« О Евгении Хорвате и его книге "Раскатанный слепок лица" »

Мемуар

Борис Евгеньевич Клетинич

 

Публиковалась в еженедельнике "Окна", Тель-Авив, Израиль (ноябрь, 2006) и тогда же в монреальской газете "Монреаль-Торонто"

 

1.

 

 

 

Издатель Владимир Орлов выпустил книгу Евгения Хорвата «РАСКАТАННЫЙ СЛЕПОК ЛИЦА».

Издательство, принадлежащее Орлову, называется «Культурный слой».

Даты жизни Хорвата - 1961-1993.

Это первое академическое его издание.

 

Будет ли оно замечено?

Есть два фактора «против»: тираж 1000. Но это полбеды, можно допечатать. Серьезнее другое: Хорват способен нарушить конвенцию, исказить «кто есть кто» в нашей поэзии. Потому что стихи, которые он писал в 1983-84, были, на мой взгляд, Ангельского Чина. Нездешние, небывалые. А после он уже не писал стихов.

Я близко знал Женю Хорвата в 1976-78 годах, в пору школы, в Кишиневе. Потом я уехал в Москву, он – в Петрозаводск. В январе 1981-ого он ночевал у меня в общежитие ВГИКа на улице Бориса Галушкина. Это были две его последние ночи на территории СССР перед отъездом в Германию. И еще это была последняя наша встреча, вот так.

Я не собирался писать воспоминания о Хорвате, потому что он действует у меня в романе. Но, во-первых, роман все пока не окончен. Во-вторых, выпуск Владимиром Орловым Жениной книги. В третьих,.. хотел бы я сказать «неясное чувство вины», когда бы это чувство не было столь ясным.

 

Летом 2000-ого я заказал недельный пакет «Тель-Авив-Мюнхен-Тель-Авив. Полет+автомобиль». Из Мюнхена повел на север. Сквозь вздыбленные леса Шварцвальда, вдоль русалочьих утесов Рейна, по университетской брусчатке Гетингена, обгоняя зачарованную процессию из Гамельна.

Когда я достиг Хенштедт-Ульцбург, то из пакетных 7 дней у меня уж израсходовано было 5.

Городок оказался низенький, как грибная поляна. Единственный отель – как пенёк. Не «Хилтон», но с густыми портьерами и томиком Священного Писания в тумбочке у кровати.

Вышел на балкон. Сады, сумерки. Спирали одноэтажных улиц из кирпича. нарезанного как чесночные зубчики. Позвонил по телефону из номера.

Наутро Катарина Клинке-Хорват повезла меня на кладбище, небольшое, дачное.

Прошли между осыпальнями. Остановились у фамильной, в несколько холмиков, ограды. Я стал шарить глазами по надписям, искать.

 «Хорват, Хорват умер.

Хорват умер, умер...-

Стукнуло меня кириллицей.

...Больше смерти нет.

Выше смерти нет.

Лучше смерти нет»

 

-такой вот текст, на русском, был выколот по немецкому камню.

Был август 2000-ого. Мы распрощались ночью, в январе 1981-ого. На черном от снега проспекте Мира, возле гастронома, через дорогу от метро ВДНХ. Первое, что испытал 19 лет спустя, было потрясение от стихов на могильном камне. Их ритма, звонкости. Их неслыханности. И потрясение это было знакомо мне по отрочеству.

Шел предпоследний, шестой день пакета «Полет+автомобиль». Мюнхен в 1200 км от дачного этого кладбища.

Я пролетел их как ошпаренный. С единственной остановкой в Марбурге. Да, я запарковался в Марбурге на пол-часа, потому что, когда хочу вызвать 15-летний Женькин голос, то кладу мысленную подушечку пальца на «Я вздрагивал, я загорался и гас...» - первое что он прочитал мне в 1976-м.

 

 

2.

 

 

Женя был восприимчив как душа и мозг в чистом виде. В 1976-м, помимо Пастернака, он декламировал, еще и «Багровый и белый отброшен и скомкан» молодого Маяковского, и «Окно выходит в белые деревья» Евтушенко, и открыт был для всякого нового увлечения. Мертвящие чары Бродского еще не коснулись его. Так он влюбился в книжку «День такой-то» Юрия Левитанского, которую я... украл с книжного лотка Филармонии в антракте симфонического концерта. А Женька выпросил её у меня (почитать) в обмен на прижизненный, салфетно-крохкий сборничек И. Северянина из домашней библиотеки (тоже почитать). И когда я вновь хочу вызвать и внятно расслышать 15-летний голос Хорвата, то вспоминаю «Семимиллионный город не станет меньше, если один человек из него уедет» Ю.Л.

С тем же пылом Хорват читал мне верлибры Яна Топоровского, журналиста «Молодежь Молдавии», утверждая, что Ян грандиозный поэт. И тут же – «Я вернулся в мой город, знакомый до слез».

И в дружбах он был всезаборчив, пылок. С ним водились не только мальчики-девочки с поэтическими наклонностями, но и «кенты», опасные авторитеты школьно-подросткового мира. В 10-м классе с него «сняли» новенькую японскую куртку, дали в глаз.

Персональную, один на один, дружбу нашу, инициировал, конечно, он. Я был эмбрион с неразвитыми конечностями и не знаю, что он разглядел во мне. Единственной страстью моей был футбол, но и в футбол я играл средне: мне боевых качеств недоставало. Еще хуже в школе. Классрук, сука, говорил сквозь зубы, в глаза не смотрел – от отвращения. Класс был лютый, «с математическим уклоном». Меня гнобили.

Кто-то в школьном коридоре познакомил нас с Женей, и он пригласил меня на день рождения. Он диктовал мне свой домашний адрес – дрожа от увлеченности, заглядывая в глаза. Отчего-то ему до жути загорелось дружить со мной.

И я отправился на его 15-летие.

Ноябрь и вечер. Дождь и грязь.

В прихожей Вероника Николаевна встретила меня фразой: «Борис, не разувайтесь, у нас нет культа вымытых полов!».

Я по сей день обдумываю эту фразу.

За столом говорили о ... Шютце.

Я происходил из музыкального дома, но Шютц... это забирало почти так же высоко, как культ, точнее отсутствие культа вымытых полов.

И это еще только начало.

Мы вышли на балкон, и Женя стал читать стихи. Выспренно. Воспаренно. В домашнем кругу он был манерный, хрупкий. Чтение меняло его. Оно вызывало бы неловкость – не будь за ним золотого запаса хорватовского магнетизма.

Детские Женькины стихи (он их сжег вскоре) были кукольные, совершенные. Как если бы могущественный король держал театр для единственного наследника: золото, серебро, старинное оружие – только настоящие.

Вернувшись домой, я не умел пересказать маме, что происходило на дне рождения – настолько обрассказно было всё.

И что же – месяца не прошло, как «и Саул во пророках». В том смысле, что и Боря Клетинич написал свои первые стихи.

Они были плохи до паскудства, но подземный заклад поэзии отдаленно резонировал в них.

«Сойдет за третий сорт!»-произнес, поколебавшись, Илья Марьяш и напечатал их в «Молодежь Молдавии».

«А хоть бы тридцать третий!-ответствую я сегодня.-Главное, что в движение пришло!».

 

 

3.

 

В редакцию «Молодежь Молдавии» меня привел, разумеется, Женя. Еще он привел меня в молодежное литобъединение «Орбита». Еще – надоумил участвовать в научно-творческих конференциях старшеклассников, в секции поэзии. Благодаря Жене я попал в «актив».

Как следствие, позвонили из Госкино. Позвали участвовать в конкурсе во ВГИК. Республика распологала «целевыми» местами и должна была разыграть их среди «актива». Женю позвали первым – как лидера. Он ухитрился неверно их понять. Ему показалось, что его зовут на «экономический». Он со смехом сошел с дистанции. Тогда как звали на сценарный. Я поступил.

Через год он исправил оплошность. Аккуратно «отобрался» на предварительном конкурсе. Получил вызов на экзамены. Приехал в Москву, остановился у меня. Мы как раз переехали в новое общежитие – из старого, барачного. Лифт еще не пустили. Женька помогал носить диваны на 11 этаж.

Я уже сдал летнюю сессию за 1-й курс и мог бы уехать. В Москве меня держало Женькино поступление. Мне казалось, я ему полезен. Курс набирала Кира Парамонова. Она мне симпатизировала. Я с ней говорил о Женьке.

Лучше бы уехал.

Первые три экзамена были т.н. «творческие»: этюд, рецензия на просмотренный кинофильм, собеседование с Мастером. Женька не готовился. Он водил меня по гостям. Мы навещали «докишиневских» его друзей. Выпили много бутылок «Арбатского». За этюд и рецензию он получил «четыре» и «четыре», что было хорошо. Единственный конкурент его от Молдавии получил «три» и «четыре». Парамонова поставила Жене «пять» на собеседование. Это означало, что она его берет. Конкурент получил «четыре». Исход поединка казался решен.

На этой ноте я уехал. Женька оставался в моей общежитской комнате, на диване, который мы с ним затащили на 11-й этаж.

От него требовалось не провалить 4 общеобразовательных экзамена. Первый – сочинение. В 10 классе мы разделили с ним 1-е место на городской олимпиаде по литературе. Уезжая на каникулы, я «завещал» ему не писать свободную тему. Не писать свободную тему. Слышишь – любую тему, Некрасова-Хуясова, только не свободную. Считалось, что свободную тему режут априори. Не помню, почему, но так считалось.

В Кишиневе я пробыл день. Родители с друзьями  отправились в Прибалтику на трех машинах. Через Карпаты, Белоруссию. Из Тракая я позвонил Веронике Николаевне в Кишинев (1-25-06) – узнать, как Женька сдает. Трубку поднял ... Женька. Он писал свободную тему.

И тут я поведаю об одном из самых беспощадно-отвратительных отсветов моей положительной личности. Испытав нефальшивую горечь от Женькиного непоступления, я в то же время уколот был тайным удовольствием. Мне нравилось жить в ореоле студента ВГИКа. Особенно, когда приезжал в Кишинев на каникулы. Мне нравилось быть одним-единственным в своем роде.

 

Все, я заканчиваю на этом.

Об остальном – в романе.

Я люблю его, благодарен ему и прошу у него прощения. Пока я здесь, что смогу – сделаю для него. Для его мамы, если свидимся. Для отца – феноменально-сильного поэта Анатолия Добровича.

Поэт Добрович противоположность поэту Хорвату. Поскольку рационален, документален. Талант его сомасштабен Жениному.

 

Зимой десятого класса, помню, условились мы с Женькой, что всю ночь будем читать друг другу стихи по телефону. Загодя запрятав телефон под одеяло, я дождался, пока в доме уснут, и набрал 1-25-06. Женька уж наготове был. С часик мы бубнили стихи под одеялами. Потом уснули одновременно. Я полупросыпался ночью. Бормотал в трубку. На разборчивую речь, тем более на стихи, меня уж не хватало, И по сей день слышу ответное бормотание на том конце провода.

 

 

 

 

 

Comments