003

vocabulary for beginners

ОДИНОКИЙ, -ая, -ое; -нок, -а, -о.

Находящийся, пребывающий где-л. отдельно от других.

Не имеющий семьи, родственников, близких.

Не имеющий друзей, знакомых.

Имеющий мало общего с окружающими, чуждый им, далёкий от них.

Проходящий, протекающий без других (людей), в одиночестве.

you

now…

ОДИНОЧЕСТВО, -а; ср.

Состояние одинокого человека.

Твое состояние – когда ты возвращаешься домой, в свою пустую квартиру, где все до сих пор напоминает о ней. Когда ты, заперев входную дверь, ставишь на пол свой портфель, снимаешь очки, устало потираешь переносицу, смотришь на осунувшееся лицо, на короткую стрижку, к которой до сих пор не можешь привыкнуть. Когда ты складываешь дужки очков одна на другую, аккуратно кладешь их на полку, в очередной раз ловишь себя на мысли о том, как бы она отреагировала на появившуюся недавно необходимость носить их, о том, как Алена сквозь слезы делала тебе комплимент: да, они очень-очень тебе идут; о том, что тебя подвели собственные глаза -- или что ты подвел их. Когда ты заходишь на пустую кухню, смотришь на запыленные предметы, до которых не дотрагивались месяцами, думаешь сварить кофе, но продолжаешь сидеть, вспоминая, как она плакала, когда думала, что сломала кофеварку; она всегда плакала, а потом все переменилось – в одну секунду. Когда ты чувствуешь себя чужим в собственном доме, когда не можешь найти себе место в городе, где этих мест – миллион, когда ты хочешь проснуться с улыбкой на лице, но в итоге, даже напичкав себя снотворным, не можешь уснуть. Когда ты ищешь ее лицо – везде. Когда ловишь аромат ее духов в толпе и спотыкаешься на ровном месте, когда дотрагиваешься до шероховатой поверхности бумаги, на которой ровным почерком изображены ее мысли и эмоции – и их отсутствие.

Одиночество – это когда тебя контролирует непонятно откуда взявшееся волнение, бездна, поглощающая тебя изнутри. Когда ты судорожно вспоминаешь, что ел весь день – может сливки в кофе были несвежими? Когда ты убежаешь себя в том, что это просто отравление, только ты никогда не добавляешь сливки в кофе – она, она так делала.

Одиночество – это когда ты забираешься с головой под одеяло,чтобы избавиться от озноба, когда повторяешь раз за разом: это просто девочка, ничего больше: просто затянувшиеся отношения.

Когда тебе плохо, и ты изо всех сил пытаешься понять, как называется это чувство. Ты никогда не испытывал его прежде, но оно выворачивает наизнанку, раздирает изнутри.

Она – ушла. Разлюбила – почему, как это возможно? Куда она ушла? Почему она?

Одиночество – это когда ты берешь телефон и набираешь ее номер

ошибаясь на одну цифру – нарочно

а потом вслушиваешься в протяжные гудки, даешь отбой...Это когда у тебя наконец входит в привычку говорить о ней в прошедшем времени, когда ты перестаешь ждать ее вечерами. Когда вся кровать пропахла ей, ты хватаешь подушку, утыкаешься в нее носом; это очередной наркотик, к которому ты пристрастился: сначала ломка, потом...потом...бесконечная ночь, жизнь. Когда называешь себя тряпкой, заставляешь взять себя в руки, даже уезжаешь из Москвы, чтобы развеяться, но в конечном итоге тупо напиваешься – впервые за месяцы – запираешься в своем просторном убежище с видом на венский собор, но и там чувствуешь себя сдавленным гробу.

Когда лечишь депрессию сигаретами и бессонными ночами. Когда стоишь рядом с ней в лифте и слышишь утвердительные ответы на самые страшные вопросы, когда сидишь напротив чьего-то дома в Париже, пытаясь понять, как вообще ты туда попал, когда читаешь оставленную на прощание запись в книге, когда улыбаешься в шумной компании, когда натыкаешься на случайный предмет ее туалета, завалившийся в спальне, когда смотришь на застывший кадр, на котором запечатлена ее новая жизнь, и которым она отдает тебе дань, тебе и вашему прошлому, когда ты достаешь из бумажного пакета затерянный подарок, который так и не открыл, когда вспоминаешь вкус крови, когда в поисках ответа теряешься в сингапуре, когда чувствуешь отчужденность рядом с дорогим человеком, когда на тебя смотрит молчаливая француженка, сжимающая двумя пальцами Gitanes, когда ты слышишь грохот захлопывающейся двери и видишь удаляющуюся фигуру, когда тебе хочется рвануться за ней, но вместо этого ты сидишь без движения, сжимая в руках руль, когда ты пытаешься вспомнить ее лицо и тебя подводит память, когда ты надеешься сдохнуть – и продолжаешь жить.

Это когда ты сходишь с ума, когда мутнеет рассудок, когда все вокруг лишается логики, когда ты стараешься убедить себя, что таких чувств не бывает в природе, когда тебя охватывает ужас от осознания, что никогда в жизни не будет больше ее преданных глаз, не будет улыбки, предназначенной только для тебя, не будет рук, которые так нежно касались тебя, отпуская все твои грехи. Ты пытаешься убежать – в никуда – из этого города, страны, с этой планеты, из этой жизни, решаешь, что все можно изменить и что ничего невозможно изменить. Ты понимаешь, что это убъет тебя, а сердце вырывается из груди с мясом, словно его вырезали ложкой с тупыми краями.

Одиночество – это голые стены, давящие на тебя, словно свинец. Это дождь и гроза, которые ты не переносишь, потому что она так сильно их любила. Это знакомые мелодии и обрывки фраз, ее губы, задумчивость, первый поцелуй, боль, которую ты причинял ей, унижение, через которое заставлял пройти, насилие, которому подверг...

Это агония и беспокойство, desire to go away somewhere, together, if possible, only it’s not possible, nothing is possible anymore, “nothing” is your best friend now, your only friend. You’d give anything to take it all back, but the end…the end was inevitable, wasn’t it, caro mio?

Это завистливые взгляды, которыми ты окидываешь женщин в преддверие Рождества, они невменяемы, они погружены в заботы, им еще надо купить тысячу подарков своим малышам, они пробегают мимо, задевают тебя локтем, забывают принести извинения, ты заходишь в магазин, замираешь рядом с прилавком, воровато наблюдая за некрасивой, но очень счастливой девицей, которая ждет, пока продавец завернет купленный ею мужской шарф, это рождественская ярмарка в центре города, которую ты мечтал ей показать, это горячий глинтвейн из красных бокалов, это немые фильмы, особый сорт кофе, забота друга, которого ты когда-то сравнял с землей своими словами, красная лента, давно потерявшая свой цвет, обоюдное молчание в трубку: ты хочешь произнести ее имя, но вместо этого говоришь «я вас слушаю», а когда слышишь ее голос – обрывок ее рыданий – твое сердце разрывается от боли. Это желтый конверт с фотографией, всплывший тогда, когда ты почти сумел забыть ее, это укоряющий взгляд преданной подружки, который ты и только ты замечаешь через зал ресторана, это телефонный звонок из ниоткуда, который едва удерживает тебя от непоправимой ошибки – очередной твоей непоправимой ошибки, это совпадения, постоянные совпадения, это несобранная кокетка, двусмысленная записка, чей-то добрый совет, уставшая от жизни секретарша, нерадивый разносчик газет...все, кто были виноваты в том, что вы постоянно разминались, кто был причиной ваших вечных полурасставаний и недосвиданий, это сама судьба, играющая с вами в игру, правила которой были известны только ей, игра, в которой ваши встречи преодолевали часы и километры, а разлуки были продиктованы одним лишь мгновением.

Одиночество – это...

Четыре стены и окно. Кровать. Белое постельное белье.

Четыре стены и окно. Кровать. Четыре стены. Медсестра носит белую форму, белую, как постельное белье. С утра она сливается со стенами, с кроватью. С утра она – затянутая пеленой фигура, дымка, белое облако с нежно-розовым пятном – губами. Они двигаются в разные стороны, вверх и вниз, из них доносятся едва различимые слова, вопросы о самочувствии, какие-то формальности, о которых она ежедневно, ежечасно отчитывается в своих блокнотиках, помечая крестиками какие-то квадратики, заполняя ровным почерком дневник его пребывания в этом омерзительном колодце, в котором мысли о спасении столь же невнятны, сколь и планы на ближайшее будущее.

Иногда идет дождь. Иногда за окном льется вода – будто кто-то принимает душ. Он боится открывать глаза; откроешь – упрешься взглядом в закрытую дверь ванной, начнешь думать, что шум доносится оттуда, что под шумом этой воды стоит, двигается тело; потом разом грянет тишина, нарушаемая лишь легким движением бархатного, разогретого радиатором полотенца. У него мигрень, он вызывает медсестру, в комнату заплывает облако, белое, чудесное облако, совершенно не такое, какое сейчас создает банную акустику за окном, розовое пятно растягивается в улыбку, он жалуется на голову, она смотрит в карту, качается из стороны в сторону – он превышает норму. Если только этот шум умоклнет – все пройдет. Он затыкает уши ватой, прячется с головой под одеялом, пытается заснуть в духоте созданного гроба, но дождь, дождь, он слишком настойчиво повторяет свою бездушную симфонию: шшшш, шшшш, шшшш, шшшш. Шшшш, шшшш, шшшш, шепчет кто-то на ушко, нежно-нежно, пытаясь не встревожить его, шшшш, тихо-тихо, чтобы никто больше не услышал эти сладости, эти едва слышные мотивы любви, шшшш, на левой стороне переносицы выступает влага, одна маленькая капелька; она медленно скатывается, щекочит лицо, огибает нос и исчезает на поверхности наволочки. За ней появляется вторая, потом третья, потом четвертая, и шшшш продолжается уже под одеялом; только его шшшш звучит иначе: икхк-аааа, кххк-аааа, трттт-аааа; он содрогается, кожа покрывается мурашками, он чувствует присутствие: в комнате она, эта медсестричка с вороватым взглядом. Протягивает ему что-то, передает из своей сухой ладошки в его мокрую, выбегает, потупив взгляд, а он, не замедляя, запрокидывает голову назад, отправляет подарок в глотку. Через несколько мгновений шшшш становится беззвучным, дыхание – ровным, будущее – беспросветным.