно периодом полной моральной и физической деградации. Ему захотелось лечь на землю – еще лучше: зарыться на шесть футов – и спать-спать-спать. Он лишился сил, он обезоружен собственной податливостью.
- Какая разница, как я буду называть тебя? – он сел на ступеньки, ведущие к безликому таунхаузу.
- Действительно…What’s in a name? That which we call a rose by any other word would smell as sweet… – Роман улыбнулся самому себе и сделал несколько шагов в сторону проезжей части, высматривая кэб.
Эти строки вернули его в совершенно другое прошлое – забытое, отнятое у него по чьей-то прихоти; он стыдливо подумал о себе в контексте космополита, на мгновение представил, каким бы вырос, если бы не пришлось уезжать из Вены, -- стал бы он похожим на этого странного молодого англичанина? -- впервые почувствовал что-то вроде жалости по отношению к самому себе, желание сделать этот экстраординарный шаг, переступить через собственный стыд, вызванный прежним образом жизни, сделаться таким, каким был, от чего так старательно уходил всю сознательную жизнь: скучным. Скучным ли? Да-да, именно скучным – в глазах тех людей, которым отдал предпочтение…
- Romeo? – негромко произнес он, сгорая от стыда.
- Romeo? – лондонец обернулся, на его лице застыло удивление, - Боже, это так…мне нравится, мне очень нравится. Никто не называл меня так. Ты будешь единственным, кто будет знать это обращение. А ты?
- Что я?
- Как мне называть тебя…друг?
- Меня зовут, - он осекся на секунду, осознавая, что впервые за почти двадцать лет произнесет это вслух:
My name is Alexander Ferdinand Habsburg Sherman.