Встречи в Гетеборге (2007)

Гётеборг – второй по величине город в Швеции, после столичного Стокгольма, и крупнейший порт. Он расположен в дельте реки Ёта-эльв, что пересекает Вестеръётланд от озера Венерн и загадочным образом превращается в воды пролива Каттегат. Основатель города, шведский король Густав 

Гётеборг возводили в 20-х годах XVII века по образцу голландских городов: с каналами, пересекающими центр, и прямой застройкой улиц.

О Гётеборге интересно рассказывать. Еще полтора года назад, после своей первой поездки в этот город, во мне поселился како-то новый вирус; точнее, новый штамм вируса любви. Слава богу, избавиться от него я не пытался, а пытался говорить об этом; естественно, не правда ли, говорить о том, что болит. Тем более это была не себябуравящая тоска, а состояние влюбленности, с неизбежным косноязычием и неспособностью внятно сформулировать простые предложения. Одни эмоции.

 

Гётеборг принято называть «маленьким Лондоном». Из этого можно сделать вывод, что принято это было скорее не местными жителями, а какими-то впечатлившимися романтиками. Кому из ленинградцев придет в голову называть свой город «северной Венецией»?..

 

Стоит добавить, что некое противостояние между Стокгольмом и Гётеборгом, как административной и культурной столицами, в наше время приобрело устойчивые характеристики: «Житель Стокгольма, общаясь с жителем Гётеборга, между прочим, замечает: «Если мы, стокгольмцы, заговариваем о Гётеборге, то первое, что вспоминаем – это ваш стадион «Уллеви», вашу футбольную команду, трамваи... А вы, что вспоминаете вы, когда заходит речь о нас?» На что гетеборжец без нажима отвечает: «А мы о вас вообще не говорим».

 

Приехав в Гётеборг впервые, я оказался, к полнейшей своей неожиданности, в Ленинграде 80-х годов. Не только потому, что я шел булыжной мостовой, а мимо, позванивая, пробегали трамвайчики, и были каналы, мосты, парки. Так четко по времени можно было определиться только изнутри. Мне показалось, что я стал опять свободным.

 

В своих размышлениях я вначале забрел не в ту сторону. Ошибка закралась в исходный пункт, где сохранились разговоры «оставляющие преступление, от сознания которого никогда не освободиться, то есть никогда не помолодеть». Но Блок в своем дневнике говорил о невозможности возвращения в молодость, точнее даже, о совести, а я, небрежно относясь к указателю направления, решил, что мне удалось вербализовать процесс старения как ощущения собственной вины, что с годами не убавляется, а как раз наоборот. Косвенным подтверждением этой сомнительной догадки стало, во-первых, возникшее из небытия чувства «чистой совести» и легкости, и, во-вторых, изумление моих знакомых – ограниченное визуальным наблюдением – при встрече со мной после этой поездки: «как ты помолодел!».

 

Довольно долго я пребывал в упрямстве собственного заблуждения, не позволяя появлявшимся сомнениям перебрать цепочку размышлений. Мне было важно иметь какое-то объяснение столь неожиданному возвращению в столь точно локализованную точку в пространстве и времени – Ленинград середины восьмидесятых. Но ответ я придумал позже.

                     

Нынешний весенний Гётеборг оказался таким же, как и тот, осенний. Только больше зелени, цветов и солнца. По улицам бродят парочки, и даже голуби, тоже парочками, гуляют по тротуарам, приостанавливаясь, чтобы поцеловаться. Маленький каменный лев грозным оскалом предупреждает прохожих о праве собственности на стаканчик из-под лимонада, который кто-то заботливо оставил у него под лапой. Нацепленный респиратор заметно оживляет бюст серьезного ученого возле одного из университетских корпусов. Милая скульптурная девушка держит в руке живые цветы.

                    

Цветы в руках у этой девушки, кстати сказать, появлялись независимо от времени года. На это обстоятельство, точнее, на скульптуру, я обратил внимание еще тогда, осенью. В летнем платьице и почти детских башмачках она стояла на главной улице города, также держа в руках цветок. Мне казалось, что этот ребенок, девочка с чуть вздернутым носиком и короткой стрижкой, стоя на какой-то тумбе, глядя поверх наших голов, и кого-то ждет. Читать табличку, благо она была не на первом плане, я не стал. Побоялся. Побоялся, что там будет написано какое-нибудь название «Девочка и лето» или «Первая любовь». Да мало ли что еще можно написать. Но, проходя мимо нее каждый день, я видел в ее руке цветок живой или бумажный, букетик или ветку. Если, конечно, не было сильного ветра.

 

Мы с ней встретились и в этот мой приезд. Она стояла на том же месте, в том же самом платьице и держала в руке букетик. Как она смогла так вырасти за эти полтора года, я не знаю. Речь не о росте – она осталась такой же невысокой. У нее изменился взгляд, и я уже никак не мог бы сказать о ней «девочка». Здесь стояла девушка, и совершенно непохоже, чтобы она кого-то ждала. В ее лице не было горя или тревоги; просто она спокойно глядела поверх галдящего потока уважаемых гётеборжцев и гостей города. И я опять не узнал – кто она.

 

Тогда, осенью, мне было забавно – продолжалось ли ощущение моей детской свободы уже за счет самовнушения или действительно творилось что-то вокруг меня и во мне. Я подолгу говорил со своими друзьями. Мысленно, конечно. Потому что вслух было не с кем. Друзья остались, но остались далеко, и видимся мы редко, и разговаривать не получается. Однажды вечером я шел вдоль канала – вода, фонари, их отражения, – и появилось смутное неосознанное беспокойство, связанное с ритмом шагов. Оно бы могло, наверное, выглядеть как белые стихи, если бы я их проговорил или записал, но важно не это. Я опять общался с мальчиками-сверстниками, ни мало не озаботившись, что мой рассказ может быть неинтересен, неуместен, неподходящ по форме и что там еще с не-. 

 

Нынче я только смутно помню, что речь шла о Гётеборге, и что никакого отношения к Гёте этот город не имеет. Пожалуй, за исключением размышлений по следам Фауста об основе – «В начале было Слово... или Мысль? или Сила? Дело?» И речь велась, в отличие от мэтра, совсем не о новейшем толкованьи Священного писания; о жизни твоей и нашей, о ее основе, о том, чего те мальчики не знали, но мы сейчас ничуть не больше них продвинулись: да, цепь ассоциаций уже на четверть века удлинилась. Вокруг чего ж мы ходим – самих себя?..

                     

Ответ нашелся, как и положено, совершенно неожиданно. Приехав сюда во второй раз, я опять почувствовал то, что двадцать лет назад казалось естественным,  и увидел себя, нынешнего, заглянувшего в то время. Кстати, я уверен, что если такое перемещение было бы возможно, ощущения и впечатления оказались бы примерно такими же: все знакомо, хотя иное. Но – свое. Свое, свои, свой... С этим местоимением этимологически связано слово «свобода». И тогда о «свободном» можно говорить как не о «вырвавшемся из плена» или «избежавшем зависимости», а как о том, кто находится «среди своих».

Я ежедневно проходил мимо неизвестной девушки с живыми цветами в руках и всякий раз замедлял шаг. Однажды я увидел, как рядом с ней остановились две женщины, и одна из них, в разговоре, взяла в свою руку ладонь девушки и долго держала ее. Как-будто встретились давние знакомые, женщины разного возраста, и что-то живо обсуждали, посмеиваясь и переглядываясь. А может быть самая младшая из них в разговоре и не участвовала, а просто ждала, глядя не на поток людей, а немножко вверх.

 

Через несколько дней все же я решился прочитать надпись. Табличка находилась в самом низу постамента, и, чтобы ее разглядеть, мне пришлось поклониться.                

«Карин Бойе 1900-1941»

Когда-то я листал сборник ее стихов и запомнил только стихотворение «Дева-воительница». Меня оно не заинтересовало, хотя в те времена я был одним из тех, кто шел за валькириями. Знакомства с Карин не состоялось по нескольким причинам: мне следовало бы не пролистать, а прочитать книгу; но язык – ее родной, а мой неродной – был для меня двумя разными языками; и самая важная причина заключалась тогда в моем отношении к стихам, написанным не кириллицей, как к материалу для перевода. Мне еще не приходило в голову, что стихи нужно читать, а не переводить.

                     

Я зашел в библиотеку, взял с полки книжечку и наугад раскрыл ее.

 

Ты будешь благодарить своих богов,

если они заставляют тебя ходить там,

где ты не можешь расчитывать

ни на чьи следы.

 

Ты будешь благодарить своих богов,

если они осрамят тебя,

ты найдешь убежище

в дальнейшем.

 

То, что осуждает весь мир,

иногда становится подлинным благом.

Свободных птиц было много,

победила своя душа.

 

Та, что вынуждена в диком лесу

смотреть на все взглядом новорожденного,

и она пробует благодарно

хлеб и соль жизни.

 

Ты будешь благодарить своих богов,

когда они ломают твою скорлупу.

Действительность и суть

становятся твоим единственным выбором.