ДОБРАЯ ДОРОГА К ХРАМУ
 
ЛЬВА БАЯХЧЕВА

 

Впервые с Леной и Левой Баяхчевыми я встретилась у Елены Ахвледиани, в ее уютной кухне в стиле «ретро». Старинная медная посу­да, латунные ступки и чайники, дере­вянные ложки и доски, косички из лука и чеснока – все это создавало какую-то особую ат­мос­феру и настраивало на довери­тель­ный лад. Я не могла отор­вать глаз от этой необыкновенно краси­вой и колоритной пары.

Тициановский оттенок стянутых в тугой узел волос Лены подчеркивал ее белоснежную кожу, тонкие черты лица и мин­далевидные голубые глаза с поволокой. Лева Баяхчев, весь из себя вальяжный, с томной ленцой аристократа, выглядел весьма импо­зантно в модном вельветовом пиджаке, белой сорочке «апаш» с небрежно-изысканно завязанным платком на шее. Длинные вол­нистые каштановые волосы, густые бакен­барды, голубые глаза, излучающие доброжелательность – эдакий светский лев. Как здо­рово подходило ему это имя!

Чувствовалось, что с хозяйкой дома их связывают теплые отно­шения. Народный художник Гру­зии, щедрый, красивый человек Эличка Ахвледиани одной из пер­вых распознала талант молодо­го художника и всячески опекала его. Первая персо­нальная выс­тавка состоялась в 1974 году в ее мастерской. Это был не про­сто добрый жест поддержки, а признание его своим достойным коллегой. Ну, а сам Лева считал ее своей крестной матерью. Свою любовь и призна­тельность к этой удивительной женщине он выразил в портрете, по-моему, самом лучшем и несравнимым с другими ее портретами.

Вско­ре я попала к Баяхчевым в их ста­ренький дом на улице Орджони­кидзе. С балкона был виден ку­пол католического собора, кото­рый Лева не уставал рисовать. Вообще, он зарисовал, по-мое­му, все тбилисские церкви – с натуры и по памяти, в любое вре­мя суток и в любое время года.

В 70-х годах мы с Леной, по счаст­ливой случайности, оказались в одном НИИ и, получив квартиры в Дигоми, в ведомственном доме, стали соседями. Теперь я чаще могла бывать в их доме, две­ри которого были открыты для всех. По вечерам у них собира­лись интересные люди, звучала классическая музыка. И каждый день приносил что-то новое, а главное – очередной шедевр Баяхчева. Для меня так и осталось загадкой, когда же он успевал писать такое количество своих удивительных картин. Скорее всего, по ночам...

Коренной, в пятом поко­лении тбилисец Лев Баяхчев родился 7 сентября 1930 года. В доме, построенном его дедом, им оставили только две комна­ты, да и те – в разных концах бал­кона. Свою био­графию он сокра­тил до нескольких строк: «Родил­ся тогда, когда мой любимый го­род еще назывался Тифлисом. Художник рождается уже в утро­бе матери. Другой вопрос – когда он начинает творить? Так вот, я начал творить, когда мне было уже за двадцать. Нырнул я в пу­чину искусства и не хочу всплы­вать на поверхность, быть все время в со­стоянии творческого экстаза – истинная жизнь худож­ника-творца...».

Его детские вос­поминания, пожалуй, самые яр­кие. У деда на балконе стоял вер­стак и Лева с удовольствием ма­стерил «что-нибудь из ничего». Когда он убегал с друзьями на Куру купаться, бабушка Анна Марковна не уставала напут­ствовать: «Если утонешь, домой не возвращайся!». Вообще, она сыграла большую роль в станов­лении Левы, как личности – рас­сказывала волшебные сказки, при­общая к добру и справедли­вости, выбирала из домашней биб­ли­отеки альбомы с репродук­циями и знакомила с художника­ми. Мама – Татьяна Белая учи­лась в хореографической студии вместе с Вахтангом Чабукиани у известного балетмейстера и пе­дагога М. Мордкина; отец – Сер­гей Баяхчев был инженером-строителем.

Лева считал, что он стал художником не случайно – все было заранее заложено в его фамилии: слово «баяхчи» озна­чает «красиль­щик». Но к искус­ству он приобщился с музыки, правда, свое­об­разный метод преподавания его учительницы – линейкой по рукам – отбил у него охоту к занятиям. Он пробовал лепить, делал наброски каранда­шом, и ему все удавалось. На­против их дома была поликлини­ка, в подвале которой жили плен­ные немцы, ремонтировавшие дороги. Мальчик любил загляды­вать к ним, они подарили ему краски, кисти, и 14-летний Лева стал писать с полной отдачей.

В 1953 году он поступил в Тби­лисскую академию худо­жеств, а в те времена лучших ее студен­тов премирова­ли твор­ческой поездкой в Ле­нин­град. Так Лева ока­зался в го­роде, где не только целыми днями про­падал в потрясшем его Эр­ми­таже, но и познако­мился с очаро­вательной де­вушкой Еленой. Свадьбу сыг­ра­­ли в Тбилиси, а потом родилась Жанна. В вы­бо­ре имени они были едино­душ­ны, хотя Лева назвал дочь в честь Жанны д'Арк, а Лена – в честь ренуаров­ской Жанны Самари. Сы­на на­звали Сергеем в честь отца Левы.

В 1959 году Ба­яхчев окончил Академию худо­жеств, а дипломной работой стал триптих «Поэты революции» (Блок и Маяковский). Эта карти­на не только оказалась на мос­ковской выставке лучших дип­ломных работ, музей Маяковско­го в Москве попросил выслать фоторепродукцию триптиха для постоянной экспозиции. А Лева стал участвовать в республикан­ских и всесоюзных выставках, в 31 год стал членом Союза худож­ников СССР, потом – Заслужен­ным художником Грузии. Ему не нужно было ждать вдохновения – оно всегда было с ним. Он любил экспериментировать, делал это с азартом и всегда талантливо – в портретах, пейзажах, натюр­мортах. Но самое интересное у него, пожалуй, портреты: в них – личностное отношение художника к модели: он любуется ею, исследует ее, придавая ей черты идеального образа, созданного собственным представлением о красоте человека и его предназ­начении. Интересны его раз­мышления о работе над портре­том: «Каждому портрету предше­ствует большая подго­товитель­ная работа. Мне необ­ходимо влюбиться в человека, чтобы луч­ше понять его индивиду­альность. Мне всегда трудно считать порт­рет завер­шенным – всегда хочет­ся что-то переделать. Не­обходи­мы интуиция, умение фи­лософ­ски осмыслить действи­тель­ность так, чтобы на полотне жила инди­видуальность творца, ат­мосфера творчества».

Во всех его женских порт­ретах чувствуется привер­жен­ность к одному и тому же типу женской красоты – удли­нен­ные лицо и шея, тонкие длин­ные пальцы, что сам художник объяснял своей любовью к готи­ке. Мужские же портреты как-то определеннее и по ха­рактеру мо­дели и по ее воп­лощению. Свое восхищение Ван Гогом Лева сумел выразить в его портрете. Сколь­ко раз переписы­вались им эти тонкие пальцы нервно сплетен­ных рук и пронзи­тельная синева глаз! Баяхчев сделал копию его работы «Хижи­на», почти не отличимую от под­линника. «Ван Гог – мое

чистили­ще», – любил пов­торять он. Со­вершенно необычен лик Христа – в заиндевевшем стекле, чуть от­та­явшем от дыхания, проя­вляет­ся печальный образ Иисуса... Осо­бое место – у автопортре­тов. Все они разные, в них нет и намека на самолюбование, ху­дожник тон­ко подмечает нюансы своего харак­тера, внутреннего мира. Не обо­шла его и тема кло­унады. А на­чалась она, скорее всего, с того карна­вального ве­чера, когда ленин­градская ба­бушка сшила Се­реже костюм клоуна. Увидев сына в этом на­ряде, Лева тут же начал писать его портрет. Хрупкий клоун с уд­линенным лицом и лучис­тыми грустными глазами стоит, скре­стив на груди руки. А позже он облачил Пикассо в шутовской костюм ар­лекина, который резко контрас­тировал с трагичным выражени­ем лица.

Если портреты Баяхчева вол­нуют какой-то внутренней трево­гой, то картины тбилисских уло­чек и домов несут настроение спокой­ствия и умиротворения. Сам город с его удивительной гаммой чере­пичных крыш, красо­той древних храмов и кривых пе­реулков, пригла­шал без устали бродить по старым улицам и ри­совать, рисовать. Тбилиси и тбилисцы – значительная тема твор­чества Левы Баяхчева, кото­рый пытался воплотить не толь­ко то, что видел, чувствовал, но и то, что знал о мире. По-разному виде­ли и изображали Тбилиси худож­ники; Баяхчев видит его сереб­ристо-серым, считая, что эти цвета – самые характерные для него, и вдруг – неожиданный ма­зок, яркое пятно на этом фоне. Тбилисский писатель Тельман Зурабян рассмотрел в го­род­ских пейзажах Баяхчева что-то париж­ское: «Он, вероятно, един­ственный художник, сумевший распоз­нать и показать в нашем городе черты, роднящие его с Парижем, за что старый Тифлис когда-то называли «маленьким Пари­жем». В его мастерской витал дух предков – растрескавшаяся старинная мебель, подсвеч­ники, бокалы, предметы, отслужившие свой век. Он хранил их как релик­вии, считая, что «вещи тоже име­ют душу, и натюрморт – это тоже портрет». Пробовал свои силы Баяхчев и в абстрактной живо­пи­си. В картине «На тему музыки Скрябина» синие и черные, крас­ные и голубые цветовые потоки устремляются сверху вниз, обра­зуя причудливые зигзаги. И это – действительно Скрябин с его не­истовой музыкой, точнее цвето­музыкой, пере­данной средства­ми живописи.

...Зима в 1992 году выдалась небывало снежная. Прошел месяц после опе­рации катарак­ты, зрение вос­становилось, настро­ение улуч­шилось. 25 декабря вече­ром он работал над миниатю­рой «Часовня в горах», неожиданно начал вспоминать родных и друзей, покинув­ших этот мир. А на­утро его не ста­ло...

С откры­той веранды от­крывается кра­сивейшая пано­рама Тбили­си, вдали хорошо виден собор Святой Троицы. Представляю, сколь­ко картин посвятил бы Лева Баяхчев этому храму, сидя в сво­ем кресле на этой веранде. Его дух, несомненно, витает здесь, хотя ему не пришлось жить в этом доме-мастерской. Картины на стенах подобра­ны так, как это сделал бы он сам, и в этом – зас­луга Лены Баяхчевой. Сложно быть женой художника, и Лена всю жизнь училась быть ею, по­святив себя его творчеству. Она и сейчас продолжает свою слож­ную миссию матери, бабушки, хранитель­ницы его картин. Очень жаль, что Лева не дожил до этого дня, когда она в силу своих воз­можностей достраивает его ма­стерскую. Все продолжает де­латься так, будто он жив. Его внук Мераб – студент факультета скульптуры Тбилисской акаде­мии ху­дожеств, у него интерес­ные работы и дедовская рабо­тоспособность.

Много работ Левы Баяхчева находятся в Музее искусств Гру­зии, в частных коллекциях в США, Италии, Франции, Германии, Швеции, Японии, Аргентине, Из­раиле; картина «Распятие» ви­сит в армянской церкви Сурб-Геворк. А Лева по-прежнему про­должает нас удивлять. Недавно я у школьных друзей увидела три картины – его не спутаешь ни с кем. На одной из картин – ста­рый тбилисский дом, в котором хозяин через десять лет узнал дом на Авлабаре, где прошло его детство. Это – какое-то чудо! Как точно подмечено Т. Зурабяном: «Его ирония мягка, юмор добр и привносит в картину тепло, на­дежду. Таков мир Баяхчева – доб­рый, теплый и, как всегда, праз­днично-роскошный».                                                                

 

2008 г.