Знай врага твоего



Почетный караул на Красной площади.


Вот, как отозвался один из моих друзей на мою предыдущую статью, «Глас вопиющего в пустыне»:
Хорошая статья, но я не согласен с твоими взглядами на размежевание. Я думаю, что его результаты самоочевидны: арабы не заботятся о собственном будущем и делают все, что в их силах, чтобы его разрушить. Как сказал какой-то израильский деятель, они никогда не упустят возможности упустить возможность. Теплицы обеспечили бы работой 6500 человек. Они их разрушили. Они разрушили синагоги, хотя вполне могли бы найти применение зданиям. Идиоты!

* * *

Я никогда не забуду мой визит на Красную площадь много лет назад, когда Советский Союз еще казался нерушимым. Из толпы туристов я смотрела на двух часовых, стоящих у мавзолея. Вокруг ходили, шумели, сверкали вспышками люди. Солдаты стояли неподвижно, словно манекены, уставившись друг другу в глаза, как будто загипнотизировав друг друга до полного ступора. Сначала они показались мне одинаковыми, как два Кена без своих Барби на витрине ФАО Шварц, и я почувствовала облегчение, разглядев, что их правильные славянские лица отличаются одно от другого. Когда я увидела, что один из них моргнул, я поняла, что, глядя на них, я забыла дышать.

Вдруг все стали смотреть куда-то влево. Я тоже взглянула туда и увидела трех солдат, медленно, высого задирая прямые ноги, с синхронностью роботов марширующих по направлению к мавзолею. Двое милиционеров почти вежливо, почти без враждебности раздвинули толпу, и троица подошла к мавзолею, не меняя своего размеренного темпа. Как только часы на Спасской башне забили очередной час, новая смена достигла верхней ступеньки короткой лестницы, ведущей к входу в мавзолей. В тот же момент, солдаты, чья смена наконец окончилась, пришли в движение. Двигаясь с механической точностью статуэток, украшающих старинные часы, новая смена поменялась местами со старой. Отслужившие свое солдаты, подчиняясь неслышимой команде, повернулись кругом и, ступая тем же гусиным шагом, двинулись к воротам в кремлевской стене.
На самом деле, я понятия не имею, почему они называют это «гусиный шаг». Гуси шагают совершенно иначе. Мне их маршировка напомнила повторяющиеся попытки сделать нацистский салют ногами.

Когда во время одной из моих поездок в Израиль я обнаружила, что на Храмовую гору пускают посетителей, я решила не упускать случая посмотреть на третью важнейшую святыню ислама. Израильский полицейский вежливо, чуть ли не извиняясь, проверил содержимое моей сумочки и футляра с камерой, одновременно задавая мне обязательные вопросы. Узнав, что я — еврейка из Соединенных Штатов, он поинтересовался, не собираюсь ли я молиться на Храмовой горе. Я заверила его, что не собираюсь. Он многозначительно попросил меня повторить мои заверения. Я повторила, и он меня пропустил.

Будущий террорист.


Когда мой поход на Храмовую гору был уже позади, я поняла, что подсознательно ожидала чего-то похожего на Красную площадь: чужие, затаенно враждебные люди, служащие своему фальшивому богу, тщательно и с огромным вниманием к самым мелким деталям исполняя изощренные, бессмысленные ритуалы. В то же время меня не оставляло ощущение, что становиться на молитву раком было похабней, чем даже делать «хайль Гитлер» ногами. И в том и в другом несомненно присутствовала тайная издевка над идолом, но я не могла понять, до какой степени эта издевка была непреднамеренной. Я видела фотографии молящихся мусульманских толп, сделанные с птичьего полета, на которых ровные ряды стоящих на четвереньках людей выглядели так же не по-людски, как гусиный шаг почетного караула на Красной площади, хотя мусульманские массы, в отличие от кремлевских часовых, были похожи не на роботов, а, скорее, на колонию насекомых. Технология, как вы знаете, плохо сочетается с исламом. С другой стороны, незначительные отклонения от прямых линий обычно легко заметить и в массе согнанных на молитву мусульман и в пчелиных сотах.

На самом деле, то, что я увидела, взойдя по лестнице на Храмовую гору, ничего общего с Красной площадью не имело. Я увидела огромную плоскость, выложенную каменными плитами, над которой возвышались две знаменитые мечети. Тут и там были разбросаны здания помельче. Несколько скрюченных, подагрических олив росли чуть поодаль. По-видимому, эти оливы были расположены в стороне от маршрута, предписанного неверным, потому что, когда я попыталась подойти к одной из них поближе, чтобы сфотографировать, какой-то неприятный человек в штатском, но с пистолетом в висящей у него на поясе кобуре, подбежал ко мне и, схватив за рукав, поволок меня обратно, отчаянно ругаясь при этом по-арабски. Он явно не знал, что человека в принципе невозможно оскорбить на языке, которого он не понимает. Движимая ничем не замутненной ненавистью, я улыбнулась ему так, словно он приглашал меня на медленный танец, и он захлебнулся собственным визгом. Израильские солдаты в полной боевой выкладке, размещенные вдоль края площади, примыкавшего сверху к Стене плача, не проявили к моим приключениям почти никакого интереса, но, тем не менее, их присутствие существенно понизило уровень моего дискомфорта.

Кентавр в мечети.


За исключением израильских солдат, вокруг меня не было абсолютно ничего, что могло бы понизить уровень моего дискомфорта. Место, где я находилась, было откровенно чужим, откровенно враждебным. Как Израиль мог допустить присутствие этой гниющей раны в самом своем сердце — уму непостижимо. Но я ожидала, что это место будет проникнуто враждебностью ко мне. Чего я никак не ожидала, это увидеть грязь на каменных плитах, которыми была вымощена площадь. Я не ожидала увидеть, как ветер гоняет над этими плитами обрывки газет и пластиковых пакетов. Я не ожидала увидеть стаи бродячих кошек, разгуливавших повсюду, словно хозяева Храмовой горы. Я не ожидала увидеть неопрятных стариков, сидящих тут и там на брошенных на землю ковриках; они ели что-то из газетных кульков и бросали объедки на землю, где к ним тут же сбегались и начинали свару кошки.

Третья важнейшая святыня ислама оказалась бесстыдно грязной. Явные знаки запустения были видны повсюду, и одно это делало все происходящее вокруг куда более чуждым, чем не только Красная площадь, но и любой зловещий ритуал в фильме про Индиану Джонса.

Я пересекла площадь, стараясь не отходить слишком далеко от солдат, и спустилась с Храмовой горы. Я оказалась на базаре в арабском квартале Старого города. Я собралась было сфотографировать расклады незнакомых мне яств, выставленных на продажу, но нестерпимая вонь гниющего мяса погнала меня прочь, и я решила, что видела достаточно Старого города для одного дня. Я вышла через Дамасские ворота, свернула налево и пошла вдоль стены в направлении Яффских ворот, от которых я знала дорогу до моего отеля. Не успела я пройти и пятидесяти метров, как стайка арабских детишек принялась кидать в меня камнями. Двое взрослых арабов прикрикнули на них, и шалуны разбежались, но в моей правой руке успело проснуться и долго не проходило томление по тяжести заряженного пистолета.

Молитва о мире.


Все происходящее имеет какой-то смысл. Каков был смысл увиденного мною на Храмовой горе? Вопрос этот важен, даже если у нас нет на него ответа. Возможно, отсутствие ответа делает его еще более важным, потому что оно показывает, как мало мы знаем о наших смертельных врагах, мусульманах.
На самом деле, совсем не обязательно подниматься на Храмовую гору, чтобы увидеть запустение, там, где его, казалось бы, не следовало бы ожидать. Каждый, кто хоть раз был в Израиле, замечал контраст между еврейскими и арабскими городами, особенно разительный, когда два такие города расположены по соседству. Что бы ни врали антисионисты, оба города имеют совершенно одинаковый доступ ко всему, что нужно для процветания, от воды до образования. Чем объясняется этот контраст? В чем состоит его смысл?

Почему в еврейских руках земля Израиля цветет, а в арабских горит? В чем причина этого контраста? В чем его смысл?
Это можно увидеть отнюдь не только в Израиле. Недавно я прочла, что дом, где родился лже-пророк Магомет вскоре будет разрушен. Нет, Буш не планирует подвергнуть Мекку атомной бомбардировке. Правительство Саудовской Аравии перестраивает город, и частью плана является снос дома, где родился основатель ислама. С точки зрения человека с Запада это является разрушением собственной истории. С точки зрения человека с Запада это равносильно культурному самоубийству народа. Очевидно, с точки зрения наших врагов, мусульман, снос уникального памятника старины является чем-то совершенно другим. Чем же? В чем смысл такого расхождения во мнениях?

Мы не устаем повторять остроту Аббы Эбана, что арабы никогда не упускают возможность упустить возможность. Но почему они это делают? Что они, генетически предрасположены к глупости? Арабы, ближайшие родственники евреев? Маловероятно. Чем же еще объяснить контраст между гигантским прогрессом Запада в течение последних 14 веков и полным отсутствием какого-либо прогресса среди арабов в течение того же периода.

Объяснение должно существовать, и если мы его не видим, то только потому, что ищем там, где его быть не может. Правильное объяснение, как правило, оказывается самым простым. Вот очень простое объяснение: мусульмане хотят совсем не того, чего, по нашим представлениям, им следует хотеть. Оно прекрасно подтверждается заверениями самих мусульман, что смерть дорогa им так же, как нам — жизнь. Мы не в состоянии понять, что целый народ может предпочесть смерть жизни. Но попытался ли хоть один мусульманский лидер отвергнуть это заявление? Никогда. Что же тогда заставляет нас сомневаться в его искренности? Только наша наивная вера, что все люди в своей глубинной сути одинаковы.

Но разве не все люди рождены равными?
Конечно, все, но только перед законом и только в тех немногих странах, где такой закон принят и соблюдается. Во всех остальных отношениях все люди рождаются невероятно разными и остаются разными в большей степени, чем мы можем себе представить. И мечты у разных людей, сами понимаете, тоже разные.

Если взглянуть на арабов с нашей стороны разделяющей нас пропасти, то понять, к чему они должны стремиться очень легко. Арабы должны объединить все свой страны в пан-арабскую федерацию, в которой ранее независимые государства будут играть роль штатов, принять с минимальными поправками американскую конституцию, перейти в христианство и, используя изобилие природных ресурсов, которыми непонятно за что наградил их Господь, стать сверхдержавой и повести за собой человечества по дороге всеобщего образования и беспредельного прогресса. То же самое можно сказать короче: человеку легче преуспеть и быть счастливым, если он — американец, а не араб. И, тем не менее, арабы остаются арабами, независимо от нашей точки зрения на то, что для них хорошо, а что — плохо.

Мечтают ли «палестинцы» о свободной «Палестине»? Мы бы на их месте только о ней и мечтали бы. Но это — мы. А они? И если да, то почему они упрямо упускают одну возможность превратить арафатник в государство за другой? Почему Арафат отверг то, что Барак в Кемп Дэвиде преподнес ему на блюдечке?
Потому что принять это предложение означало бы оставить Израиль в покое, а это явилось бы непростительным предательством арабской мечты об уничтожении Израиля. Потому что «палестинский народ» — это название оружия, созданного специально для уничтожения Израиля. Как только Израиля не будет, никто не вспомнит про «палестинскую» мечту о независимости. Бывшие «палестинцы», сделав свое дело, вернутся к своим племенам, чтобы вести нормальное арабское существование рядом со своими верблюдами. Это — в лучшем для них случае.

Стоит мне напомнить читателям, что «палестинского народа» нет и никогда не было, кто-нибудь тут же радостно обвиняет меня в расизме. И это — несмотр на то, что до лета 1967 года никаких упоминаний о «палестинцах» не существовало ни в западных источниках, ни даже в арабских.

Давайте зададим глупый вопрос: а иорданский народ существует? До 1921 года Иордании не существовало. Мы все слышали, что большинство ее населения составляют несуществующие «палестинцы», но никто никогда не говорит, кто еще живет в этой стране.

В 1925 году англичане помогли дому аль-Сауда окончательно разбить Хашемитскую династию, правившую на Аравийском полуострове, когда ей удавалось оттеснить последователей аль-Саудов. То, что осталось от Хашемитов, англичане пересадили в другие районы арабского мира. Файзал I был назначен королем Ирака, а его брат Абдулла I — королем специально с этой целью созданной Трансиордании, как сначала называлась эта страна. Что же такое «иорданский народ»?
А что такое «иракский народ»? В недавно проведенном опросе общественного мнения подавляющее большинство жителей Ирака назвали себя арабами или курдами, суннитами или шиитами, членами того или иного племени. Только 3% опрошенных заявили, что считают себя иракцами. Возникает вопрос, существует ли иракский народ? И если да, то чем он отличается от всех остальных арабов?

Правда состоит в том, что арабы и сегодня живут в племенном обществе, и их принадлежность к своему племени превалирует над их принадлежностью к любым другим социальным структурам. За пределами своего племени они — арабы. За пределами арабского мира они — мусульмане. Если бы нашу планету оккупировали инопланетяне, то поведение арабов определялось бы не их принадлежностью к виду Homo Sapiens, а готовностью инопланетян перейти в мусульманство.
Существование племенной ментальности в современном мире может показаться невероятным, но арабы не живут в современном мире. Отсутствие какого-либо прогресса в течение четырнадцати веков не ограничено наукой и технологией. Возведя своего фюрера-педофила в ранг последнего пророка, арабы навеки обрекли себя на жизнь по канонам мудрости VII века. Дар-эль-Харб двигался вперед. Дар-эль-Ислам навеки остался тем, чем он был с самого начала.

Откуда взялась у нас уверенность в том, что мы в состоянии хоть как-то понять людей, отделенных от нас почти полутора тысячелетиями ничем не потревоженного застоя? И тем не менее, мы спокойно рассуждаем о том, чего они хотят и какие возможности упускают. Вся идея «мирного процесса» на Ближнем Востоке основана на вере в то, что существуют условия, при которых арабы могут согласиться мирно сосуществовать с Израилем. Сами арабы никогда ничего подобного не утверждали ни прямо, ни намеками. Так почему же мы до сих пор пытаемся их умаслить, как будто не знаем, что умасливание врага может привести только к нашему поражению? Потому что мы, без малейшего на то основания, верим, что наша любовь к миру является общечеловеческим качеством, в то время как наши враги продолжают открыто нас ненавидеть больше, чем они любят собственных детей, в полной уверенности, что мы ненавидим их точно так же.

Разгул самой отвратительной анархии в покинутой Израилем Газе ничем Израилю не поможет. Арабы не сделают там ничего такого, чего они уже не сделали миллион раз в недавнем прошлом. Мир это знает и продолжает ненавидеть Израиль. Единственный вывод отсюда это то, что элементарная порядочность не является определяющим качеством рода человеческого. Международный суд распял Израиль за попытку построить забор. В то же время на планете творились настоящие зверства, уносящие каждый день тысячи жизней, но ни правительства, ни пресса, ни общественное мнение не проявляли к ним ни малейшего интереса. До какой бы мерзости не докатились арабы, оккупировавшие Газу, это не поможет Израилю выжить.

Учтите при этом, что сегодня джихад еще только набирает силу. То, что нам предстоит, — гораздо хуже всего, что мы видели в прошлом. В противоположность нашим снисходительным заверениям, наши враги никогда не упустят возможности устроить нам очередное кровопускание. Израиль, Европа, Соединенные Штаты и вся наша цивилизация обречены терпеть одно сокрушительное поражение за другим до тех пор, пока мы не поймем, что ислам является нашим смертельным врагом и начнем воевать с ним по-настоящему.
Надеяться же на то, что наши нынешние лидеры поведут нас к победе — абсурдно.
Comments