ВОКРУГ "ПОЛИТИЧЕСКОГО ЗАВЕЩАНИЯ" В. И. ЛЕНИНА

ПРОДОЛЖЕНИЕ СПОРОВ ВОКРУГ "ПОЛИТИЧЕСКОГО ЗАВЕЩАНИЯ" В. И. ЛЕНИНА. ЧЕТЫРЕ ВЗГЛЯДА НА ОДНУ КНИГУ

В. А. Сахаров. "ПОЛИТИЧЕСКОЕ ЗАВЕЩАНИЕ" В. И. ЛЕНИНА: реальность истории и мифы политики. Под ред. проф. В. И. Тропина. М.: Изд-во Московского университета. 2003. 717 С.: ил. Тир. 5000

В монографии доцента кафедры политической истории факультета государственного управления МГУ им. М. В. Ломоносова В. А. Сахарова речь идет о цикле последних работ В. И. Ленина, продиктованных им в период с 23 декабря 1922 г. по 6 марта 1923 г. Поднятая автором тема важна во многих отношениях и не может не вызывать большого научного и общественно-политического интереса, ибо то место, которое занимал Ленин в советской политической системе, предопределило превращение его "Завещания" в один из важнейших документов отечественной истории.

Книга Сахарова - результат более чем десятилетних исследований этой интересной и сложной проблемы. Научная самостоятельность автора и его профессионализм проявляются уже в историографическом введении. Он органично связывает внутренние закономерности и логику исследования данной проблемы историками с теми политическими условиями, в которых они работали, и с той источниковой базой, которой они располагали. Сахаров приходит к выводу, что многие современные представления о ленинском "Завещании" являются результатом отчасти добросовестных заблуждений историков, возникших из-за отсутствия доступа к засекреченным прежде архивным материалам, а отчасти результатом преднамеренного создания исторических мифов под влиянием прямого или косвенного давления политической конъюнктуры, складывавшейся в результате острейшей борьбы между различными группировками внутри РКП(б) - ВКП(б) и противостоянием сил социализма и капитализма на международной арене.

Одной из самых сильных сторон книги является источниковедческий анализ как самого "Завещания", так и многочисленных документов, отражающих сложную обстановку, сложившуюся в начале 1920-х гг. в Кремле, большевистской партии и в СССР в целом. При этом Сахаров обеспечил "источниковедческое сопровождение" всех сколько-нибудь важных для темы его монографии документов и всех анализируемых им проблем.

Сахаров первым поставил вопрос о необходимости атрибуции текстов ленинского "Завещания", так как подлинники их предоставляют собой машинописные тексты, о которых нельзя с уверенностью сказать, что они являются записью диктовок Ленина. Их читали в архиве многие историки, но только автор рецензируемой монографии пришел к заключению, что, прежде чем использовать эти записи в качестве ленинских документов, необходимо еще доказать их принадлежность Ленину с использованием всей совокупности прямых и косвенных свидетельств

стр. 162


о его работе в это время, а также путем анализа содержания этих текстов и сравнения их с другими, бесспорно принадлежащими основателю советского государства произведениями.

Прежде всего Сахаров установил, что процесс создания "Завещания" очень неполно и часто противоречиво зафиксирован в документах, относящихся к тому времени, когда Ленин, как считается, диктовал свои последние заметки. Исключение составляет лишь диктовка, датированная 23 декабря 1922 г., ленинское авторство которой бесспорно, тогда как происхождение и судьба остальных текстов должны определяться в процессе дальнейшего исследования. Следующий шаг связан с исследованием общеполитического контекста, в котором возникли тексты "Завещания". Сахаров рассматривает его как отражение и важную составную часть той борьбы, которая шла в 1921 - 1922 гг. в руководстве РКП(б) и в которой Ленин еще принимал самое активное участие. Автор монографии тщательно анализирует взгляды Ленина этого периода и его взаимоотношения с главными фигурантами "Завещания" - Сталиным и Троцким, а также с Зиновьевым, Каменевым, Бухариным и Пятаковым. Для этого ему пришлось как бы заново изучить историю восхождения Сталина к вершине политической власти, историю образования СССР, дискуссии о монополии внешней торговли, формировании системы управления народным хозяйством, реорганизации руководящих органов РКП(б), повышении эффективности работы госаппарата и т.д.

В ходе проведенного исследования Сахаров пришел к выводам, которые радикально расходятся с принятыми в традиционной историографии. В монографии показано, как в 1921 - 1922 гг. нарастало политическое противостояние Ленина и Троцкого, тогда как политические и личные отношения Ленина и Сталина, напротив, характеризовались политической близостью, доверительностью и были товарищескими. Наиболее интересными и значимыми являются два вывода Сахарова. Первый состоит в том, что продвижение Сталина к власти было результатом целенаправленной работы Ленина по созданию эффективной системы управления процессов революционного преобразования страны. Второй гласит, что политические и личные отношения между Лениным и Троцким в то время постоянно сокращались и обострялись. При этом картина отношений Ленина с указанными выше деятелями, фигурирующими в "Завещании", явно противоречит, по мнению Сахарова, той, которая складывается на основании большого количества других исторических документов.

Труднообъяснимыми оказываются такие положения "Завещания", как утверждение, будто Сталин, став генсеком, сосредоточил в своих руках "необъятную власть", а проводимая им в области национально-государственного строительства политика является несостоятельной; признание Троцкого самым способным членом ЦК и призыв не поминать ему его небольшевизма; выражение политического недоверия Каменеву, Зиновьеву, Бухарину и Пятакову. Вывод автора о том, что имеющаяся в распоряжении историков документация свидетельствует не в пользу, а против ленинского авторства "Письма к съезду", записок "К вопросу о национальностях или об "автономизации"", а также писем от 5 и 6 марта 1923 г. Сталину, Троцкому, Мдивани и др., представляется мне вполне аргументированным и доказанным. Другие тексты "Завещания" в этих документах, наоборот, получают подтверждение их принадлежности Ленину.

Тщательно проанализировав все тексты "Завещания", вошедшие в Полное собрание сочинений Ленина, Сахаров пришел к выводу о наличии в них ряда внутренних противоречий. На этом основании он считает, что в комплексе текстов "Завещания" существует два блока: первый - ленинский и второй, принадлежность которого Ленину все еще остается недоказанной. Интересно и другое сделанное автором монографии наблюдение: все ленинские тексты "Завещания" носят антитроцкистскую политическую направленность, а все не ленинские - антисталинскую.

Вопрос о том, кто был действительным автором не ленинской части "Завещания", остается пока открытым. Сахаров прав, когда не соблазняется делать поспешные выводы, но, по его наблюдениям, мысли, оценки и предложения, встречающиеся в "Письме к съезду", были широко представлены в выступлениях представителей троцкистской оппозиции на XII съезде РКП(б), т.е. уже за год до того, когда, как считается, партия была ознакомлена с ним. Ряд положений из записок "К вопросу о национальностях или об "автономизации"" еще до ознакомления с этим документом XII съезда партии высказывались противниками образования СССР на базе ленинских предложений и сторонниками упразднения РСФСР, к которым Ленина причислить никак нельзя. Думается, вполне правомерен вывод Сахарова: авторов не ленинских текстов "Завещания" следует искать среди сторонников Троцкого и противников образования СССР, а их помощников - среди домашнего окружения Ленина и работников его секретариата.

Все это, естественно, подводит автора к необходимости выяснить обстоятельства введения текстов "Завещания" в политической оборот. Подменные ленинские тексты не имели секретного характера, и те из них, которые были подготовлены Лениным к публикации, были опубли-

стр. 163


кованы в 1923 г. Введению же в политический оборот всех текстов "Завещания", не принадлежащих, по мнению Сахарова, Ленину, сопутствовала политическая интрига и обострение борьбы в руководстве РКП(б) и в самой партии, сопровождавшееся ослаблением позиций сторонников Ленина и укреплением позиций его противников, в первую очередь Троцкого.

Так случилось с записками "К вопросу о национальностях или об "автономизации"", обнародование которой было произведено без прямого на то волеизъявления Ленина по "инициативе" его секретаря Л. А. Фотиевой в середине апреля 1923 г. Это привело к острой борьбе на XII съезде РКП(б). То же случилось и с введением в политический оборот "Письма к съезду", причем это произошло не в мае 1924 г., как принято считать, а годом раньше, в конце мая - начале июня 1923 г., хотя официально Крупская действительно сделала это непосредственно перед XIII съездом партии. Характерно, однако, что попытки сыграть на авторитете Ленина для борьбы против Сталина на XII и XIII съездах РКП(б), используя "Завещание" вождя, закончились победой Сталина. Этим он был обязан не каким-либо политическим комбинациям, а собственному авторитету и поддержке делегатами этих съездов той политики, которая ассоциировалась с его деятельностью и именем.

Важным является установление факта неоднократного изменения Н. К. Крупской в ходе внутрипартийной борьбы в 1920-х гг. своих показаний относительно предназначения "Письма к съезду" и "воли Ленина". В контекст этой борьбы вписана и история так называемого письма-ультиматума Ленина Сталину от 5 марта 1923 г., где он якобы объявил о намерении разорвать с ним личные отношения из-за оскорбления, нанесенного Сталиным Крупской. Изучение истории данного инцидента и источниковедческий анализ относящихся к нему документов привели автора к выводу, что подлинная история конфликта была умышленно фальсифицирована и драматизирована в обстановке внутрипартийной борьбы для нанесения очередного удара по Сталину, который, однако, искусно отбил все атаки своих политических оппонентов.

Сахаров убедительно показывает, что реально заботило Ленина в последний период его деятельности. Это были прежде всего вопросы повышения эффективности функционирования двух главных элементов политической системы страны - партии и государства путем реорганизации ЦК и ЦКК РКП(б), а также РКИ. Ленин много думал о том, как обеспечить политическое руководство рабочего класса в отношении крестьянства, ставил задачи осуществления культурной революции и развития кооперации.

Интересна концовка книги "Вместо заключения", позволяющая автору не только подвести итог исследования, но и выйти на широкий круг историографических проблем, тесно с ним связанных. Сахаров обозначает фронт дальнейших работ, как бы приглашая историков по-новому взглянуть на эти проблемы, скорректировав свои представления о них с учетом новых знаний.

Рецензируемая монография ярко высвечивает личность автора и его научное кредо. Во всем, что касается анализа документа, факта или ситуации, Сахаров въедлив и дотошен, глубоко вникая в содержащуюся в источниках информацию. Отсюда основательность сделанных им выводов. Вместе с тем внимание к деталям не уводит его в исторические "мелочи", не мешает подняться до смелых выводов и крупных обобщений. Конечно, не все поднятые в книге вопросы освещены в равной мере. Хотелось бы, например, видеть более проработанной проблему вовлечения крестьянства в социалистическое строительство и влияния работ К. Маркса на ее решение Лениным. К сожалению, автору не удалось "дойти" до подлинников некоторых важных документов. Хотелось бы получить более четкий ответ на вопрос об авторе (или авторах) не ленинских текстов "Завещания", в ряде случаев можно было бы смелее идти на выдвижение рабочих гипотез. Имеются у Сахарова и отдельные спорные положения, но по такой остродискуссионной проблеме их просто не может не быть. К тому же автор и не пытается их спрятать и часто сам указывает на них. Как и любой исследователь, он имеет право на свое мнение и, несомненно, заслужил того, чтобы к нему внимательно прислушались.

Хотелось бы подчеркнуть, что монография Сахарова - крупное явление в современной историографии, а сам автор - зрелый ученый. Главное значение его работы состоит в попытке восстановления исторической правды и в разрушении одного из крупнейших политических мифов в истории нашей страны. Историческая наука опутана мифами и легендами, они мешают ее развитию, поэтому любой акт освобождения от них - большое научное событие. Книга Сахарова вносит значительный вклад в это нужное, важное и благородное дело. Хочется пожелать этой монографии долгой жизни, а ее автору - новых успехов в исторической науке.

В. П. Иванов, доктор исторических наук (Московский государственный областной педагогический университет)

стр. 164


* * *

Монография В. А. Сахарова представляет собой фундаментальное исследование, которое, несомненно, вызовет повышенный интерес не только историков, но и других обществоведов, в том числе и зарубежных.

Историографическая составляющая работы обширна и содержательна, помогает обозначить узловые моменты исследуемой проблемы, хотя подразделение всех имеющихся на сегодняшний день в литературе версий возникновения ленинского "Завещания" на троцкистскую, сталинскую, хрущевскую и горбачевскую представляется мне несколько схематичной, не говоря уже о "сверхжесткости" отдельных оценок. Несомненным достоинством рецензируемой работы является также ее обширная и разнообразная источниковая база, что придает монографии Сахарова особую убедительность. Хотелось бы особо обратить внимание на то, что в ходе умело проводимой автором критики источников он как бы предупреждает историков о том, что документы, в том числе и архивные, могут служить не только для прояснения истины, но и для ее искажения.

Сахаров справедливо придал выражению "Политическое завещание Ленина" условный характер, так как в действительности никакого "Завещания" как такового Ленин не оставлял. Это было не в традициях большевиков, да и не в характере Ленина. В "Завещание" Сахаров включает целый комплекс документов, создание которых относится к периоду с 23 декабря 1922 г. по 6 марта 1923 г., когда после инсульта он уже не мог писать и был вынужден диктовать свои мысли секретарям. Документы эти Лениным не подписаны, что заставляет историков ставить вопрос о проверке ленинского авторства текстов "Завещания". В монографии Сахарова обоснованно утверждается, что в "Завещании" выделяются две группы текстов - бесспорно принадлежащие Ленину и те, ленинское авторство которых еще нужно доказать (с. 427^28).

Тексты, входящие в комплекс ленинского "Завещания", существенно различаются по своей тематике и информационной нагрузке, причем некоторые из них могут показаться современному читателю малоинтересными, а в чем-то даже непонятными. На поставленные в "Завещании" вопросы Ленину не всегда удавалось дать четкие ответы, отчасти потому, что для этого еще не доставало исторического материала, отчасти из-за тяжелой болезни, сильно мешавшей работе и, видимо, не позволявшей ее завершить (с. 268). Вместе с тем в "Завещании" можно выделить ряд узловых проблем, которые действительно могли бы иметь решающее значение для исторических судеб нашей страны. Это прежде всего разработка Лениным новой концепции социалистической революции в России и пересмотр прежней точки зрения на социализм (с. 623 - 624), а также определение магистральных направлений социалистического строительства в СССР (индустриализация, коллективизация, культурная революция), широкий спектр экономических и политических реформ в контексте нэпа (соотношение плана и рынка, монополия внешней торговли, реконструкция промышленности, взаимодействие партии и государства, демократизация всех форм общественной жизни, вовлечение трудящихся в управление страной, борьба с бюрократизмом). В "Завещании" ставится задача совершенствования работы партийных и государственных органов, придания системе "партия-государство" более динамичного характера и укрепления единства РКП(б). Ленин размышляет также о национальной политике советского государства и о мировой революции, причем задаче построения социализма в СССР придается им первенствующее значение.

Разумеется, часть этих проблем в последних ленинских работах была обозначена лишь в самом общем виде. К тому же следует согласиться с Сахаровым в том, что предложенные Лениным реформы снимали одни проблемы, но порождали другие. Заметим также, что, раскрывая взгляды Ленина на те или иные проблемы, следует более осмотрительнее цитировать его работы с учетом контекста тех или иных высказываний. Пример тому - ленинский тезис 1913 г. о двух культурах в каждой национальной культуре. Из контекста этого высказывания очевидно, что Ленин имел здесь в виду не феномен национальной культуры как таковой, а лишь ее идейные полюса, которыми не исчерпывается содержание любой национальной культуры. Цитирование этого текста часто использовалось для утверждения об отрицании Лениным феномена национальной культуры, хотя это явно не соответствует действительности. Кстати сказать, после 1913 г. Ленин никогда, в том числе и в текстах "Завещания", не говорил о двух культурах в каждой национальной культуре. Поэтому его воспроизведение Сахаровым для характеристики культурологических воззрений Ленина в советскую эпоху (с. 322) неоправданно.

Монография Сахарова убеждает в том, что "Политическое завещание" Ленина в своей основе носило конструктивно-позитивный характер, нацеливая на превращение России нэповской в Россию социалистическую, что стало как бы национальной идеей страны в те годы. Но это не означает, что в "Завещании" не нашла отражения внутрипартийная борьба начала 1920-х гг.

стр. 165


В монографии эта борьба воспроизводится достаточно полно. Автор обильно цитирует Л. Д. Троцкого, которого он не без основания считает главным оппонентом Ленина и который занимал особую позицию практически по всему спектру важнейших политических и теоретических вопросов (с. 83). В приложении к монографии даются документы, подготовленные в свое время Троцким, что свидетельствует о стремлении Сахарова преодолеть односторонне негативный подход к оценке внутрипартийной борьбы. Об этом же говорит и то, что Зиновьев, Каменев, Бухарин предстают в книге как "ленинское ядро" Политбюро ЦК РКП(б).

В то же время Сахаров не скрывает своих симпатий и антипатий, убедительно доказывая, что партия не принимала Троцкого в качестве своего нового лидера, которым постепенно становился Сталин. И тогда в политическую жизнь партии и государства были "вброшены" документы, призванные дискредитировать Сталина. Это прежде всего записки "К вопросу о национальностях или об "автономизации"", так называемое "Письмо к съезду" от 24 - 25 декабря 1922 г. и добавления к нему от 4 января 1923 г., а также некоторые другие сопутствующие им тексты. Сахаров не отрицает, что в отношениях Ленина и Сталина были свои проблемы, которые, однако, "не выходили за рамки обычных трений" (с. 199). Что касается их разногласий по поводу идеи "автономизации", то это различие точек зрения, по мнению автора, носило не принципиальный, а тактический характер (с. 231, 256 и др.). В ходе процесса образования СССР в 1922 г. оно было преодолено. При этом мне, как и Сахарову, кажется, что с практической точки зрения позиция Сталина была предпочтительнее по сравнению с той, которой придерживался Ленин. По крайней мере реалии отечественной истории XX столетия позволяют думать так. Что касается так называемого "Письма к съезду", то его антисталинская направленность определялась якобы ленинским предложением о перемещении Сталина с поста генсека ЦК РКП(б). Сахаров же доказывает, что Ленин, наоборот, делал все возможное для продвижения Сталина на высокий партийный пост. Хотя непосредственных доказательств того, что Ленин видел в Сталине своего преемника, нет, но я считаю, что среди ленинских соратников того времени Сталин являлся наиболее верным и убежденным сторонником Ленина, хотя и не спешил бы вслед за Сахаровым с выводом, что Ленин в Сталине не ошибся (с. 645).

В своей монографии Сахаров, как мне представляется, доказал, что Ленин не был и не мог быть автором записки "К вопросу о национальностях или об "автономизации"" и "Письма к съезду". При этом Сахаров склоняется к тому, что их автором были Троцкий и (или) его сторонники, хотя готов признать и иные точки зрения, если они будут доказательными.

Высоко оценивая рецензируемую работу, я считаю, что она найдет не только своего читателя, но и многих сторонников той версии, которая представлена В. А. Сахаровым.

В. Т. Ермаков, доктор исторических наук

* * *

Несмотря на многочисленные достоинства монографии В. А. Сахарова, в частности обилие использованных в ней архивных источников и щепетильность, проявленную автором при исследовании ряда малоизученных эпизодов, есть основания сомневаться в правильности большинства сделанных им выводов. Думается, что причина этого кроется как в недостатках, присущих самой системе авторской аргументации, так и в том, что Сахаров оставил без внимания комплекс фактов, говорящих не в пользу концепции, изложенной в его монографии.

Возвращаясь к традициям советской историографии сталинской эпохи, Сахаров в качестве главной оси внутрипартийной жизни РКП(б) первой половины 1920-х гг. рассматривает борьбу между Троцким и его сторонниками, с одной стороны, и Лениным, Сталиным и "большинством ЦК" - с другой. С этой точки зрения, стремление Ленина нанести удар по своему ключевому союзнику - Сталину выглядит крайне нелогично, что дает автору монографии основание усомниться в ленинском авторстве ряда текстов "Завещания".

Первая и самая большая часть монографии посвящена идейно-политической борьбе в большевистской партии в 1921 - 1922 гг. В ней Сахаров стремится доказать существование двух принципиально несовместимых (более того - враждебных друг другу) стратегий развития революции и организации социалистического строительства, принадлежащих, соответственно, Ленину и Троцкому. Он выделяет при этом ряд вопросов, где противостояние двух лидеров большевиков якобы было наиболее острым и принципиальным. Первым из них был вопрос о переходе к нэпу. Как известно, Троцкий еще зимой 1920 г. внес предложение заменить продразверстку налогом, но оно было отвергнуто, и нэп ввели только через год, причем его творцом объявили уже Ленина. По мнению Сахарова, ленинская и троцкистская модель нэпа носили принципиально раз-

стр. 166


ный характер: "...Если ленинский нэп вел к расширению социальной базы социалистической революции, то предложения Троцкого - к ее сужению" (с. 86). Однако это утверждение выглядит неубедительно, поскольку конкретных аргументов, подтверждающих противоположность двух стратегий нэпа, автор рецензируемой монографии не приводит.

Сахаров сначала утверждает, что "у Троцкого нет и намека на рынок" (там же), а через абзац делает вывод о том, что все ""новшество" Троцкого сводится к использованию налога для экономического стимулирования... кулака", так как предполагает поощрение увеличения запашки и производительности труда. Но разве можно "стимулировать кулака" без "намека на рынок"? Характерно, что и сам Троцкий расценивал свои предложения 1920 г, как план перехода на рыночные отношения (Троцкий Л. Д. Моя жизнь. М., 1990. Т. 2. С. 199). Могут сказать, что в 1920 г. Троцкий не был готов полностью заменить планирование рынком, предусматривая "выдачу крестьянам продуктов промышленности" (Известия ЦК КПСС. 1990. N 10. С. 174). Но ведь и Ленин в 1921 г. не собирался сдавать "командные высоты" и упразднять Госплан. Более того, поддержка Троцким ленинских предложений о переходе к нэпу на X съезде РКП(б) заставила даже самого Сахарова неожиданно сделать правильный вывод, плохо согласующийся со всем его предшествующим (и последующим) текстом: "Троцкий предложения Ленина поддержал и голосовал... за них. Это и понятно: предложения Ленина... шли в том же направлении и преследовали одну цель - укрепление политических и экономических позиций советской власти, преодоление политического противостояния власти диктатуры пролетариата и крестьянства" (с. 87). Между тем незадолго до этого автор утверждал, что стратегии Троцкого и Ленина несовместимы, что предложения первого ведут к поддержке "кулака - врага советской власти - за счет бедняцких и середняцких слоев крестьянства, что не могло не осложнять их взаимоотношения с диктатурой пролетариата" (курсив мой. - А. С). Так какое из этих двух утверждений Сахарова следует считать верным?

Однако вскоре Сахаров возвращается к своим обвинениям в адрес Троцкого: "Между взглядами Ленина и Троцкого о существе нэпа практически нет ничего общего... Если у Ленина четко выраженная "крестьянская" направленность нэпа (уж не обвиняет ли автор Ленина в "кулацком уклоне"? В близости к взглядам эсеров? - А. С), то у Троцкого... - "городская"". Но не будем забывать, что именно сторонник "городского" нэпа Троцкий на XII съезде РКП(б) заступается за крестьянство, за нэп, за столь любезную Сахарову "смычку" рабочего класса и крестьянства (Архив Троцкого. Т. 1. М., 1991, с. 38). Однако данный факт, не раз отмечавшийся в отечественной историографии, ускользнул от внимания Сахарова. При этом его непоследовательность просто поражает. Упрекнув Троцкого в "поощрении кулачества", он тут же критикует председателя РВС республики за то, что тот якобы не понял ленинской идеи социального партнерства с крестьянством, а видел в нэпе лишь "усиление буржуазных элементов и отношений в обществе, грозящее перерождением революции" (с. 89). В итоге остается неясным, был ли Троцкий защитником кулачества или выступал с радикальных позиций против всяких уступок буржуазным элементам? Кроме того, напомним, что и Ленин признавал факт усиления буржуазии в результате "крестьянского Бреста", как он сам называл нэп.

Таким образом, критика автором монографии позиции Троцкого в области экономической политики выглядит недостаточно убедительно. Для доказательства наличия непримиримых противоречий между Лениным и Троцким он использует тот же прием, с помощью которого советские авторы-шестидесятники (к сожалению, грешившие излишней публицистичностью в ущерб научности) доказывали несовместимость взглядов Ленина и Сталина, выдавая тактические, рабочие разногласия и вырванные из контекста цитаты за глобальные теоретические расхождения.

Большое место в монографии Сахарова занимает анализ разногласий Троцкого, с одной стороны, и Ленина и Сталина - с другой в вопросе о реорганизации системы управления экономикой. Автор пытается доказать, что Троцкий выступил за то, чтобы вывести хозяйственные вопросы из-под контроля ЦК и Политбюро, но наткнулся на стойкое сопротивление Ленина, Сталина и "большинства ЦК". Сахаров здесь имеет в виду предложение Троцкого расширить полномочия Госплана, что позволило бы повысить эффективность хозяйственной деятельности и в то же время упорядочить работу высших партийных инстанций. "Конечно, - соглашается Сахаров с Троцким, - работа Политбюро в случае освобождения его от экономических вопросов стала бы легче и планомернее", но, с другой стороны, "вместе с экономическими вопросами из Политбюро ушла бы значительная часть реальной власти в стране, переместившись в тот орган, который сосредоточил бы в своих руках управление экономикой" (с. 478).

Приходится напомнить автору монографии, что, по признанию самого Троцкого, он "не настаивал бы вовсе на том, чтобы Госплану сразу же дать какие-либо широкие права", а уж тем

стр. 167


более вывести его из-под контроля ЦК. Речь шла об ином. По мнению Троцкого, "единственное и неотъемлемое право Госплана состоит в том, что ни один центральный хозяйственный вопрос не проходит мимо него" (РГАСПИ, ф. 5, оп. 2, д. 305, л. 1 - 5). Кроме того, как известно, Ленин в статье "О придании законодательных функций Госплану" (ленинское авторство которой Сахаров не отвергает) пришел к выводу, что "в этом отношении... можно и должно пойти навстречу тов. Троцкому" (ПСС, т. 45. С. 349 - 350) и даже сделал следующий шаг в реализации инициативы последнего. Попытка же Сахарова доказать, что фраза Ленина об уступке Троцкого является лишь риторической формулой (да еще и с элементами издевки) не выдерживает никакой критики. Ленин сказал то, что сказал.

Наконец, финальным аккордом в "доказательстве" стремления Троцкого вывести хозяйственные вопросы из-под партийного контроля и тем подорвать "политическую систему диктатуры пролетариата" является утверждение, что эти предложения служили лишь камуфляжем его честолюбивых замыслов, желания стать "экономическим диктатором". "В политическом плане, - пишет Сахаров, - вопрос сводился к тому, кто будет определять политический курс и экономическую политику социалистической революции - Ленин и его единомышленники-большевики... или небольшевик Троцкий со своими сторонниками..." (с. 478). Однако автор не приводит никаких фактов, говорящих о том, что Троцкий предлагал вывести руководство Госплана из-под контроля Политбюро или допускал, что этим органом будет руководить беспартийный. Если же допустить, что он сам рассчитывал занять лидирующее положение в руководстве экономикой, то тезис о попытке Троцкого вывести хозяйственную работу из сферы контроля партии не выдерживает критики: для всех членов партии в 1922 - 1923 гг. было очевидно, что Троцкий - высокопоставленный большевик и даже если он претендует на руководство хозяйственно-экономической жизнью государства, это не угрожает монополии РКП(б) на власть.

Подведем итог. Троцкий не был сторонником ослабления диктатуры партии большевиков в обществе, не выступал за освобождение экономики от партийного контроля или за независимость хозяйственных ведомств от ЦК. Напротив, он видел в качестве руководителя реорганизованного Госплана представителя ЦК партии (возможно, и самого себя). Иначе говоря, Троцкий предлагал провести реформу, уже успешно апробированную раньше в РККА; увеличить возможности профильного учреждения (Госплан) и его профессиональных сотрудников (спецов), оставив их под жестким идеологическим и политическим контролем партии. В свое время (в отличие от Сталина) Ленин поддержал идею использования военспецов в армии. Возникает вопрос: может быть Ленин тоже выступал тогда с позиции "подрыва политической системы диктатуры пролетариата"?

Не кажутся мне убедительными и доводы Сахарова в пользу признания Троцкого истинным автором заметок "К вопросу о национальностях или об "автономизации"", в которых он увидел совершенно не характерные для Ленина русофобию и отход от принципа федерализма в вопросе об объединении советских республик в СССР. Дело в том, что очень трудно представить себе жесткого централиста Троцкого, который в 1922 г. никогда не выступал с критикой идеи федерации, сторонником конфедерации или федерации со слабым центром, каким в глазах Сахарова является автор указанной части "Завещания" в его каноническом варианте. "Фальсификатом" предстает в рецензируемой монографии и письмо Ленина к Троцкому с просьбой взять под защиту грузинских "национал-уклонистов", что тоже понадобилось якобы последнему только для того, чтобы продемонстрировать свою близость к Ленину и нанести еще один удар по Сталину, враждебно настроенному к антимосковской оппозиции из ЦК КП(б) Грузии, во главе с Мдивани. Но и этот тезис Сахарова остался, как мне представляется, не доказанным.

Нет также никаких убедительных доказательств того, что у секретарей Ленина, как это кажется Сахарову, были причины идти на серьезное должностное преступление (самовольные манипуляции с текстом ленинского "Завещания") во имя сомнительных политических интересов Троцкого. Да и сам автор рецензируемой монографии признается, что "вопрос о мотивах, очевидно, останется без ответа. Ясно, пожалуй, одно: с большим основанием мы можем предположить, что этим актом Фотиева (одна из секретарей Ленина. -А. С.) обслуживала чей-то политический интерес. Скорее всего, за Фотиевой стоял Троцкий" (с. 510). С таким же успехом можно предположить, что за нею стоял не Троцкий, а кто угодно другой. В любом случае без ответа на этот вопрос выводы Сахарова выглядят голословными. Наличие особенно тесных связей Троцкого с работниками ленинского секретариата вообще остается недоказанным. Как известно, в литературе высказывалась и прямо противоположная точка зрения о связях Фотиевой со Сталиным. Если же допустить, что Троцкий фальсифицировал заметки "К вопросу национальностях...", поступившись собственными взглядами по принципиальным вопросам ради атаки на Сталина, то в таком случае его поведение на XII съезде, когда он пальцем о палец не ударил для

стр. 168


того, чтобы использовать с таким трудом добытые антисталинские "козыри", вызывает еще большее удивление.

Сахаров также приходит к выводу, что знаменитое "Письмо к съезду"... обслуживало политический интерес Троцкого" (с. 385). Однако есть основания в этом усомниться. Напомним, что в цитируемом автором монографии выступлении на июньском (1926 г.) объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) Сталин заявил, что если по адресу Троцкого, Каменева и Зиновьева в "Завещании" сказано, что "у них были принципиальные ошибки, которые не случайны", то "о принципиальных ошибках Сталина нет в "Завещании" ни единого слова.., нет даже намека, что у Сталина были принципиальные ошибки" (с. 598). Эта же точка зрения утвердилась и в историографии. Известно также, что и сам автор "Завещания" вспомнил о "небольшевизме" Троцкого, а также о его "борьбе против ЦК" (имея в виду, очевидно, так называемую дискуссию о профсоюзах). Конечно, он оговаривался, что все это не может ставиться Троцкому в вину лично, но столь тяжкие обвинения не вспоминают просто так. Ведь сам Ленин писал в свое время, что "...без особой надобности неправильно вспоминать такие ошибки, которые вполне исправлены" (Ленин В. И. ПСС, т. 41. С. 417). И если Сахаров полагает, что автор "Завещания" пытался реабилитировать Троцкого, то содержание этого документа убеждает нас в обратном. Интересно, что обвинения в адрес Зиновьева и Каменева, построенные по идентичной схеме, кажутся Сахарову тяжкими, а вот политический удар в "Завещании" по Троцкому остался им не замеченным. Очевидно поэтому Троцкий не мог быть заинтересован в появлении текста "Завещания", который бил по нему не менее сильно, чем по Сталину. Попытка же доказать существование у Троцкого политических мотивов для создания как заметок по вопросу о национальностях, так и "Письма к съезду" не выдерживает, на мой взгляд, критики.

Сахаров, в виде исключения, пытается навязать роль автора одного из ленинских документов - так называемого "Письма о секретаре" (диктовка 4 января) - не Троцкому, а Зиновьеву. Аргументирует он эту догадку лишь тем, что предложения Зиновьева и Бухарина о реорганизации Секретариата и Оргбюро ЦК во многом сходны с тезисами "Письма о секретаре". Однако эти предложения датируются июлем 1923 г., когда содержание ленинского текста, согласно изысканиям самого Сахарова, уже было известно членам Политбюро, в том числе и Зиновьеву. Логичнее поэтому предположить первичность ленинского текста по отношению к идеям Зиновьевна и Бухарина.

Сахаров придает очень большое значение добрым отношениям Зиновьева с Крупской, которой он отводит роль технического исполнителя всех "компроматов" и освящения их своим авторитетом. В итоге "...есть смысл, - считает Сахаров, - внимательнее присмотреться к фигуре Зиновьева как человека, наиболее заинтересованного в такой перегруппировке сил внутри руководства партии, какая предписывалась Автором письма" (с. 565). Все это, по мнению Сахарова, ничуть не умаляет и роли Троцкого в фальсификации остальных документов, в ленинском авторстве которых историк совсем не убежден.

Иными словами, автор монографии стремится заставить своих читателей поверить либо в существование разветвленного заговора (в котором приняли участие и Троцкий, и Крупская, и секретари Ленина, и часть настроенного против Троцкого "большинства ЦК") с целью политической компрометации Сталина путем фабрикации ряда псевдоленинских текстов, либо в возможность заниматься политическим подлогом для всех и каждого, кроме, разве что, самого Сталина. Вызывает удивление (если, конечно, поверить в фантастическую теорию Сахарова) скромность Зиновьева, Троцкого и их сторонников: зачем же им было ограничиваться таким небольшим количеством текстов, да еще столь двусмысленных по содержанию, осторожных и, следовательно, неэффективных? Более того, кроме похвальной скромности, те, кому Сахаров отводит роль фальсификаторов, должны были обладать еще и недюжинной смелостью, поскольку выдавать за ленинские тексты собственные опусы при живом вожде было явной авантюрой. В случае выздоровления Ленина это могло им стоить политической карьеры, не говоря уже о том, что все их инсинуации были бы, безусловно, дезавуированы. А ведь летом 1923 г. никто не мог еще поручиться, что Ленин не оправится от болезни. Судя по данным авторитетного "European Journal of Neurology" (2004, N 1), в 1923 г. Ленин вполне мог выздороветь, и все сподвижники рассчитывали на это вплоть до января 1924 г. Более того, к Ленину в этот период частично вернулась речь, а осенью он, как известно, приезжал в Кремль. Даже в январе 1924 г. Ленин еще сохранял способность воспринимать политическую информацию: известно, что Крупская в этот период читала ему протоколы XIII партийной конференции. К тому же, как убедительно доказал сам Сахаров, ряд "фальсифицированных" текстов получил политическую жизнь уже весной-летом 1923 г. Остается только подивиться авантюризму "заговорщи-

стр. 169


ков"! Что же подогревало их уверенность в собственной безнаказанности? Или, может быть, они, в том числе и Крупская, причастны и к смерти Ленина?

Подводя итоги всему сказанному, еще раз подчеркнем, что противоречия, возникавшие в 1922 и в первой половине 1923 г. в ЦК РКП(б) носили преимущественно тактический, рабочий характер и не затрагивали глубинных идеологических установок, определявших политическую культуру большевизма. Это в равной степени относится и к дискуссиям Троцкого и Ленина, и к расхождениям Ленина со Сталиным. Тексты последних статей и писем Ленина (в том числе и тех, ленинское авторство которых Сахаровым не оспоривается) свидетельствуют, однако, что лидер большевиков после обострения болезни и вынужденного отхода от текущих дел подверг свои собственные взгляды серьезной корректировке, позволившей ему даже говорить о "перемене всей точки зрения нашей на социализм". Существенные элементы новаторства в ленинских теоретических работах, относящихся к зиме 1922 - 1923 гг., объясняют ряд расхождений между его новой точкой зрения и позицией соратников вождя, не успевших еще понять ход ленинской мысли. При этом надо понимать, что, вступая в спор с определенными взглядами Троцкого или Сталина, Ленин в то же время оспоривал и свои собственные недавние воззрения на соответствующие проблемы.

Наконец, истинное назначение кадровых перестановок, предложенных вождем, а также тех нелицеприятных характеристик, которые он дал своим сподвижникам, вовсе не сводится к выбору "наследника" и обоснованию чьих бы то ни было притязаний на власть, как полагают и Троцкий, и Сахаров. Более обоснованным представляется вывод, уже высказанный в отечественной историографии: Ленин не собирался умирать, когда диктовал свои последние заметки (см., например: Валентинов Н. Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина. М., 1991. С. 80; Шубин А. В. Вожди и заговорщики: политическая борьба в СССР в 1920 - 1930-х гг., М., 2004. С. 38). Ленин стремился подчеркнуть свое лидерство в партии, свое право на определение стратегии большевизма. А осторожная и умеренная, очень "дозированная" дискредитация почти всех своих наиболее видных сподвижников должна была лишь подчеркнуть исключительное положение Ленина на фоне всей "железной когорты революции".

В заключение хотелось бы напомнить Сахарову его собственные слова о том, что должно существовать "осознанное и по возможности четкое разграничение политических и научных выводов от политических пристрастий" (с. 16). К сожалению, автору рецензируемой монографии не удалось удержаться в рамках этой методологической парадигмы. Историческую реальность он часто рассматривает сквозь призму своих политических пристрастий. Вместе с тем его работа действительно имеет ряд достоинств: использован широкий круг архивных источников, подвергнуты критике некоторые историографические стереотипы, поставлен ряд важных источниковедческих проблем. Однако их разрешение остается пока делом будущего.

А. В. Сахнин (Государственный университет гуманитарных наук)

* * *

Монография В. А. Сахарова возвращает читателя к драматическим событиям конца 1922 - 1923 гг., когда смертельно больной В. И. Ленин выпустил из рук штурвал управления большевистской партией и советским государством, а его ближайшие соратники стали готовиться к разделу власти над огромной, разоренной, но по-прежнему великой страной. Этот крайне болезненный, строго засекреченный процесс проходил в очень сложной внутриполитической и международной обстановке и острых разногласий внутри самой кремлевской элиты. При этом базовые нормы коммунистической идеологии и искренняя (или показная) верность наследников Ленина его делу оказались бессильны помешать обычным в подобных случаях интригам, подковерной борьбе и, если верить Сахарову, то и фальсификации воли умирающего вождя путем фабрикации ряда документов, выдаваемых за некое продиктованное им "Завещание".

Надо сказать, что книга читается с большим интересом, и следует отдать должное автору: он впервые провел столь глубокое и тщательное расследование всех сопутствующих появлению "Завещания" обстоятельств и анализ его текста. Не менее захватывающе описана Сахаровым и судьба "Завещания" после смерти Ленина, когда оно стало оружием в руках антисталинской партийной группировки, причем воля вождя (если это действительно была его воля) была в значительной мере проигнорирована участниками нескольких съездов правящей большевистской партии, ознакомленными с содержанием последних ленинских документов, в подлинности

стр. 170


которых тогда никто вроде бы не сомневался, но оставившими И. В. Сталина на посту генсека ЦК РКП(б) - ВКП(б).

Особое внимание в монографии уделяется разбору якобы приписанных, по мнению Сахарова, Ленину, а в действительности составленных скорее всего Троцким или кем-либо из троцкистов "Письма к съезду", заметок "К вопросу о национальностях или об "автономизации"" и писем, датированных 5 и 6 марта 1923 г. Сахаров считает, что они были призваны опорочить Сталина и создать впечатление, что своим наследником вождь большевиков выбрал Троцкого. Но именно это и кажется автору книги более чем сомнительным, поскольку 1922 г. представляется ему временем наибольшей политической близости Ленина и Сталина при одновременном нарастании разногласий между Лениным и Троцким. Таким образом, Сахаров подводит читателя к мысли, что в рассматриваемый в книге период в Кремле созрел некий антисталинский, а объективно - и антиленинский заговор, активными участниками которого якобы были Л. Д. Троцкий (а возможно, также Г. Е. Зиновьев и Н. И. Бухарин), родные Ленина (прежде всего Н. К. Крупская) и некоторые работники ленинского секретариата.

Правда, за отсутствием прямых улик Сахаров не предъявляет им открытого обвинения в подлоге, оговариваясь, что его сенсационная версия остается пока на уровне предположения. Однако эта академическая осторожность явно покидает его, когда он с нескрываемой симпатией пишет о Сталине (называя, например, XII и XIII съезды РКП(б) его "триумфом"), одновременно неоднократно уличая Троцкого во лжи, а Крупскую - в фактическом предательстве ПО отношению к мужу. В этой связи становится понятным, почему книга Сахарова встретила столь сочувственный прием у многих сталинистов и неосталинистов, хотя после разоблачения сталинщины такая позиция не может не вызывать по меньшей мере недоумения. Что касается другого главного фигуранта книги Сахарова - Троцкого, то и его победа над Сталиным в схватке за власть в 1920-х гг., на мой взгляд, тоже не принесла бы счастья советскому народу, поскольку, не доходя до сталинских крайностей, он проводил бы в целом не менее жесткую и явно антикрестьянскую внутреннюю политику, а его ориентация на мировую революцию была чревата разного рода международными авантюрами с поистине непредсказуемыми для СССР последствиями.

Автор монографии справедливо считает, что здоровое сомнение в, казалось бы, аксиоматических положениях - это неотъемлемый элемент науки, предохраняющий ее от застоя и догматизма. Кроме того, многие наблюдения Сахарова общеисторического, историографического и источниковедческого характера кажутся мне не лишенными основания и позволяют более трезво и критически взглянуть на то, что творилось в кремлевских "верхах" и при Ленине, и особенно после его смерти. И тем не менее многочисленные сомнения возникают и в отношении ряда выводов, к которым пришел и которыми смело поделился с нами Сахаров.

Думаю, многие согласятся со мной в том, что его версия, как и любая другая, нуждается в верификации. Ею должны заниматься, с одной стороны, историки-архивисты и документоведы, поскольку и в самом "Завещании", и в сопутствующей ему документации действительно есть и "темные" места, и "белые пятна", и досадные противоречия, на которые указано в монографии. Вместе с тем следовало бы еще раз обратиться к анализу "Завещания" и ученым-текстологам с тем, чтобы квалифицированно и непредвзято проанализировать его канонический текст, вошедший в Полное собрание сочинений Ленина, с точки зрения стилистики, терминологии и их совпадения или несовпадения с основными смысловыми и стилистическими параметрами вполне бесспорных ленинских произведений тех лет. Последнее особенно важно, ибо Сахаров, на мой взгляд, нередко бывает слишком категоричен, заявляя: "Ленин так сказать не мог", "Совсем недавно Ленин говорил иначе или даже прямо противоположное" и т.д.

Не будем при этом забывать, что тексты, вошедшие в "Завещание", были продиктованы (а не написаны и тем более не отредактированы) тяжело больным, хотя и выдающимся человеком, привыкшим раньше тщательно продумывать и даже предварительно "проговаривать" свои статьи, но не имевшим навыков диктовки и ее не любившим. Кроме того, в конце 1922 -начале 1923 гг. Ленин в ожидании нового инсульта явно торопился зафиксировать свои мысли, был возбужден, подозрителен, раздражен, жаловался на память и т.п., что неизбежно сказывалось на качестве продиктованных им текстов. С другой стороны, его мысль всегда, в том числе и в последние месяцы жизни, отличались необыкновенной подвижностью и гибкостью, чутко откликаясь на малейшее изменение политической ситуации. Отказать в этом даже тяжело больному Ленину мы не имеем права, а значит уличать его в формальном отходе от своих прежних взглядов (и следовательно, превращать по крайней мере часть "Завещания" в апокриф) было бы явно некорректно.

Я уже не говорю о том, что у заинтересованного читателя монографии Сахарова наверняка будут возникать вопросы, на которые у автора пока нет ответа. Если диктовки были (а они дейст-

стр. 171


вительно были), но дошедшие до нас продиктованные тексты Ленину не принадлежат, то что же он реально диктовал? Где запись его подлинных мыслей? Кто и как произвел подмену документов и касалась ли она того или иного текста целиком или лишь отдельного его фрагмента? Я очень сомневаюсь в возможности получить в дальнейшем какие-либо дополнительные разъяснения на этот счет, но согласитесь, что без этого версия Сахарова так и останется лишь гипотезой. Смелой, яркой, интересной, но только гипотезой.

Хотелось бы высказать также некоторые соображения по поводу тех "характеристик" кремлевских вождей, которые даны в "Письме к съезду". Сахарову данный сюжет представляется одним из центральных, но характеристики Сталина и Троцкого кажутся ему явно не "ленинскими", поскольку разительно контрастируют с прежними оценками вождем этих двух ключевых фигур в составе ЦК РКП(б), причем в случае со Сталиным - в значительно худшую, а в случае с Троцким - наоборот, в лучшую сторону. Критерием огромного доверия Ленина к генсеку Сахаров считает тот факт, что он дважды, в 1922 и 1923 гг. обращался к Сталину с просьбой достать ему быстродействующий яд, чтобы прекратить свои физические мучения. С другой стороны, несовпадение позиций Троцкого и Ленина по многим вопросам, связанным с переходом к нэпу, должно было, по мнению Сахарова, удержать последнего от тех похвал в адрес своего прежнего антагониста, которые мы находим в "Завещании", и от обращения к нему за помощь при обсуждении ряда спорных политических вопросов в Политбюро.

Действительно, Ленин дал там Сталину весьма негативную характеристику (грубость, нелояльность в отношениях с товарищами), не упомянув при этом ни одного его положительного качества, тогда как характеристика Троцкого выглядит по крайней мере более сбалансированной (страсть к администрированию при наличии выдающихся способностей). Но означает ли это, что отставка Сталина с поста генсека, за которую выступал в "Завещании" Ленин, означала бы политическую смерть будущего диктатора, автоматически открывая Троцкому путь к вершинам власти? Думаю, что одного обвинения в грубости (а Ленин подчеркивал, что других претензий к Сталину у него вроде бы и нет, причем даже грубость он почему-то считал нетерпимой только за пределами большевистской товарищеской среды) было в начале 1920-х гг. в только что вышедшей из состояния гражданской войны советской России и при тогдашнем социокультурном облике абсолютного большинства членов РКП(б) явно недостаточно, чтобы "выбить из седла" такого опытного политика, каким уже был к тому времени наш "чудесный грузин" (так когда-то называл его сам Ленин). С другой стороны, административный "зуд" Троцкого, его безграничная самоуверенность и властолюбие могли принести партии и стране не меньший вред, чем грубость Сталина. К тому же брошенное в "Завещании" как бы вскользь и в очень мягкой форме упоминание о дооктябрьском "небольшевизме" Троцкого существенно дополняло его политическую характеристику и во многом сводило на нет признание его самым способным человеком в составе ЦК.

Замечу в этой связи, что известная фраза из "Письма к съезду", где этот "небольшевизм" Троцкого как бы уравновешивается печально знаменитым "октябрьским эпизодом" в политической биографии Каменева и Зиновьева, причем оба эти "греха" почему-то не ставятся в вину им лично (?), тоже представляется мне, как и многим другим, довольно странной. Ведь в политике Ленин никогда не отличался "забывчивостью" и "всепрощенчеством", хотя личный вклад Троцкого, Зиновьева и Каменева в подготовку финальной победы большевиков 1917 г. был действительно весом, и в послеоктябрьский период Ленин не считал нужным напоминать им о прежних разногласиях. С другой стороны, если версия Сахарова верна и Троцкий или троцкисты действительно сочинили это "Письмо к съезду" сами, остается непонятным, почему они так пощадили генсека, не вложив в уста Ленина более серьезных обвинений в его адрес, чем грубость, и не вспомнили об очень лестной для Троцкого ленинской оценке его как "лучшего большевика" (см.: Петербургский комитет РСДРП в 1917 году. Протоколы и материалы заседаний. СПб., 2003. С. 537), вырвавшейся у вождя большевиков 1 ноября 1917 г.? Ведь это действительно могло бы создать впечатление, что Ленин хочет превратить Троцкого из человека N 2 в советской России, каким он стал после Октябрьской революции, в человека N 1, способного заменить основателя большевизма на его ключевых постах.

Но особенно большие подозрения у Сахарова вызывает ленинское авторство заметок "К вопросу о национальностях или об "автономизации"". Он просто уверен, что Ленину не могли принадлежать содержащиеся там "русофобские пассажи" и мысль о возможности замены в 1923 г. федеративного устройства только что созданного при участии Ленина Советского Союза конфедеративным. И хотя я готов согласиться с Сахаровым в том, что в данном тексте тоже есть некоторые неясные места, но его предположение о причастности к "фабрикации" и "вбросу" этих заметок в партийную среду Троцкого представляется мне, мягко говоря, не доказанной, хотя

стр. 172


в рецензируемой книге мобилизован большой материал, призванный убедить читателя в том, что содержание диктовок по национальному вопросу противоречит широко известным прежним взглядам Ленина.

В моем представлении Ленин никогда не был русофобом, хотя трезво видел как сильные, так и слабые стороны русского национального характера. В этом я вполне согласен с Сахаровым. Но я не считаю "русофобскими" и некоторые места из заметок "К вопросу о национальностях...", которые так возмущают автора рецензируемой монографии. Мне кажется, что Ленина пугали не столько элементы некоторой великодержавной заносчивости у части простых русских рабочих и крестьян, сколько имперские замашки многих партийных и советских чиновников, порождавшие недоверие нерусских народов к политике РКП(б) в области национально-государственного строительства. Можно понять и желание Ленина как-то компенсировать издержки прежнего русификаторского курса царского правительства путем разного рода уступок "националам" в плане удовлетворения их материальных нужд и более бережного отношения к их языку, культуре и традициям. И дело здесь было не в каком-то болезненном комплексе "вины" русских перед другими народами бывшей Российской империи, которую нужно было "искупить" более мягкой и уважительной политикой советской власти в национальном вопросе, а в стремлении уходившего из политики и из жизни Ленина максимально укрепить молодой Советский Союз, нейтрализовав, в частности, опасные националистические тенденции, проявившиеся в то время в Грузии, на Украине и в некоторых автономиях РСФСР.

Замечу, что Ленина поддержали тогда в этом и другие большевистские руководители. Так, Бухарин на XII съезде РКП(б) в 1923 г. прямо говорил, что русских нужно поставить в более "низкое" по сравнению с другими народами СССР положение с тем, чтобы такой ценой они "купили" себе настоящее доверие бывших угнетенных наций. Примерно в том же ключе выступал в то время и "всероссийский староста" М. И. Калинин (см.: Вдовин А. И. Русские в XX веке. М., 2004. С. 14). Беда русской нации состояла в том, что эта установка сохраняла силу вплоть до распада СССР в 1991 г. Однако делать ответственным за это в первую очередь Ленина кажется мне не совсем корректным, ибо мы не знаем, сохранил ли бы он подобную точку зрения, если бы прожил дольше, и не считал ли подобный курс в национальном вопросе лишь вынужденной временной мерой, рассчитанной только на период становления СССР.

Что касается той или иной формы объединения советских республик (федерация - конфедерация - "автономизация"), то вплоть до осени 1922 г. этот вопрос действительно не раз обсуждался в руководящих большевистских инстанциях, причем Сталин на различных этапах был сторонником поочередно всех трех названных выше вариантов, но в конце концов согласился с ленинским принципом федерации. Рискну предположить, что он уже тогда понимал: после двух веков существования унитарного имперского государства СССР в условиях большевистской диктатуры все равно фактически не станет ни федерацией, ни конфедерацией в западном смысле слова, тем более что все члены Политбюро во главе с Лениным рассматривали создание Советского Союза как переходный этап к предстоящему в недалеком будущем слиянию всех стран Запада и Востока в единую Всемирную советскую республику. И каким бы утопичным ни казался сегодня этот план, но в это действительно верили тогда очень и очень многие. На этом фоне соотношение централизма и элементов самостоятельности отдельных советских республик, естественно, могло меняться (и не раз), причем такие изменения не казались советским лидерам чем-то принципиальным. Вот почему "конфедералистские тенденции", которые Сахаров находит в заметках "К вопросу о национальностях...", не кажется мне серьезным аргументом в пользу тезиса об их "неленинском" происхождении.

Автору рецензируемой книги кажется странным, что Ленин, который сначала не придал большого значения инциденту с "рукоприкладством" Серго Орджоникидзе в Тифлисе и как будто удовлетворился результатами работы расследовавшей этот печальный случай комиссии во главе с Ф. Э. Дзержинским, вновь вернулся к этому вопросу в конце декабря 1922 г., когда образование СССР стало уже фактом. Всех обстоятельств дела мы, видимо, действительно не знаем, но ситуация в Грузии, где только в 1921 г. Красная армия свергла национальное меньшевистское правительство и восстановили советскую власть, а внутри ЦК КП Грузии сложилась оппозиционная по отношению к Москве группировка во главе с П. Г. Мдивани, без сомнения, тревожила Ленина. Вдобавок аналогичные антимосковские тенденции существовали и на Украине, что не могло не насторожить его еще больше. В этих условиях Ленин мог не только затребовать все материалы комиссии Дзержинского, но и еще раз вернуться ко всему комплексу вопросов национально-государственного строительства. Характерно при этом, что свои предложения он формулировал крайне осторожно: "...Не следует зарекаться заранее никоим образом от того, чтобы... вернуться на следующем съезде Советов назад, т.е. оставить союз совет-

стр. 173


ских социалистических республик лишь в отношении военном и дипломатическом, а во всех других отношениях восстановить полную самостоятельность отдельных наркоматов" (Ленин В. И. ПСС. Т. 45. С. 362). Честно говоря, я не пытался бы видеть здесь некую "смену вех", подозревать Ленина в принципиальном отказе от прежних взглядов и т.п.

Антисталинская направленность заметок по национальному вопросу также не представляется мне чем-то из ряда вон выходящих, хотя в диктовке действительно упоминается "торопливость и администраторские увлечения" Сталина и его "озлобление" против пресловутого "социал-национализма" (Ленин В. И. ПСС. Т. 45. С. 358 - 359, 361). Эти недостатки, конечно, дополняют обвинения Сталина в грубости, но и они еще не ставили под вопрос дальнейшую политическую карьеру генсека.

Что касается Троцкого, то и сам Сахаров не приводит каких-либо фактов, говорящих о том, что он смотрел на процесс образования СССР в 1922 г, как-то иначе, чем Ленин и Сталин.

Не хочется верить и в обоснованность предположения Сахарова об участии Н. К. Крупской в неком "троцкистском заговоре", хотя ее в целом лояльное и доброжелательное отношение к Троцкому в 1920-е гг. было фактом, имеющим и документальное подтверждение. Но отношения с Лениным, сохранившим семейный и политический союз с Крупской до конца жизни, всегда были для этой женщины чем-то безмерно дорогим и святым. Поэтому позволить кому бы то ни было "подбрасывать" в ленинское "Завещание" какие-то посторонние тексты Крупская, на мой (возможно, слишком старомодный) взгляд, не могла. Нет у меня и сомнений в подлинности "письма-ультиматума" Ленина Сталину от 6 марта 1923 г. в связи со ставшим известным ему фактом грубого обращения генсека с его женой, причем здесь фактор болезни Ленина мог сыграть решающую роль.

Подводя итог, хочу сказать, что ставить точку в обсуждении поднятых в книге В. А. Сахарова вопросов еще рано. Станет ли вновь привлекшая внимание научной общественности проблема переоценки "Политического завещания" Ленина тупиковой из-за недостатка источников или получит в ходе дальнейших изысканий какое-то более определенное решение, покажет только время. Так или иначе, выход в свет рецензируемой монографии говорит о том, насколько свободнее и смелее стала наша историческая мысль, для которой нет больше запретных и "неудобных" тем. Право на существование имеют все, даже самые невероятные, на первый взгляд, гипотезы. Однако пока сенсационная версия Сахарова, на мой взгляд, остается только версией, требующей более солидного дополнительного обоснования.

С. В. Тютюкин, доктор исторических наук (Институт российской истории РАН)

стр. 174

Comments