the day the earth stood still
Пора приводить жизнь в порядок: он в тупике, он в отчаянии, он запутался.
В тот вечер он загадал: если что-нибудь случится, если ему будет дан знак, то он приложит все силы для того, чтобы закончить эти жуткие отношения и стать нормальным человеком. Он клянется всем – между первым бокалом виски и третьим – он клянется всем, что у него есть, что он повернет свою жизнь на 180 градусов – если только ему будет дан знак.
Но вместо этого Света попала в аварию. Сбила человека. Сбила девушку...
Кто говорил, что у бога нет чувства юмора?
«Влад налил себе кофе, сделал несколько глотков, улыбнулся чему-то своему.
Он наконец перевел взгляд на Леру, смотрел долго и пристально, не выдавая эмоций, заставляя ее щетиниться в ответ на эту тишину.
- Когда вы поженились?
- Мы только обвенчались.
- По сути одно и то же.
- Почти.
- Где?
- В Швейцарии.
- Наверное, она была очень красива в подвенечном платье.
- Да, очень. Элла постаралась при выборе.
- ...Элла...была...подругой невесты?
- Нет. На венчании не было гостей. Никого не было, кроме нас двоих.
- Вообще?
- Вообще.
- Почему так?
- Есть причины.
- А смысл?
- Смысл? Мне не нужен был смысл, мне нужна была она.
- Я всегда думала, что Алена хотела большую свадьбу.
- Она до сих пор этого хочет.
- Что же вам мешает это устроить?
- Дело в том, что я хотел пригласить на свадьбу своего лучшего друга, а она – свою лучшую подругу – как пару.
- ...Боюсь, что вы поставили себе невыполнимую цель.
- Почему?
- Ты прекрасно знаешь, почему.
- Я устал от всего этого, Лер. Я просто вымотан.
- Возьми отпуск, если устал.
- Я как раз собирался.
- Сидел на чемоданах, а потом вдруг решил встретиться со мной!
- Так и было.
- Поразительно!
- Ага, особенно когда приходится менять планы в три ночи в день отлета.
- Наверное, на это были причины.
- Наверное. Тебя интересуют какие?
- Нет.
- Почему?
- Чего ты добиваешься, Влад?
- Эмоциональности – от тебя.
- Зачем?
- Потому что я не верю всему этому, не верю, что ты такая бесчувственная, не ощущающая ни радости, ни боли.
- Да, мне было очень больно, я не буду этого скрывать.
- Я знаю.
- Что ты знаешь?
- Что тебе было очень больно.
- Поздравляю! Ты уличил меня в человечности. Это все?
- Хочешь вина?
- Зачем?
- Чтобы расслабиться.
- Мне и так хорошо.
- Об тебя ножи можно точить.
Она прифыркнула и отвернулась.
- Можно я? – спросил он через несколько минут.
- Можно, - устало разрешила она.
- Ты даже не знаешь, что...
- Мне все равно.
- Что случилось с тобой?
- Я тоже устала.
- От чего?
- От нашей с тобой встречи.
Он поднялся, подошел к ней, протянул руку.
- Что? – она вдруг почувствовала себя найденной, прижатой к стене этим жестом.
Он не отвечал: терпеливо дожидался, когда она перестанет капризничать и встанет со стула. Ей потребовалась минута, чтобы повиноваться.
- Ну?
Он улыбался, молчал, не двигался, а потом заключил ее в объятия.
- Если бы ты только знала, как сильно я скучал.
Вмиг она почувствовала себя слабой, прежней, той, какой была в прошлом, в той жизни, в которой еще существовали объятия и эмоции, в которой Влад был другом, а не просто именем, в которой она была такой юной, полной надежд и счастья.
- Я скучал, Лера, я очень скучал. Мне не хватало тебя. Если бы ты знала, как сильно мне не хватало тебя все это время, как мне было тяжело ощущать все...все...
- Перестань, - она попыталась избавиться от этих эмоциональных тисков, но он держал ее так крепко, что у нее не было никаких шансов. Он держал ее за талию, поддерживал голову – словно она маленький ребенок. Да, она маленький ребенок, она хочет орать во всю глотку, потому что у нее не осталось больше терпения на все это дерьмо, на эти случайные появления, неожиданные проявления эмоций и их отсутствие, на необходимость жить – каждый день – когда абсолютно нет сил, на невозможность сдохнуть, потому что на это сил нужно еще больше, а у нее не осталось энергии, она просто хочет лечь и закрыть глаза и забыть последние годы как кошмарный сон, она хочет стереть из памяти его грязные-грязные унизительные эпитеты, которыми он с такой щедростью нарек ее, она хочет забыть, что когда-то позволила ему абсолютно все, потому что он это все уничтожил, она не хочет знать ничего о его жизни, о том, чем он занимался после и вовремя, она не хочет слышать ни о двойниках, ни об авариях, ни, уж тем более, о благородстве. Земля уходила из-под ног, она проваливалась, летела в другое измерение, оказывалась в другом времени, в прошлом, в затертых воспоминаниях, в чужом теле. Ей восемнадцать, ей пятнадцать, ей восемь лет, ее изувечили словами и прикосновениями, ее тошнит, ее снова тошнит, постоянно, это состояние стало обыденным, от ее волос пахло хлоркой, ее губы были стиснуты, зажаты зубами до крови, ее тянуло рыдать, она еще сильнее сжимала челюсть, чувствуя его сердцебиение, поддаваясь своим воспоминаниям, уже не способная бороться с происходящим, не способная спорить, дерзить, затыкать уши.
Он наконец отпустил ее и сел на свой стул.
Она, измученная, дрожащими руками взяла кружку с остывшим чаем.
- Я помню тот день, когда это случилось, - к нему вернулась прежняя серьезность, - в тот день, когда вы расстались...он не пришел на работу. Он...вообще...довольно долго не ходил на работу. Я...не сразу заметил, не сразу понял, что что-то случилось, просто бывает, ты знаешь, бывает, что он может не прийти, у него, конечно, свои причины, но когда я понял, что прошла уже неделя, а он него никто ничего не слышал, его телефон не отвечал, твой тоже, я понял, что что-то не так, и поехал к нему. Он...»
Он помнит тот день. Он слишком хорошо запомнил тот день. И все, что ему предшествовало: мотание по Москве в поисках ее, отчаяние, осознание, что он допустил очередную ошибку, уверенность, что и в этот раз все можно разрешить, что достаточно будет подарить цветы, нет, он просто сводит ее на ужин, объяснит ей все, и она поймет. Она обязательно поймет. Он скажет ей, скажет ей, да, он скажет ей. Он объяснит ей все, несмотря на то, что ее последний взгляд был наполнен презрением и безразличием, несмотря на то, что ее телефон отключен, несмотря на то, что ее нет дома, что ее нет нигде в городе, что она пропала, что он не мог спать всю ночь, пытаясь сформулировать объяснение своему поведению. Он заходил к Зарзуру, он заезжал в фитнес клуб, он приехал к ней домой, провел несколько часов в пустой квартире, надеясь, что она вернется, надеясь, что они смогут обойтись без скандала.
Время таяло, уверенность сходила на нет: он скажет ей все, что она хочет услышать. Он будет ждать ее в гостиной; когда она вернется, он скажет ей все, приготовит ужин, нет, он просто объяснит, что у него были некие обязательства, что ничего не было, что он просто ошибся, что он не ожидал увидеть ее, что они...что у него не существует никого больше, что она единственная и плевать на то, как смотрится со стороны эта «деловая» встреча; да, да, он прошел мимо, но таковы правила игры, это очень важный клиент, и у нее такие правила игры, он не должен был, но...господи, где она? Где она в полночь, в час ночи? Где она, когда он возвращается домой, когда он заливает свою тревогу виски, пытаясь понять, почему ему так неспокойно, когда каждые 15 минут проверяет, включен ли его телефон, когда он пытается провести ночь за работой, потому что сон выходит тревожным, утомляющим. Где она, когда он едет в офис в восемь утра, когда он пытается позвонить в сотый раз только для того, чтобы убедиться: ее телефон до сих пор отключен.
Он скажет ей все, он признается во всем, он согласен абсолютно на все. Одно ее слово, одна ее попытка связаться и дать ему возможность вымолить прощение и он все объяснит – как прежде. Только сегодня не будет как прежде. Никогда больше не будет этого «прежде». И это единственное, в чем он был уверен.
Когда позвонил Зарзур – в полдень? Или раньше? Или позже? Он не помнит времени – он потерял ему счет сутки назад.
- Лера приходила.
- Слава богу, - он облегченно вздохнул. – Она еще там?
- Нет, она уже ушла.
- Куда?
- К Артуру.
- Что...
Собеседник молчал.
- Это абсолютно точно? – он попытался взять себя в руки: всему всегда есть логичное объяснение. Например: вчера вечером он попросил Зарзура позвонить ему, если Лера вдруг появится в баре, и поэтому Зарзур сейчас звонит.
- Да.
- Почему такая уверенность?
- Она сказала «поехали к тебе» – и они уехали.
- И ты это слышал сам?
- Я стоял рядом.
- Это все?
- Это все, что я услышал.
- Когда...
- Не так давно. Они взяли шампанское.
- Спасибо, это все.
Он повесил трубку. Какой-то бред.
Но абоненты не доступны: ни Арт, ни Лера.
Она играет в игру? Она мстит? Пожалуйста, он сделает так, как она хочет. Он бросит сейчас работу, поедет к Артуру, поднимется к нему, застанет их в нарочито неловкой ситуации, вспылит, она получит удовольствие от очевидности его ревности, они помирятся и уедут домой. Но как только он подъехал к его дому и увидел наспех припаркованный Hummer – одно колесо на тротуаре, три остальных на проезжей части – он почувствовал легкое головокружение. Несколько звонков в пустоту, безжалостная жара на улице, пересохшее горло... Он сел на бордюр, стал ждать, через два часа, когда онемели ноги, он начал ходить взад-вперед, наконец набрался смелости подойти к входной двери, потянуть на себя деревянную ручку: в лицо дало прохладой кондиционера, после палящего солнца электрический свет успокаивал воспаленные глаза. Он поднялся пешком, подошел к квартире, но не посмел нажать на звонок. Его начало мутить, паника то и дело накатывала волнами, состояние походило на процесс заваливания экзамена, который ты не можешь ни приостановить, ни изменить. Позвонить в дверь? Руки дрожали, руки были холодными и мокрыми несмотря на то, что он все еще изнывал от жары. Он вслушивался в тишину, ему чудились голоса и хохот, какие-то шорохи и – на секунду – протяжный стон. Бегом вниз по лестнице, переступая через две, три ступеньки за раз, подальше от этого кошмара, ему причудилось, этот звук был из его воспоминаний, он не мог его услышать, он не понимает больше ничего. Это просто недоразумение, это шутка, это ошибка, он все ей объяснит.
Бордюр, скупая тень растущего в саду дерева, раскаленная машина, палящее солнце, струйки пота, неровные удары сердца; шли часы – один, два, три? Полдня? Жизнь? Вечность?
Наконец появилась она: слегка пьяная, элегантная, уставшая, довольная. Сексуальная. Такая красивая, на высоких каблуках, которые ей так шли, в простом платье, которое делало ее неземной. Ее лицо было насмешливым, глаза – злыми. А речь...она изрыгала непристойности, обращалась к нему с ненавистью в голосе, а он повторял какие-то глупости, чувствуя, как кто-то пролез в него и со всей силы раздирал его внутренности когтями; ее слова душили, это состояние – это странное состояние походило на сон, он уговаривал себя остановиться, прийти в себя, перестать валять дурака, одуматься, в конце концов, но ее слова...эти пошлости, которые доставляли ей сейчас моральное удовлетворение. Это все – розыгрыш, это все издевательство, месть; она была с Артуром – да, они пили и придумывали, как изголиться над провинившимся щенком, они составили целый сценарий, которому она безупречно следовала, она, такая восхитительная, наслаждающаяся спадающей жарой, надвигающейся вечерней прохладой, прославляющая распутный образ жизни. Он хочет убедить ее в том, что она ошибается, что он не предавал ее, что он согласен на все – только прекрати эти жестокости, избавь его от этого складывающего пополам чувства, которое поселилось в нем прошлым утром.
Но когда из ее уст вылетело слово «марафон» - он понял, что это конец. Что это не игра. Что это не было шампанским и местью, это было началом другой жизни. Марафон. Марафон. Она наслаждалась его реакцией, его неспособностью придумать себе оправдание, соврать в очередной раз. Как давно она знала, как давно она начала ненавидеть его?
Марафон. Марафон. Марафон. Опять какие-то пошлости, слова о нелюбви. Марафон.
Он шел до подъезда на ватных ногах, пешком на этаж Арта; тот открыл дверь со словами «малыш», делая ситуацию более, чем очевидной. Вся квартира пропахла ей, ее запахом любви, ее телом, тем, как она пахла, когда он сжимал ее в своих объятиях.
Шея горела, пустая бутылка с элегантной розовой этикеткой небрежно валялась на полу. А в спальне, в спальне, куда он прошел едва волоча ноги, валялись ее трусики; значит когда она вышла, когда они разговаривали, все это время под ее платьем не было ровным счетом ничего, кроме, кроме... Он задыхался, с ужасом смотрел то на белье, то на использованные презервативы, которые живописно усеяли пол, на скомканную постель, которая больше чем любой другой предмет в квартире источал ее запах. Где-то из-под простыни проглядывал ее бюстгальтер, кокетливый, он видел только маленький кружевной хвостик, чернеющий на фоне блуда и разврата.
Арт был в гостиной: Саша налетел на него со словами «сука», с кулаком; удар пришелся на щеку, они завалились на диван, Артур дал сдачи, боль приняла облик, стала физической, кулаки описывали неровные круги, упирались в кожу, воздуха становилось все меньше, сил не было вообще. Он упал на спину, его завалили на спину, он чувствовал только жжение в глазах, спазмы в горле, Артур сидел сверху, бил его по лицу; когда раздался хруст и глотку залило кровью, Арт устало завалился на бок, давая Саше возможность подняться.
Он доплелся до входной двери, окружающие предметы были затянуты розоватой дымкой, его мутило от вкуса крови, от боли, от этого странного чувства, от этого чувства, от этого странного состояния, с которым он не умел бороться. Пришлось присесть на холодную лестницу – голова начала кружиться с такой силой, что он рисковал пролететь все девять ступенек на одном дыхании. И опять это чувство, оно словно и не собиралось проходить, душило его, душило, душило, он схватился за горло, но и это не помогало, и тогда он почувствовал, что его начало трясти, что вместе с этой вибрацией из горла начали вырываться какие-то звуки, что руки сами потянулись к лицу, прикрывая эту стыдливую эмоциональность от окружающего мира.
Раздался тихий стук стекла о камень: Арт сел рядом, поставил на пол бутылку водки, протянул бокал, стал раскуривать косяк.
Саша с благодарностью принял зелье, выпил залпом все, что ему предложили.
- Зуб сломал, сука, - безучастно констатировал Арт. – Как нос?
Саша кивнул в ответ.
Арт налил еще водки, несколько минут курил в тишине.
- Охуенная она...просто охуенная. Как ты сумел проебать это?
Он проглотил жгучую жидкость, затянулся протянутым косяком, по вкусу марихуана напоминала салями, его снова начало мутить. Артур рассматривал тонкий шрам на кисти руки – очередное свидетельство допущенных ошибок: больница, ночной город, душный офис, ярость, танцы кукольных человечков. Он был марионеткой, он не посмел произнести вслух некоторые слова, его место занял Артур; этот шрам должен был быть его. Но и это уже не важно, все потеряло смысл и значение, только Арт все тер и тер руку, рассматривал ее с нежностью – наверное, вспоминал ту мимолетную близость и заботу, которые были ему позволены.
- Да пошла она на хуй. Я дал ей все! ВСЕ! – захлебываясь кровью проорал Саша – голос сорвался.
- Бывает, Сань, бывает так: даешь им все кроме того, что им действительно нужно.
Он затрясся: его тянуло в какую-то бездну, слова, произносимые Артуром, доносились из колодца, в голове смешались отрывки воспоминаний – прошлого, теперь уже прошлого, это никогда больше не вернется...больше...больше...почему «больше», когда на самом деле меньше, всего становится значительно меньше, он несется куда-то с катастрофической скоростью, давится словами, они застревают, душат, он заливает мучительный коктейль очередной порцией теплеющей водки, блюет кровавой кашей на белоснежную каменную стену, Артур хлопает его по спине, мол, ничего, бывает и так, но так не бывает, так не должно быть, это нечестно, он не хотел этого, ему нужно домой под теплое одеяло, исчезнуть, забыть этот кошмар. Он попытался подняться, линия горизонта накренилась, он спускался по лестнице держась за стену, делая маленькие шажки, рисуя на стене бурые невнятности. На улице пахло чем-то свежим, он смотрел на ее ноги, на ее расширенные от удивления глаза, на ее платье, под которым не было белья, ее небрежно прикрытая нагота начала вызывать отвращение, он попытался выразить свою ненависть, она опять что-то говорила: очередная порция дерзости, он схватил ее за лицо – жест вышел нежным-нежным: неужели это в последний раз, неужели это все, это конец. Что такое конец? Что происходит, когда что-то заканчивается, разве это возможно, разве физически концы возможны, кто решил, что это прикосновение – последнее, кто придумал эти глупости; скрутило живот, он едва держался на ногах: от водки, от слабости, от боли – душевной и физической, ему хотелось высморкаться, дышать через нос было невыносимо, он смотрел на ее лицо, обхваченное кровавыми руками, шептал какие-то невнятные слова – беззвучно, он хотел упасть к ее ногам, убедить ее в том, что все можно исправить, умолить ее избавить его от этих чувств, но что-то тянуло его в другую сторону, с каждой проходящей секундой они становились все дальше и дальше друг от друга, и на него смотрела уже другая девушка, чужие глаза, злые, злые, злые глаза, безжалостные, насмешливые, да он повторяется, он повторяется, но это только потому что ему скрутило живот – вчера утром, когда он вышел из своего кабинета, когда прошел мимо нее, когда сделал вид, зачем, зачем все это было – ему скрутило живот, его тошнило за обедом, он знал уже тогда, что это все, конец, конец, что ничего не исправить, что безразличие будет невозможным, что ее отключенный телефон – это начало и конец одновременно, словесная путаница и головокружение, это странное чувство, когда внутри давит, давит, давит, давит, ты чувствуешь это, чувствуешь, как ему плохо? – нет, ты уже учишься быть другой, ты никогда в жизни не будешь больше чувствовать его, все закончено, ты поставила точку. Ты поставила точку.
Он поднес губы к ее уху, он хотел сказать, как сильно он ее любит, как восхищается ей, но его мутило, он боялся открыть рот, он боялся, что его опять стошнит, он качался, он был пьян, он еле держался на ногах, он сказал «прости меня за все», потому что это единственное, на что хватило сил и лексикона.