Азбуковникъ‎ > ‎Б‎ > ‎

Бабий кут

 


Ба́бий кут (бабий у́гол, куть, середа, теплюшка, чулан, печно́й угол, солныш, шолнуша, шомыша, кухня) — пространство избы (хаты) между устьем русской печи и противоположной стеной, где шли женские работы.

В бабьем углу находились ручные жернова, судная лавка с посудой, надблюдники.  В бабьем углу женщины занимались приготовлением пищи, мытьем посуды, мелкими постирушками и прочими домашними делами, а также некоторыми знахарскими действиями (гаданием и лечением детей).

Отделялся от остального пространства избы грядкой, под которой подвешивалась кутная занавеска, а часто и дощатой перегородкой. Мужчины даже своей семьи старались не заходить в печной угол, а появление здесь постороннего мужчины было недопустимым и расценивалось как оскорбление.

12 (25) января день почитания Татианы Римской — Татья́нин день (Татьяна, Татьяна Крещенская). Второе, более древнее, название этого праздника — Бабий кут. В честь этого на Татьянин день "большуха" (старшая хозяйка в семье) пекла каравай, символизирующий солнце. Она же доставала его из печи и, дав хлебу остыть, делила между членами семьи. Каждому должен был достаться хотя бы кусочек.

К Татьяниному дню если девушка какая хотела поскорее к парню в дом войти, хозяйкой стать, она должна была незаметно оставить в бабьем куту, в избе у парня, шесточную ометалочку. Шесточная ометалочка связывалась из лоскутьев или из птичьих перьев. Ею обметали от золы шесток, от сажи — вьюшки.

Подружки той девушки, что шесточную обметалочку приготовила, вызывали будущую свекровь из дому. Надо было придумать что-то необычное, чтобы большуха вышла, поверила, что и впрямь её соседка кликала или ещё что. Догадливую большуху просто так не обманешь. А коли не по нраву сыновьи догляды были, да и присмотрела большуха невестку на стороне, у сына на то воли не спросив, была на стороже в этот день Бабьего кута она. Но так или иначе, подружки смекали, как обвести большуху. Только та за порог, девушка скорехонько кидалась прятать свою шесточную обметалочку. Да понадежнее. Чтобы шесточная обметалочка к чужой избе привыкла, место девице оберегла, чтобы свекровь встретила будущую невестку приветливо


Во время сватовства невеста находилась за кутной занавеской, отсюда выходила нарядно одетая во время смотрин, здесь же она ожидала жениха, чтобы ехать в церковь; выход невесты из печного кута в красный угол рассматривался как прощание с отчим домом.

С "бабьим кутом" связан ещё один свадебный обряд — "разведка". Прежде чем отправлять в дом к девушке сватов, к ней засылали "разведчика". Обычно это была мать будущего жениха или бойкая односельчанка, которая по просьбе родителей парня приходила в гости к предполагаемой невесте, садилась в этом самом углу и за ненавязчивой беседой проверяла: чисто ли в хате, нет ли в этом "куте" сажи на стенах, хорошо ли вымыта посуда, аккуратная ли родня у избранницы. "Разведчица" незаметно для хозяйки проводила пальцем по стенам, смотрела, подметен ли пол, обращала внимание на порядок в доме. Если ей все нравилось, возвращаясь из "разведки" она одобряла выбор, и уже смело шли свататься. А если в доме было грязно, царил беспорядок, то "шпионка" всячески отговаривала хлопца жениться.



Бабий кут и роды

После родильных обрядов дом оказывается наполнен символами материнства. Такую интерпретацию получали едва ли не все вещи с проемом — от посуды до дверей и разного рода щелей. Но местом наибольшей концентрации таких вещей можно считать женскую часть дома — бабий кут.

Значительная, если не большая, часть занятий взрослой женщины основана на операции пронимания: хранение (полая утварь: горшки, кувшины, бочонки и проч.) и приготовление пищи (толчение в ступе, замешивание теста в квашне и погружение в печь), рукоделия (продевание нити в ушко иглы, иглы — сквозь ткань, челнока с утком — меж нитей основы, цевья с нитью утка - в проем челнока и т.д.), стирка (в ступе и корыте, часто способом толчения) и т.д. Эта операция последовательно интерпретировалась как знак “родов”, так что все вышеперечисленные и многие другие женские занятия воспринимались как воспроизведение “родов”, что постоянно просматривалось в шутках и поговорках, загадках и приметах, связанных с этими занятиями и их орудиями.

Возьмем для примера одно из занятий — выпечку хлеба. Замешивание теста в квашне описывается как “зачатье”, а мутовка, которой его замешивали, имела явно фаллические ассоциации и форму. Набухание теста в квашне ассоциировалось с “беременностью”. Поэтому, напр., в Полесье старались не замешивать тесто в некоторые праздники (Крещенье, Чистый Четверг) — говорили, что квашня в эти дни идет к исповеди и должна оставаться “чистой”; если же она стоит с тестом, то ей тяжко, и даже будто бы слышали, как она стонет и кряхтит, как беременная (ср.: о беременной говорили: “тяжела”). Говорили еще, что есть дежа (с четным числом клепок) и дежун (с нечетным): в дежуне тесто, по поверьям, не поднимается. Сажая хлеб в печь, женщина подымала подол: “Подымайся выше!” — как будто изображая беременность. А печку просили: “Матушка печка, укрась своих детушек”. Пока хлеб подходил в печи, женщины соблюдали ряд запретов (ср.: запреты во время беременности): не садились на печь, не мели избы; нельзя, чтобы под печью лежал веник. Всё это сопоставимо с сексуальными табу, соблюдаемыми во время беременности, особенно если учесть, что, по пословице, “в подпечье и помело — большак”. Аналогия выпечки хлеба с беременностью и в пословице, которую я слышала от одной из обитательниц рабочего общежития в Москве: “Женщина без живот — что печка без огня” (Татьяна Х., 1956 г.р., род. В  г. Ленинск-Кузнецкий. Москва, 1976 г.).

Выемка хлеба из печи ассоциировалась с родами, а форма и вид хлебов — с судьбой хозяйкиных детей. Если хлеб не удался, покосился, это воспринималось как знак несчастья. “В тот год о Николы, — говорит женщина-поморка, — у меня стряпня поломалась, и того года сын не вернулся с моря.”

Подобным же образом воспринимались и другие повседневные женские занятия с их атрибутами и орудиями:

  • хранение и приготовление пищи и связанные с этим вещи: ступа (детям на вопрос, откуда они появились на свет, в шутку отвечают: “З неба упау, Да у ступу папау, А с ступы выляз — И вот якой вырас” — Гомельская обл.); горшок (били горшки на свадьбе, желая молодым столько детей, сколько черепков, и, напротив, не желая беременеть, женщина прятала пустой горшок в чулан, где его бы никто не тронул); квашня (в Заонежье избегали сметать в квашню муку со стола, боясь, что будет много детей) и другая посуда (пример — поверье, что горшки, чугуны, бочонки с оставленной в них водой или пищей надо обязательно покрывать — хотя бы положенными крест-накрест лучинками — “от нечистой силы”; это явно воспроизводит запрет женщине появляться с непокрытой головою: “хоть ремох какой наложи — надо чтобы волосы покрыты были,” — иначе, по поверью, привяжется леший или другая нечистая сила: АМАЭ, д.1624, л.18. Архангельская обл., Пинежский р-н, 1988 г.). Главным же воплощением женского начала в доме была, безусловно, печь — в поговорках “мать родная”, непостижимым образом связанная с судьбою и здоровьем рождающихся в доме детей: если хозяйка держит ее (в особенности шесток) неопрятно, то ее дети, по поверью, будут возгрявы (т.е. грязны и сопливы), а если огонь гаснет в момент рождения ребенка, то он вырастет злодеем и разбойником.
  • домашние рукоделия: ткачество, плетение и вязание, шитье и вышивка. В загадках репродуктивные ассоциации связаны с вдеванием нити в ушко иглы, протаскиванием челнока меж нитей основы и т.п. пронимальными операциями. Ср.: о зачатьи ребенка говорят: завязаться, о первенце: первая завязь; о рождающихся один за другим — плестись (пск., твер.). В ряду пронимальных вещей — прясло (деревянный либо шиферный круг с отверстием), надетое на веретено: наматывание нитей на веретено обыгрывалось в том же родильном ключе: “Девка Опрошка скакала-скакала, И брюшко наскакала (Веретено)”.
  • стирка белья в корыте или ступе интерпретировалась в том же ключе.

Примеры можно продолжать — они неисчерпаемы. Фактически все предметное окружение женщины было пронизано символикой порождения жизни — знаками материнства, маркируя дом как “рождающее, материнское” пространство: “Своя хатка — родная матка.”

Вместе с репродуктивным здесь же просматривается и коммуникативный пласт значений: пронимиальная утварь прочитывается и как знак коммуникативных норм и табу, составляющих комплекс “материнства”. В том числе — табу на ссоры и брань. Например, в присутствии печи, как при матери, нельзя ругаться и ссориться, если кто-нибудь позволял себе нецензурное высказывание, его одергивали: “Печь в хате!”. Затапливали печь с молитвой, и свекровь одергивала невесток, затеявших в этот момент ссору: “Полно вам браниться, аль не видите, что огонь зажигают?” Нарушение этих табу, по поверьям, могло стать причиной пожара. Печь служила символом тех коммуникативных табу и норм, которые традиция связывала с “материнством” (т.е. воплощала не только репродуктивный, но и коммуникативный аспекты этой мифологемы). То же — и посуда, и другие пронимальные вещи, наполнявшие дом.

Все вместе они маркировали домашнее пространство как своё (здесь действуют нормы общения, принятые среди “своих”, прежде всего - интегративные программы) и рождающее (место действия прокреативных программ): здесь мы опять сталкиваемся с уже упоминавшимся сцеплением коммуникативных и репродуктивных кодов.

Щепанская Т.Б.





Comments