Статьи‎ > ‎Список‎ > ‎

Г. Щукин "Голос Буша", "Театр" (1982)

Цитата по : Театр, Выпуск 2; Союз писателей СССР, Министерство культуры; Театр, 1982.

 
"
ГОЛОС БУША
Г. Щукин
 
144

Пожалуй, одним из первых немецких имен, что мы, вахтанговские мальчишки, узнали еще тогда – в двадцатые годы – и полюбили, было именно это имя – «Эрнст». И, уж конечно, для этого были свои причины… А однажды мы поспорили: что все-таки в переводе означает это имя? Поспорили и отправились Иде Ивановне – нашему наиболее доступному источнику знаний. Ида Ивановна долго не понимала, что мы от нее хотим, а когда поняла, ответила, Эрнст – это «серьезный», «строгий». Ответ старой бонны нам понравился – это несомненно было то, что нужно, потому что «серьезный», «строгий» – очень шло всем трем людям, носившим это имя...

Ну, о первом из Эрнстов и говорить нечего – портреты Эрнста Тельмана печатались в газетах, и если кому-нибудь из ребят удавалось купить в магазине «Пионер» фуражку-тельманку, это было большой удачей и даже немножечко счастьем.

Второй Эрнст тоже был несомненно герой, и вряд ли кто-нибудь стал бы спорить, что во время героических ледовых эпопей челюскинцев и папанинцев было имя более славное, чем имя Эрнста Кренкеля..

Третьего Эрнста мы в лицо не знали, хотя в нашу жизнь, в наше детство, он вошел так же прочно, вернее – столь же стремительно ворвался, как и два первых... Для нас, мальчишек, да, пожалуй, и не только для мальчишек, его «лицом» был его голос. Его голос, что невозможно было спутать ни с чьим другим, его удивительные песни, в которых как бы слились все три Эрнста, – где звучал и революционный набат Тельмана, и романтическое мужество отважного полярника, и еще что-то неповторимое, присущее только Бушу…

В те, 30-е годы песни Буша звенели над Советской Россией. Их пели.

Слышались они часто и в нашем дворе. И не только потому, что песни эти разучивались в школе, и именно на уроках пения услышали мы впервые незнакомые прежде имена Брехта и Эйслера. И не только потому, что мы, мальчишки, были всегда рядом с Бушем, всегда за Буша, пел ли он «Не плачь, Мари», или «Песню болотных солдат», или «Фрейе Югенд», или «Мы идем боевыми рядами», когда песни эти то окрашивались пламенем боев коммунаров, то виделись нам в прострелянной фашистами шапочке испанских республиканцев… Любили мы песни Буша просто за то, что они были талантливыми, боевыми, хорошо пелись и звали куда-то – в бой! А мальчишки – народ чуткий.

Буша в лицо я увидел только после войны – в Москве вышла монография о его творчестве… И что же? На портретах он оказался совершенно таким, каким я его себе и представлял. Да, точно таким. Но и другим – много нового я узнал тогда о полной тревог жизни замечательного артиста. Я и до сих пор не могу понять, кем же в большей мере был наш друг – выдающимся драматическим артистом, соратником Брехта; выдающимся музыкантом, соратником Эйслера; или выдающимся бойцом-антифашистом, соратником Эрнста Тельмана?

Часто вечерами мы садились за рояль – отец и я – и хотя играть толком никто из нас не умел, все же громко и с большим чувством исполняли его песни. Особенно нам нравились чеканные строки:

Drum links, zwei, drei!
Drum links, zwei, drei!

Вот и сейчас, спустя почти сорок лет, стоит услышать мне где-нибудь нестареющие эти строки припева из знаменитой «Песни Единого фронта», тотчас же встают перед глазами 30-е годы и отец, старательно, но и строго, словно на сцене, бросающий из-за пюпитра нашего старенького рояля грозные строки Брехта.

…Я сижу и пытаюсь сосредоточиться, вспоминаю – что я все-таки знаю о человеке, на свидание с которым еду? Кем он является для меня? Я очень волновался: как скажу – зачем приехал?  Как вообще произойдет этот разговор, эта встреча с человеком необыкновенным, в прямом смысле «из песни», с художником-трибуном,

145

кто вместе со своими соратниками – Фридрихом Вольфом, Бертольтом Брехтом и Эрвином Пискатором, Вилли Бределем, Иоганнесом Бехером, Гансом Эйслером, Эрнстом Мейером, Паулем Дессау, Еленой Вайгель – в самые мрачные годы немецкой истории олицетворял и надежду своего народа, и его совесть. И его подлинное лицо… С тем, кто научил нас любить пролетарскую Германию, – с узником Моабита, о ком Константин Симонов сложил такие строки:

В Берлине, на холодной сцене,
Пел немец, раненный в Испании;
По обвинению в измене
Казненный за глаза заранее,
Пять раз гестапо провороненный,
То гримированный, то в тюрьмах ломанный,
То вновь иголкой в стог оброненный.
Воскресший, бледный, как видение,
Стоял он, шрамом изуродованный,
Как документ Сопротивления,
Вдруг в этом зале обнародованный…

Дверь отворилась: мы с переводчиком вошли. Нам сказали – хозяин ждет. Пока мы раздевались и открывавшая дверь фрау нам улыбалась, за спинами послышалось некое движение и легкое пыхтение. Мы оглянулись и лишний раз удостоверились, что попали в дом именно Буша – из-за угла прихожей выглядывала вихрастая головенка пятилетнего мужчины то ли в красноармейской пилотке, то ли в шапочке испанских республиканцев. На «богатырской» груди мужчины висел пластмассовый автомат, а любопытные глазенки сияли предвкушением «боя»… Увидев, что разоблачен, «юнгштурмовец» или «шуцбундовец» мгновенно сменил позицию, шмыгнув мимо нас, на всякий случай – та-та-та! – протарахтел своим автоматом и скрылся в сторону, видимо, кухни… «О!» – сказала фрау смущенно, заулыбалась еще больше, и весь ее вид мгновенно выразил несложную мысль: «О, эти шаловливые дети!..» Мы тоже заулыбались – парнишка нам понравился…

На втором этаже навстречу нам поднялся от рояля среднего роста, худощавый, спортивного склада человек в просторном свитере и вельветовых брюках – стремительный, порывистый, с живым лицом и внимательными глазами… «Легкость» – сразу запало слово, пожалуй, лучше всего применимое к Бушу, ко всем его проявлениям, не только к движениям – ко всей атмосфере вокруг него, в его доме, в его общении с людьми.

Наше знакомство оказалось – вопреки моим опасениям – и легким и удивительно простым. Во всяком случае, с первой же минуты Буш стал хохотать. Хохотать, услышав мой ответ. Он тогда спросил: «Чем могу быть полезен?» – а я ответил: «Не знаю... Я просто хочу на Вас посмотреть. Вот приехал...» А Буш заливался еще больше: «Специально из Москвы?..»

В доме Буша мы пробыли более двух часов, а мне казалось – целый день: так много сразу возникло впечатлений. Очень просторный кабинет. Посредине рояль. На пюпитре – ноты. Рукописные, с рукописным же текстом, видимо, новой песни. Значит, Буш работает… Глубокие кресла – это для посетителей. Один раз, когда Буш устал от разговора, он прыгнул с размаха в это кресло и сразу же утонул в нем. А так обычно он сидит на деревянном стуле. Весь кабинет с темно-зелеными стенами сплошь, до самого потолка, уставлен белыми полками с книгами, папками, картотеками, коробками пластинок, комплектами магнитофонных записей. Полки – немое отражение бурной, ни на час не утихающей и по сю пору деятельности хозяина – творческой, общественной… В углу – черный астрономический глобус с созвездиями, по виду старинный. Наверное, со времен «Галилея», этот возвышенный образ из пьесы его друга Брехта – любимая и знаменитая роль Буша в спектакле Берлинер Ансамбля, театра, на сцене которого он – блистательный драматический актер – сыграл не один десяток ролей. Я пытаюсь навести разговор на интересующую меня тему – о пребывании Буша в Москве, о возможных встречах его с вахтанговцами. Да, конечно, в Москве он бывал. И в этом театре тоже, и не раз. Помнит отлично и «Турандот» и «Булычева» - театр прекрасный. И вообще с Москвой связано многое… «А вот, посмотрите – мои русские, советские корреспонденты». Буш стремительно вскакивает, достает с полки большой аккуратный ящик с картотекой: «Вот, посмотрите, сколько тут человеческого тепла и сердца, сколько удивительных биографий». Артист начинает рассказывать о своих советских друзьях. «Вот, например, – Буш называет имя, – бывший пастух из России. Выучил немецкий, потому что в 30-х годах услышал по радио в его, Буша, исполнении «Эйнхейтсфронтлид» –

146

«Песню единого фронта». В потом написал мне по-немецки. Мы и теперь с ним переписываемся – сейчас он профессор, владеет двенадцатью языками…»

Нет, к сожалению, в двадцать третьем вахтанговцев в Берлине не видел – работал тогда в своем первом театре, в Киле... Сыграл там много ролей – в пьесах Гёте, Гауптмана, в «Вильгельме Теле» Шиллера, и даже Марка Антония сыграл в «Юлии Цезаре». Да, всё характерные роли. И много, что называется, – отрицательных. В Франкфурте чуть позже, в 1924–1925 годах, сыграл почти сорок ролей – больше классику: Вурм, Яго, Хиггинс...

Буш обрушивал на меня все новые и новые интереснейшие факты. Я уже давно перестал записывать нашу беседу – не успевал… И, махнув рукой, отложил блокнот. А беседа меж тем текла.

«Нет, увы! – продолжал Буш, – с вахтанговцами тогда, в 20-х, к сожалению, не встретился…» А вот с Маяковским, в Берлине, в 1928 году познакомился. Тогда в «Красном кабаре» он, Буш, выступал перед рабочими со своей обычной программой. Правда, был в ударе, пел с подъемом. Вдруг кто-то огромный, незнакомый, вскочил на сцену, облапил Буша, тискает его, обнимает, потом громовым голосом стал читать какие-то стихи. «Напугал всех – поначалу никто не знал, что это Маяковский…» Буш смеется… «А вот кого я особенно любил, – продолжает певец, – так это Василия Ивановича Качалова. Встретился с ним в Москве. Он прекрасно читал стихи. Мы потом даже одну совместную работу – пластинку: испанские революционные песни Мануэля Рамоса «Красное знамя» и «Мы идем боевыми рядами». Качалов тогда читал текст по-русски – на проигрыше, под музыку и тут же я подхватывал по-испански... Получилось хорошо».

Буш улыбается и вдруг звонко, молодым, нестареющим голосом поет нам знакомый куплет, и я, довольный, что со старых времен не забыл слова, может быть, бестактно, но от души, подпеваю хозяину:

Blutrote Fahne
führ' das Volk zum Siege…

«А вот этого Вы не слышали…» – Буш быстро подходит к полке, достает коробку с пластинками, ставит одну на проигрыватель, и в комнате мощно, величественно начинает звучать волнующее, единственное в своем роде произведение: хор александровского ансамбля могуче несет, кажется, над всею землею суровые аккорды «Священной войны», а поверху, перекрывая мотив, звонко чеканит стихи немецкого перевода песни незабываемый, несравнимый ни с чем, металлический, серебристый голос Эрнста Буша.

Буш, слушая, и сам задумывается, видно, над теми же годами – и ему есть что вспомнить: беды эмиграции, борьба антифашистского подполья, война, преданный Париж, концлагерь «Камп де Гюрс», арест, одиночка Моабита, ожидание смертного приговора, американская бомба, разрушившая тюрьму, тяжелое ранение, буквально воскрешение из мертвых, возвращение в обновленную Германию, новая жизнь… И тысячи, миллионы жертв… Буш смотрит в окно, молчит, вдали, за забором, кладбище... и он грустно говорит: «Там много друзей, – и продолжает, – вот вы говорите о Брехте... Брехт однажды спросил меня, при знакомстве: «Вас называют пролетарским актером… Как вы это делаете?» Я ответил: «Видите ли, Брехт, в «Пигмалионе» я играю Хиггинса, и у него там есть примерно такие слова, когда он ругается: «Я отношусь к герцогам, как к слугам, и к слугам, как к герцогам...» Так вот – я играю пролетария, как короля, а короля, как пролетария...» Брехт рассмеялся тогда. Да, он был великий борец, мыслитель, философ, принципиальный человек. Но как режиссер Пискатор сильнее, чем Брехт… Брехт сам говорил, что Пискатор – величайший немецкий режиссер, у которого он сам – Брехт – учился и который первый сумел пробить рамки и выйти за пределы ограниченности буржуазного театра. И, если можно сравнивать Вахтангова с кем-то из немецких режиссеров-революционеров, то скорее с Пискатором, чем с Брехтом…»

В комнату тихо, незаметно вошла женщина, открывавшая нам дверь, – принесла почту: много писем, каких-то бумаг, приглашений, в частности на юбилей Тиллы Дерье – 90 лет! – новые ноты...

В Москве я, разумеется, тотчас же перечитал книжку о Буше, рассматривал его фотографии и с ощущением редкой, выпавшей на мою долю удачи вновь вспоминал подробности нашей берлинской встречи… А потом, конечно, и далекие годы – когда мы с отцом не очень-то умело, но с большим чувством пели песни легендарного немецкого певца.
"
 

Рейтинг@Mail.ru