Древо‎ > ‎

Тетя Ида и дядя Леня


Так называли их я, мама, бабушка. Они прожили долгую жизнь и почти дожили до 90 лет, детей у них не было, но было много друзей и все родственники их любили и уважали. Это были высококультурные и преданные люди, любившие жизнь, музыку, прекрасно знавшие французский и английский языки.

Нудельман Леонид  Михайлович родился в 1918г. В г.Одессе. Он учился в трудовой школе, работал в ремонтной мастерской и занимался на Рабфаке Водного института и играл на скрипке.

В сязи с переходом на 4 курс Рабфака с отрывом от производства был отпущен с работы. Закончив Рабфак, поступил в Одесский институт Инженеров Водного транспорта на судомеханический факультет, где учился до начала войны. В 1941 году был призван в Красную Армию и направлен в Одесское Арт Училище. Вместе с Училищем был эвакуирован в Свердловскую область. В начале 1942г, окончив училище получив звание лейтенанта, был откомандирован в Приволжский Военный Округ и попал в Артиллерийский полк, с которым прибыл на Сталинградско-Донской фронт. Участвовал в боях, награжден орденом и медалями, а потом был ранен, находился в полевом госпитале. После выздоровления,  в должности уже помощника командира батареи опять на фронте. В 1943 году при взятии Барвенково был тяжело ранен и эвакуирован в г.Куйбышев в эвако-госпиталь. По инвалидности был демобилизован и работал в Куйбышеве. Летом 1944 года вернулся в г.Одессу окончил Водный институт, женился на Иде Львовне и работал в ПКБ «Черномортехфлота» инженером конструктором. Когда в 50-е годы начали притеснять евреев он уехал на работу по договоренности в Петропавловск Камчатский инженером конструктором механико-судовой службы, а потом стал начальником КБ пароходства. Увлекался фотографированием , были даже призы. Но все-таки вернулся в Одессу, работал в КБ судоремонтного завода, а потом как ветеран участвовал во всех ветеранских мероприятиях

Ида Львовна Нудельман (Шкраб)

У нас сохранились воспоминания тети Иды о годах оккупации и прибывании в ГЕТТО. Вот они:

 

Воспоминания о годах оккупации и гетто 1941-44 годы ИДа Львовна Шкраб по мужу Нудельман запись сделана 17 августа 1990г.

 

Одессу немцы и румыны оккупировали 16 октября 1941г. На следующий же день из наших окон были видны огромные группы еврейского населения, отправляемых под конвоем в тюрьму. Сначала выгоняли евреев из Центральной части города, где обосновывались немцы – а затем уже из нашего дома – в районе молдованки, где я проживала с матерью, отцом и братом. Брат до последнего дня (15/х) работал в ваеной типографии «защитник родины» печатником, а отец пока не призывался в армию, ему был 51 год и поврежденная правая рука. Это было причинной нашего невыезда из Одессы. И еще бомбежка района порта и гибель парохода «Ленин»ж

Сразу обуял страх – страх ожидания нашей отправки этапом, страх выходить на улицу за провизией, страх от хождения румын по дому и квартире и.т.д. Желая нам помочь, одна соседка принесла паспорт, чтобы прятать меня, но я сразу отказалась – мне было 18 лет, а по этому паспорту – 26 лет. Кроме этого, я человек робкий и знала, что такой героизм не по мне, а значит я должна быть с родителями и там, где были остальные евреи.

Еще одну попытку меня спасти сделала другая соседка – отвела меня и своего 8 летнего сына в центр города, в освободившуюся квартиру. Вдвоем с мальчиком я провела ночь, конечно бессонную и страшную – стекла разбиты, голоса и перестрелка немцев и пр. Едва дождавшись прихода соседки немедленно отправились домой. На каждом углу патрули, вопросы: «юда!» по дороге в Александровском садике видели повешенных. Оказывается это был день террора – 23 октября – ответы немцев на взрывы и поджоги партизан. Теперь родители в страхе ждали меня и взяв небольшие котомки за плечи отправились сами в тюрьму вместе с евр. Четырьмя семьями нашего дома. Об этом был приказ – евреям явиться в тюрьму либо на Дальник, который в 12км от города. Оттуда люди не возвращались. Нас же в тюрьме продержали 10 дней и по случаю дня именин румынского короля Михая, отпустили домой. В тюрьме отбирали всякие ценности (у нас их не было), сидели не выходя ни днем, ни ночью на земле в бывших цехах, где работали раньше заключенные, многих разместили в камерах.

25 октября из тюрьмы начали собирать мужчин, якобы на работу, тогда ушел и мой отец в надежде получить работу, но как потом стало известно, всех мужчин расстреляли или сожгли в пороховых складах. Мать всю жизнь надеялась, что отец вернется, что его умелыми руками ( он был краснодеревщик) воспользуется какой-нибудь добрый человек. Но мы его не дождались.

За неделю до начала войны 15.06.41г приехал старший брат (художник, учившийся и работавший в Москве) с молодой женой Сарой Каменцкой. Брат 18 июля ушел на фронт и золовка застряла  у нас, отпускать ее одну в Москву, дороги бомбили, отец не решился.

10 января 42г. мы втроем т.е мать, золовка и я, по приказу немцев отправились на Слободку. Мать передвигаться не могла, от всех переживаний у нее отнялись ноги и ее водрузили на подводу, на которой лежали узелки или вещмешки соседей. В этой обстановке понять что-нибудь о нашей судьбе было невозможно.

Русские люди приютили нас в своих квартирах, но только на считанные дни т.к сами боялись. Постепенно мать встала на ноги; с опасностью для жизни, раза 2-3 выходила чтоб принести, т.е выменять за какие-то вещи, еду, надевала мать на себя большой плед и на еврейку не была похожа. Меня старалась прятать, берегла – вокруг немцы, румыны, поиздеваться над 18 летней девушкой мог кто угодно. Морозы ужасные, в подворотнях  трупы замерзших евреев. Страх и неизвестность не покидала нас.

Однажды в квартире на Слободке появился мужчина лет примерно 30, это оказался один из моряков, который оборонял Одессу до последних дней, Афанасий, предложил нашей …. Саре ухаживать за его 8 летней дочкой, оставшийся с безногой бабушкой, его тещей. Его жена уехала пароходом, то ли на фронт, не знаю точно. Она была медсестрой. Вот тогда наша Сара воспользовалась паспортом который дали для меня соседи. Саре было 23-24 года ( а в паспорте 26). Прописать ее в частном доме не составляло труда, а внешность у Сарры – типичная русская женщина с говором рожденной москвички. И так, Сара провела тоже очень трудные годы у чужих людей и дожидались меня с мамой в апреле 44 года.

А меня с мамой где-то в конце января этапом в теплушках, стоя в такой тесноте, что дышать невозможно, взяли куда то, …высадили где-то … и гнали по воде и снегу (кажется это была Березовка)  долго, долго, пригнали в помещение школы села Мостовое. Сухой деревянный пол показался почти счастьем. Там продержали несколько дней (мать выгнали убирать трупы расстрелянных)  и снова гнали, гнали неизвестно куда. Когда нас строили в этапы, а их было несколько, в одном этапе оказалась интеллигенция и может быть просто зажиточная часть евреев, поговаривали что они откупятся злотом, там были известные врачи, но потом оказалась, что их расстреляли

Нас угнали в Доманевку, затолкали в бараки, слава Богу, на деревянном полу, но сидя поджав ноги, протянуть их можно было кое-как только ночью, когда людям из соседнего помещения не надо было ходить мимо нас. Постоянный страх и ожидание чего-то страшного. Чего можно было ожидать, глядя в окно, где на расстоянии 50-80 метров беспрерывно гнали этапы несчастных людей. Крыша над головой и сухой пол – счастье, но ужас вокруг. Еды никто не давал, даже глотка воды. И вот я заболела – горю, лечь, выпрямить ноги и спину нельзя, только ночью, помню что мать привела врача, кажется известный врач Адесан, который тоже был на таком положении как мы, он покачал головой, ничего не сказал, что то шепнул и ушел. Потом я узнала что это был сыпной тиф, но произносить это слово нельзя было, ведь русское население боялось эпидемии и это могло ускорить наш конец. Я часто лежала в забытьи, может быть без сознания – ни лекарств, ни еды, мать что-то наверное приносила, но я не помню. Знаю, что все время брали людей на работы: убирать трупы, закапывать их, и еще что-то в этом духе. Мать, конечно, принимала в этих работах участие, я же чахлая, худая, будучи маленького роста сходила за 10-12 летную девочку. Вскоре, это было наверное начало марта 42г, и нас выгнали этапом, гнали, гнали, помню, что уже светило солнышко и пахло весной и пригнали в Ахмечетку. Это пустырь, в 3 км от села, бывший свиносовхоз, окрестили его лагерем смерти, загнали в клетушки-загородки (для свиней) по 8-10 человек, ни еды, ни воды, ни выйти, вокруг охрана. Наши соседи по этому свиному купе сохранили 10 мелких как орехи картофелин для себя – их было 4 взрослых человека, а нам отдали шелуху этой картошки. Это и была наша еда за трое суток. Кое-кто вырывался из лагеря, чтоб не умереть с голода и жажды, но мало кому удавалось что-то поменять в селе, а кое-кого застрелили конвоиры.

В один, наверное прекрасный по тем временам день, приехали какие-то люди – русские, на бричке и долго, долго отбирали людей, говорили на работу. Стариков и детей не брали толчея, суета, волнения, беспорядок, мать вначале не взяли в эту группу, т.к она уже выглядела старухой, хотя была способна работать, но от худобы и несчастья у нее выпали зубы и протез. Впалый рот, страх и ужас на лице вселяли хозяевам, бравшим на нас работу, неуверенность в ее трудоспособности. НО в последний момент она все же вошла в нашу группу и нас погнали в село Карловка.

Вот с это времени мы работали, сперва носили землю, строя какую-то земляную насыпь, позднее очищали кукурузу, перелопачивали ее позднее я посла овец, а мать работала на брынзарне. Работы очень тяжелые, с раннего утра допоздна. Но теперь с голода умереть нельзя было, мамалыге 3 раза в день и кипяток в жестяной коробке, черной и закопченной, ведь грели воду на костре, а варили и ели мамалыгу из румынской каски.

Спали в глиняных бараках, на глиняных нарах наши соседи их было 8 человек, а я с мамой спала на земляном полу, на соломе, покрытой тряпкой.

На работу собирали, гнали и били палками, кто не успевал, медлил, отставал. Бессарабские евреи были среди нас и некоторые из них были бригадирами и переводчиками. Цигля – бригадир, Абрама, Абрамович. Они кричали, иногда били, гнали. Не знаю толи люди попались такие, толи их положение сделало их грубыми и злыми. Помню кое-кого из украинцев, которые приезжали на бричке – то ли директор совхоза или хозяйства – не помню теперь, Иван Афанасьевич или Дмитриевич, проверяли, как велись работы – но этот человек относился сочувственно, по-доброму, не издевательски.

Луценко ведал брынзарней и овцами – тоже хорошо относился к нам, насколько это было возможно в тех условиях, просто не издевались. А вот был такой молдаванин Малаешты - тот без кнута не появлялся и на бричке.

Вообще же отклоняться в сторону от места работы или отставать от остальных людей или не дай Бог отходить от лагеря, либо пойти в ближайшее село Новоселовку в 4-х км от лагеря – опасно для жизни, могут избить, изнасиловать, убить – все что угодно.

Условия ужасные – обносились, носили лохмотья, босиком, позднее постолы,  болезни – малярия, нарывы на ногах и теле, чесотка, работа в зной и холод.

Из шерсти овец мать научилась плести нитка, а я вязать, но это уже позднее. Однажды я отважилась зимой пойти в село в 4х км, не помню толи Сергеевка, не помню точно название села.

Степь, пустынно, никого вокруг, а если человек появился издалека – становилось страшно, пугалась, ведь это мог быть полицай или недобрый человек,, который мог выдать, увести, поиздеваться и.т.д, наконец дошла до села, зашла в избу и нанялась вязать хозяевам свитера. Боязно, неспокойно, ведь это запрещалось нам. Но было тепло и неголодно. 3 дня работала не разгибая спины и ушла снова в лагерь, благодаря судьбу. Но часто ложась спать на ночной отдых думала: «как бы хорошо было заснуть и не проснуться, не мучиться больше». Я не надеялась, что наша жизнь может как то измениться в лучшую сторону, но мать всегда верила в чудо и говорила6 «вот увидишь, доченька, все кончится для нас хорошо, нас освободят и мы вернемся домой». Я плохо верила в ее слова. Но фронт приближался, советские войска подходили все ближе, а позднее мы уже прислушивались к канонадам, видели огонь орудий, а позднее кажется по той самой насыпи, которую мы строили в 42году, в отдалении от нашего лагеря наверное 1-2 км – отходили обозы, войска. Нашу радость, подъем духа, надежду трудно описать, но и страх тоже ведь не отступал, как было в других местах, могли и нас угнать или уничтожить, но по счастью дорога эта находилась вдали, в стороне. Только калмыки в немецкой форме ночью появились у нас в лагере, они отступали с немцами и решили потешиться, искали девушек и женщин. У них были ручные фонарики с каким-то страшным жужжанием и шипением которое я помню до сих пор и со страхом вспоминаю. Они меня, вернее мое лицо освещали, искали жертву, но я свернулась в калачик и напоминала небольшого мальчика, а мать им подтвердила это. Так я счастливо избегла изнасилования, но здесь же рядом в коридорчике спала женщина старше, крупнее и они на ней поиздевались.

28 марта 44г появились наши советские войны, которые освободили нас от этого ужаса оккупации.

Дождавшись освобождения Одессы, целой группой пешком отправились домой, это 160 км голые, босые, на дорогах неспокойно, но уже счастливые.

В Одессе соседи встретили хорошо. Кое-что вернули из вещей, которые отец оставил и раздавал им. В Одессе бомбежки, но мы уже советские люди и у себя.

Квартира занята, да и жить там мама не захотела, слишком многое там пережито.

Спасибо соседям, что сохранили мое пианино и я хотя с гнойниками на руках, могла вернуться к занятиям музыкой и поступить в консерваторию.

Сне трудно было взяться за эти воспоминания, но когда собралась, то уже остановиться не могла.

Это небольшая часть всего пережитого.

И.Л.Шкраб-Нудельман 17.08.1990

Comments