Статьи‎ > ‎Список‎ > ‎

Арсений Гулыга "Эрнст Буш. 1945 год." (1968)

Впервые опубликовано: Гулыга А. Эрнст Буш 1945 год. Журнал "Театр", 1968, № 10. 
Также статья представлена в книге: А. В. Гулыга. "Путями Фауста", Москва, Советский писатель, 1987 г. Стр. 243-257.
 
 
"
ЭРНСТ БУШ. 1945 ГОД.
Арсений Гулыга
 

В ноябре 1945 года двадцатичетырехлетний капитан Советской Армии, я получил  новое – весьма необычное – назначение. Должность моя называлась: референт по театрам Управления военного коменданта города Берлина.

После краткой аудиенции в Карлсхорсте у майора Александра Львовича Дымшица, руководителя отдела культуры СВАГ (Советской военной администрации в Германии), я направился в центр города на Луизенштрассе, где находилась главная военная комендатура. В Берлин я прибыл накануне вечером, с вокзала сразу поехал в Карлсхорст – район, как и другие окраины, сравнительно не пострадавший от боевых действий; к тому же в темноте трудно было оценить масштабы разрушений. Теперь же, при свете дня, моим глазам представилась гнетущая картина. Во время войны мне довелось видеть разрушенные города: Смоленск, Витебск, Кенигсберг, но тогда улицы бывали запружены войсками и техникой, в напряжении боя никто не обращал внимания на развалины. Теперь же передо мной лежали пустые улицы, кругом стояла замогильная тишина.

Автомобиль медленно движется по узкой, расчищенной для проезда дороге мимо сложенных в штабеля кирпичей или нагромождения обломков и нетронутых руин, постоянно сворачивая, объезжая завалы. Франкфуртскую аллею – основную магистраль юго-востока – мы пересекаем что-то около десяти раз (пройдет еще полтора года, прежде чем она станет доступной для прямого движения!). Прохожих нет совсем, изредка навстречу идут машины – военные грузовики или потрепанные лимузины с желтым кругом на кузове, меткой гражданского транспорта. На стенах можно еще прочитать полузатертые геббельсовские лозунги: «Тсс, враг подслушивает!», «Смерть большевикам!», «Берлин останется немецким!» А рядом свежей краской, огромными буквами – новое, антифашистское: «Через борьбу к победе!» Трудно было поверить, что после такой катастрофы в Германии уже есть силы, которые знают, за что надо вести борьбу, и уверены в грядущем успехе.

Но вот мы в центре. Фридрихштрассе, Карлштрассе, Луизенштрассе – оазис уцелевших кварталов. Перед городской комендатурой улица перекрыта шлагбаумом, надо предъявить документы. У входа в здание снова проверка, и только после этого я могу подняться на второй этаж и представиться своему непосредственному начальнику майору Мосякову, который ведает делами культуры в масштабе советского сектора оккупации Берлина. Высокий приветливый блондин, экономист по образованию, Александр Григорьевич Мосяков работает на своем посту уже несколько недель. Он вводит меня в круг обязанностей и дает первое «боевое задание»: завтра вечером отправиться на премьеру пьесы Роберта Ардри «Скала грома» в театр имени Геббеля. Затем отпускает для устройства личных дел.

...Театр имени Геббеля расположен на территории, оккупированной американцами. У Потсдамерплац нас встречает огромный щит с надписью на четырех языках: «Вы въезжаете в американский сектор». Но никакой разницы по сравнению с английским сектором, который мы только что пересекли, и советским заметить нельзя: те же развалины, та же фанера в окнах вместо стекол.

Театр отремонтирован и хорошо освещен, но в зрительном зале холодно; большинство присутствующих в пальто. Мы оставляем шинели в гардеробе; впрочем, в этом нет особого геройства: нас предупредили, и под формой надето шерстяное белье.

Гонг. Гаснет свет, подымается занавес. На сцене – в разрезе – башня маяка, установленного на Скале грома – пустынном островке на озере Мичиган. Здесь никто не живет, кроме смотрителя маяка Чарльстона. Раз в месяц сюда прилетает инспектор, чтобы проверить документацию и доставить продовольствие. Вот и сейчас на сцене двое – инспектор и летчик; смотрителя не видно. Постепенно мы узнаем, что это необычный человек. В недавнем прошлом талантливый журналист, всегда находившийся в гуще мировых событий, но затем изверившийся во всем, он поселился на Скале грома и ничего не желает знать о том, что происходит вокруг. Поэтому он не спешит встретить инспектора и занят наверху своим обычным делом. Но вот он спускается по лестнице...

...Когда актер, игравший роль смотрителя маяка, вышел на авансцену, в зале раздались аплодисменты. Кто-то за моей спиной отчетливо произнес: «Эрнст Буш».

Буш? Это имя мне было знакомо. Эрнст Буш выступал по московскому радио; «Марш левой, два-три, марш левой, два-три», – учили мы в школе и пели на демонстрациях; на фронте наша звуковещательная станция заводила пластинки Буша для немецких солдат, пытаясь пробудить в них чувство классовой солидарности. Но ведь он погиб в Испании?.. Я заглянул в программу, там черным по белому стояло его имя. Неужели это тот самый Эрнст Буш?..

…Тем временем на сцене инспектор безуспешно пытается пробудить у Чарльстона интерес к политике, к судьбам мира и человечества. (Действие в спектакле происходит в августе 1939 года, накануне второй мировой войны.) Летчик Стритер, кстати, давний приятель Чарльстона, сообщает ему о своем решении уехать в Китай, сражаться с японцами; он зовет с собой Чарльстона: ему нужен бортстрелок, на которого можно положиться. Чарльстон отказывается: он не трус, но считает бесперспективной любую борьбу. Перед его глазами пример Испании; там он принимал участие в гражданской войне, и чем все это кончилось? Он горел тогда энтузиазмом, он пел вместе со всеми:

Die Heimat ist weit,
Doch wir sind bereit.
Wir kämpfen und siegen
Für Dich: Freiheit! (*)

* Родина далека, но мы готовы сражаться и побеждать для тебя - свобода! (Припев песни П.Дессау «Колонна Тельмана»).

...Эту песню я знаю; она называется «Колонна Тельмана». И голос узнаю, так петь может только Эрнст Буш. Но я никогда не знал, что Буш – драматический актер. Да еще какой!..

Стритер с сожалением смотрит на своего приятеля. Как вообще он может жить здесь в полном одиночестве? Одиночестве? Чарльстон таинственно улыбается. Он подводит летчика к стене, показывает ему мемориальную доску, установленную в память о затонувшем здесь в середине прошлого века корабле «Великие озера». Все находившиеся на борту погибли – капитан, команда и шестьдесят пассажиров-иммигрантов. Их имена выбиты на доске. Вот среди этих людей живет Чарльстон. Стритер уверен, что его приятель просто пьян: вдвоем они только что осушили бутылку виски. Безнадежно махнув рукой, летчик идет к самолету: уже солнце садится, пора улетать.

Затих вдали шум самолета, сгущаются сумерки. Чарльстон сидит, уставившись на бутылку виски, молча курит. И вот откуда-то сверху раздаются тяжелые шаги: по винтовой лестнице вниз идет человек в одежде моряка прошлого столетия. Это капитан парусника «Великие озера» Джошуа. Как ни в чем не бывало он подходит к Чарльстону и здоровается.

Занавес опускается.

Без антракта начинается второе действие. Теперь на сцене рядом с Чарльстоном уже не только капитан, но и погибшие вместе с ним пассажиры. И хотя они ведут полупризрачное существование, то появляясь из мглы, освещенные вспышкой маяка, то вновь пропадая, когда маяк гаснет и сцена погружается во мрак, – их поступки и заботы вполне реальны. Это обычные люди, возвращенные к жизни воображением Чарльстона. Здесь доктор Курц, врач, бежавший из Вены: он ставил опыты по обезболиванию операций, но невежественная толпа обвинила его в колдовстве и сожгла его дом; теперь он ищет пристанища в Америке. Здесь англичанка мисс Керби, посвятившая свою жизнь борьбе за равноправие женщин, но в конце концов мазнувшая на все рукой. В Америке она собирается стать женой мормона; это тоже акт отчаяния.

Чарльстон смотрит на треволнения этих людей с высоты ХХ столетия. Он знает, что за истекшие девяносто лет человечество решило все те проблемы, которые им представляются совершенно неразрешимыми. Давным-давно вошла в практику врачебного дела анестезия (доктор Курц не знает даже этого термина!), женщины добились эмансипации. Так Чарльстон приходит к пониманию того, что его собственное разочарование в жизни столь же беспочвенно, как и у его собеседников. Теперь отшельника Скалы грома волнует уже другая проблема: если прогресс неумолимо прокладывает себе дорогу, то стоит ли напрягать силы, терпеть лишения, подвергаться унижениям, жертвовать жизнью ради того, что все равно проложит себе дорогу? Для Чарльстона этот вопрос приобретает кардинальное значение: приближается утро того дня, когда снова прилетит инспектор. Прошел месяц с его последнего визита, месяц с тех пор, как он отказался  последовать за Стритером. Что с ним теперь?  Летчик снова появляется на сцене, на этот раз уже в воображении Чарльстона: Стритер погиб, при встрече с японским бомбардировщиком стрелок-китаец оказался недостаточно расторопным. Окажись на его месте Чарльстон, этого наверняка бы не произошло: Чарльстон отличный пулеметчик.

Здесь уже, собственно, дан ответ на вопрос о личной позиции. История идет своим чередом, но не помимо людей. Овладение той или иной конкретной ситуацией целиком в руках человека. Чтобы решить задачу, надо решать ее. Если бы доктор Курц не бросил своих экспериментов, человечество получило бы обезболивающее средство на несколько лет раньше. И мисс Керби не должна была складывать оружие. У Чарльстона созревает решение бороться за переделку мира.

Уже утро. В лучах солнца погас маяк. Прилетел инспектор, который весьма кстати привез приказ об увольнении Чарльстона: ему не нужно будет подавать заявление. В черном костюме, в белой рубашке без галстука, с небольшим чемоданом в руках он покидает сцену. Так уходят на призывной пункт. И эта ассоциация не случайна: наступило 1 сентября 1939 года. На Скале грома уже известно: гитлеровские танки перешли польскую границу; дальнейший путь Чарльстона лежит через поля сражений с фашизмом.

Спектакль произвел на меня неизгладимое впечатление. Сейчас, много лет спустя, я помню его в деталях, помню мерцающее освещение сцены, одухотворенное волевое лицо Буша, железную логику его рассуждений, постепенно, шаг за шагом отвоевывавших позиции для жизнеутверждающего мировоззрения. Как нужна была эта логика миллионам немцев, в отчаянии взиравшим на руины родных городов. Как часто впоследствии я вспоминал эту логику, когда уже в иных ситуациях мне приходилось сталкиваться с проблемой смысла и цены человеческой деятельности.

Через несколько дней я снова был в театре имени Геббеля. И передо мной снова прошли мучительные искания моего современника журналиста Чарльстона. После спектакля меня провели за кулисы и познакомили с Бушем.

– Здравствуйте, товарищ, – довольно четко произнес он по-русски.

– Вы знаете русский язык?

Буш отрицательно покачал головой. За свою бытность в Советском Союзе он выучил всего лишь несколько русских слов, знал по-русски последнюю строфу песни «Болотные солдаты» и мог безупречно произнести фразу, которой, по-видимому, в Москве ему часто приходилось пользоваться: «Ленинградского пива, пожалуйста».

Довольно быстро мы подружились. Участник войны в Испании, узник гитлеровского застенка, освобожденный Советской Армией, Буш казался мне олицетворением антифашистской судьбы. Борец-художник, он излучал совершенно непередаваемое в словах обаяние; его открытая, простая манера обращения буквально притягивала окружающих. С нами, советскими офицерами, он держался, как единомышленник, как равный. И мы часто прибегали к его советам.

Когда возникла идея возрождения в Советском секторе «народной сцены» («Фольксбюне»), то именно Эрнст подал мысль о том, как решить проблему помещения. О реставрации какого-либо разрушенного театрального здания в то время еще не могло быть речи. «Надо найти кинозал со сценой», – сказал Буш. Подходящим оказался «Пратер» на Кастаниен-аллее. 30 мая 1946 года там открылся театр «Фольксбюне», первоначально как филиал театра имени Геббеля, во главе которого стоял Карл Гейнц Мартин.

Первое время в «Фольксбюне» шла «Скала грома». Но Мартин быстро готовил «На дне» Горького. Через четыре недели состоялась премьера.

Буш играл Сатина. Берлин в этой роли видел Станиславского. Буш, однако, не стремился его повторить. Он вкладывал в образ свое понимание. Его Сатин – босяк-мечтатель, босяк-трибун. Буш, по сути дела, здесь решал ту же философскую проблему, что стояла перед ним и в «Скале грома»: где и как жить человеку – в мире иллюзий или в мире правды, за которую надо бороться. То, что в «Скале грома» возникало как смена душевных состояний главного героя, в пьесе Горького было представлено контроверзой Лука-Сатин. С одной стороны, несущий успокоительную ложь утешитель, с другой – правдолюбец, за которым остается последнее слово. Буш наделил своего Сатина чертами творческими и даже героическими. В четвертом акте он царил на сцене. «Человек – вот правда... Всё в человеке, всё для человека. Существует только человек» – эти слова Буш произносил с покоряющей убедительностью. В спектакле Мартина не Кривой Зуб, не Бубнов, а именно Сатин заводил финальную песню «Солнце всходит и заходит», и заключительная реплика Сатина (по поводу самоубийства актера): «Эх... испортил песню... дурак» – звучала поэтому не как сожаление стороннего слушателя, а как обида художника, которому не дали завершить начатое произведение, как обида за человека, бессмысленно расставшегося с самым драгоценным даром – жизнью.

В начале 1947 года художественный руководитель театра «Ам Шифбауэрдамм» Фриц Вистен предложил Бушу поставить «Матросы из Каттаро» – пьесу о неудачном восстании в австро-венгерском флоте в январе 1918 года, послужившем, однако, прологом к революции, которая свергла монархии Габсбургов и Гогенцоллернов. Буш согласился. Он считал «Матросов из Каттаро» лучшей пьесой Фридриха Вольфа, актуальной и поучительной. Кроме того, для него это была своеобразная встреча с молодостью: в 1930 году он играл в «Матросах» главную роль вожака восстания Франца Раша.

Начались репетиции. Я жил тогда на Макс Рейнгардтштрассе, в пяти минутах ходьбы от театра, и Эрнст часто заглядывал ко мне. Иногда он приходил с кем-нибудь из актеров, и они продолжали здесь свои споры, иногда он прибегал взволнованный и требовал «расправы» над теми, кто «саботирует» спектакль. Вольф рассказывал, как однажды во время репетиции один из актеров, потрогав доски, предназначенные для сооружения «крейсера» на сцене, сказал, что из этого можно было бы сделать прекрасную детскую кроватку. Буш взорвался. «Идиот, – кричал он, – ты должен был об этом подумать в 1933 году! Тогда бы в Берлине уцелели сотни тысяч детских кроваток! А теперь мы ставим эту пьесу для того, чтобы никогда не произошло ничего подобного! Чтобы все вы поняли свою ошибку! Тот, кто не понимает этого, – прочь со сцены, тому нечего здесь делать!»

Буш вместе с художником набрасывал декорации и костюмы, вместе с автором вносил изменения в текст. Это был режиссер, вникавший во все детали, вносивший свое деятельное участие во все стороны театрального целого, которое называется спектаклем.

Больше всего беспокоила Буша роль Франца Раша. Он знал, как ее надо играть, но артист не мог воплотить его представления. Приближалась премьера, а главного героя в спектакле не было. Вольф как-то заикнулся, что Буш должен сыграть эту роль. Эрнст накричал на него, но другого выхода не было. За два или три дня до генеральной репетиции он вышел на сцену. Теперь Буш был не только создателем, но и главным участником спектакля.

Успех превзошел ожидания. «Инсценировка Эрнста Буша отлично передает стиль произведения, – писала «Нойес Дойчланд». – Ведущие исполнители – это сам Буш в роли Франца Раша и его превосходный партнер Ганс Лайбельт в роли «фрегатенкапитана». «Тэглихе рундшау» видела значение спектакля в «захватывающей, исполненной выразительности и силы режиссуре, в зажигательной манере нашего Эрнста Буша, вылепившего запоминающейся образ Франца Раша – трезвого, мудрого и решительного революционера, который при этом светится человеческим теплом и сердечностью». И даже комментатор радио в американском секторе Берлина давал высокую оценку спектаклю: «Аплодисменты то и дело раздавались во время представления. Восторженная овация поднялась, когда вспыхнул мятеж, когда освобождение проникло и на третий ярус, откуда хор, запевший песнь матросов, снова перебросил ее на сцену. Посмотрите этот спектакль. Я нахожу его замечательным».
 

Фото (кликнуть для увеличения). Эрнст Буш в спектакле "Матросы из Каттаро" по пьесе Фридриха Вольфа. Театр на Шифбауэрдамм. 1947 год.
 
 
***

Все, кто знали Эрнста Буша, – друзья и почитатели таланта, радовались его успехам на драматическом поприще. Но мы понимали, что подлинное призвание Буша – боевая антифашистская песня. Здесь он уникален. И мы старались сделать все, чтобы он снова пел для широкой аудитории.
 
Это было, однако, не так просто, ибо в результате ранения, полученного еще в 1943 году, когда разбомбили тюрьму, у Буша была парализована часть лица. Голос сохранял прежнюю силу и чистоту, но певец не мог полностью использовать свою выразительную мимику. Не было уверенности и в благожелательном приеме у публики: талант Буша созрел в эмиграции, на родине его почти не знали; в душе у многих еще сидел яд фашистской пропаганды, дух скептицизма, усталости и разочарования. Буш пел в узком кругу, по радио, но не решался выйти на эстраду.

Впервые это произошло 30 мая 1946 года, в день, когда распахнулись двери «Фольксбюне». Открытие нового театра было обставлено со всей торжественностью. Обер-бургомистр Берлина доктор Вернер произнес, как всегда, импозантную речь и передал театр интенданту Мартину. С приветствием «Народной сцены» выступили Эрих Вайнерт, Вилли Бредель, Фридрих Вольф. Затем на сцену вышел Эрнст Буш. В притихшем зале зазвучала «Песня безработного». Рядом с певцом на сцене стоял пастор Карл Клайншмидт. Борец против фашизма и узник концлагеря, говорил о творчестве Буша, о его судьбе. С Бушем-певцом знакомила берлинцев и статья Александра Дымшица, опубликованная в этот же день в «Тэглихе рундшау».

Газета Советской военной администрации напечатала и отклики на концерт. Приведу наиболее красноречивый. Ильза Гольферт из Шпандау писала: «Во время открытия «Фольксбюне» мы впервые услышали Эрнста Буша. Конечно, старшему поколению, особенно тем, кто шел в нашей стране дорогой подпольной борьбы, это имя говорит бесконечно много. Но для нас, молодежи, оно ничего не значило, тем более, что мы, подчас из упрямства или отчаяния, вообще ни к чему не проявляли интереса. Но куда исчезает упрямство и юношеская глупость, когда на сцене стоит этот человек, держится просто и поет песни, в которых все кипит той жизнью, которую мы не могли и не хотели знать и, действительно, не знали. Его пение сочетается с актерским мастерством; вместе с тем это не «игра», он весь живет мыслью передать в песне свою судьбу и судьбу своих братьев, произнести обвинение и пробудить тех, кого можно привлечь на сторону добра и справедливости. Добро и справедливость! Двенадцать лет мы слышали эту басню – и чем все это кончилось! Мы недоверчивы и строптивы, но вместе с тем мы одиноки. Нам нужно помочь, но не докладами, сводками и рефератами. Дайте нам Эрнста Буша!

Когда он в нашем кругу запоет свою песню о батальоне Тельмана, мы сразу поймем, что интернациональные бригады – это не «скопище бандитов», как нам вдалбливали в свое время. «Песня болотных солдат» и задушевная, усталая «Солнце всходит и заходит» заставят прослезиться, как это и было.
 
Эрнст Буш – певец долгожданной свободы. Молодежи нужен великий пример, искренняя сила его искусства. Его голос, могучий голос, то приглушенный, то металлически звонкий, поможет нам найти и познать самих себя».

В июне 1946 года Буша принял военный комендант Советского сектора оккупации Берлина генерал-майор Котиков. Я привез Эрнста на Луизенштрассе, и мы без проволочек проследовали в кабинет генерала. Могучего роста, увенчанный вьющейся седой шевелюрой советский военачальник поднялся из-за стола, протянул немецкому антифашисту обе руки и усадил рядом с собой на диване.

– Как живешь, Буш?

Генерал напомнил о приближении 18 июля – дня, когда исполнялось десять лет со дня начала гражданской войны в Испании. Сейчас, сказал он, в Берлине свыше пятисот бывших бойцов интернациональных бригад. Что, если к памятной дате подарить каждому из них набор пластинок с песнями Буша?

У Эрнста загорелись глаза: возродить начатое им еще до войны производство антифашистских пластинок было его заветной мечтой. Он часто говорил об этом, и генерал, по-видимому, был в курсе дела.

Через несколько дней Буш уже репетировал с хором театра имени Геббеля в Доме радио на Мазуреналлее. Но дело не ладилось: не было подходящих микрофонов, Бушу не нравилась акустика, музыканты играли не так, как надо.

Однажды в моем кабинете раздался телефонный звонок. В трубке клокотал разъяренный голос моего друга:

– Слушай, Гулыга, у тебя есть с собой пистолет?
– Что случилось?
– Приезжай немедленно на Мазуреналлее, но только захвати побольше патронов.

Через полчаса я был в Доме радио. В зале, где работал Буш, царила растерянность: он рвал и метал по поводу какой-то неполадки. Вдруг Эрнст замолчал, красное дотоле лицо его побледнело; другие уже давно молчали, и в наступившей тишине было только слышно, как сидевший в небрежной позе перед роялем пианист что-то негромко наигрывал двумя пальцами.

– Ты знаешь, что он играет?

Я прислушался, мелькнула смутная догадка, но я лишь вопросительно поглядел на Буша. Он кивнул головой:

– Да, ты не ошибся. «Хорст Вессель». Этому подонку все равно, что тарабанить – фашистский гимн или пролетарскую песню. Так работать нельзя. <Их всех надо перестрелять...>{1}

На следующее утро состоялось совещание у руководителя радиовещания Ганса Мале. Присутствовало также несколько офицеров из отдела культуры. Говорили о том, что записям Буша нужно во что бы то ни стало обеспечить высокое качество, что это не его личный каприз, что революционная песня должна звучать иначе, чем оперная ария. В результате дело сдвинулось с мертвой точки. Вскоре были получены вполне приличные записи трех вещей: «Песни о солидарности», «Колонны Тельмана», «Баллады XI бригады».

Тем временем наступило 18 июля. В самом большом зале тогдашнего Берлина – варьете «Паласт» – был устроен юбилейный митинг.

Короткие выступления участников войны. Затем Буш. Эрнст вышел на подиум в черном костюме и белой рубашке без галстука (точь-в-точь как в финале «Скалы грома»). В руках – губная гармоника. Смолкает приветственная овация, Эрнст подносит гармонику ко рту, слегка намечает мелодию. Певец еще молчит, но в зале – такого я еще никогда не слышал, – в зале рождается песня: «Die Heimat ist weit...». В «Паласте» собрались антифашисты, для которых эта песня была частью жизни, программой борьбы; им не нужно было объяснять, кто такой Буш, в чем смысл его искусства; они пришли не на концерт, а на политическое собрание, поэтому и запели первыми. Но вот выходит хор, в дело включается Буш и над куполом огромного зала звучит:
 
«Spaniens Himmel breitet seine Sterne
Über unsre Schützengräben aus...»
 
(Над землей испанской небо чисто.
Звезды смотрят вниз в окопы к нам...)
 

Фото. Эрнст Буш выступает на юбилейном митинге - испанском вечере, 1946 год. Надпись: "Долой Франко" ("Nieder mit Franco!").
 
 
Испанский вечер еще раз показал, какой огромной силой эмоционального воздействия обладает певческое искусство Буша среди широкой антифашистской аудитории. Было ясно, что организовать массовое производство его пластинок – важнейшее веление времени.
 
12 августа 1946 года советская военная администрация выдала Бушу официальную лицензию на создание фирмы грамзаписи «Современная песня». Предстояло наладить производство. Это было, пожалуй, даже труднее, чем организовать записи. Две существовавшие ранее в Восточной Германии фабрики – в Эренфридерсдорфе и Бабельсберге – были разрушены, уцелевшее оборудование частично демонтировали оккупационные власти, частично припрятали бывшие хозяева, куда-то исчезли и запасы сырья. Предстояло решить задачу из области детектива. Рождались планы привлечения криминальной полиции. Но помог случай.

Как-то раз в комендатуре появился человек, заявивший, что он представляет группу заинтересованных лиц, которые готовы для «господ советских офицеров» наладить производство пластинок Вертинского, если будет дано соответствующее разрешение и гарантирована сохранность предприятия. Он оставил комплект образцов и свой адрес.

В тот вечер я дежурил в комендатуре и до поздней ночи слушал шансонье, которым в юности увлекалась моя покойная матушка. Она рассказывала мне, что Вертинский выступал в костюме Пьеро; лицо, скрытое под густым слоем белил, оставалось непричастным к происходящему, но зато руки артиста работали с удивительной выразительностью. И сейчас, когда в открытое окно над притихшей Фридрихштрассе неслись вычурные напевы из далекого прошлого, я пытался представить себе дореволюционный Петербург: чинная публика в партере, декольтированные дамы, мужчины во фраках. Каждому времени свои песни. Удивительно было то, что, вернувшись после войны из эмиграции, Вертинский снова входил в моду...

Итак, в нашем распоряжении был след, который привел и к спрятанным машинам, и к остаткам сырья. К сожалению, сырья было немного. Фабрика в Эренфридерсдорфе, начавшая производство, вскоре снова оказалась перед угрозой закрытия.

Тогда был найден следующий выход. Фирме «Современная песня» было разрешено производить также пластинки, рассчитанные на более широкий спрос: серьезную музыку (серия «Этерна») и современную танцевальную музыку (серия «Амига»). За каждую приобретенную пластинку «Амига» покупатель должен был сдать две старых.

К концу 1947 года было выпущено 260 000 пластинок. В следующем году должна была вступить в строй фабрика в Бабельсберге и продукция возрасти вдвое. Но меня к этому времени в Берлине уже не было. Я уехал на родину, получив в подарок комплект записей Буша: «Левый марш», «Песня о солидарности», «Революционер», «Мамита миа», «Колонна Тельмана», «Ганс Баймлер», «Харама-фронт», «Батальон Эдгара Андрэ», «Болотные солдаты». В альбоме было пять пластинок; на обложке изображена разорванная цепь, а рядом дарственная надпись: «Капитану Гулыге, инициатору этой серии, лишившей меня покоя, тем не менее в знак дружбы. Эрнст Буш».
 
 
Фото. Обложка альбома "Lied der Zeit" ("Песня времени"), 1947 год.
 
 
***

Теперь я снова вернусь назад. Декабрь 1945 года. Буш и я сидим в его квартире на Лаубенхаймерплац. Слушаем его довоенные записи. Вдруг он останавливает патефон и спрашивает:

– Скажи, если бы ты сидел в тюрьме и тебе грозила смертная казнь, и один порядочный человек спас бы тебе жизнь, а затем времена переменились и этот человек без особых причин угодил бы за решетку, считал бы ты себя обязанным заступиться за него?

–  О ком ты говоришь?
– О Густаве Грюндгенсе.
– Кто такой Грюндгенс?

– Ты не знаешь? Это наш, ну, как тебе объяснить... Качалов, что ли. Большой художник и хороший человек. Мы знаем друг друга вот уже скоро четверть века. Когда наци привезли меня в Берлин и готовили надо мной суд, господин Грюндгенс, кстати, тогда государственный советник и генеральный интендант, человек, которому было что терять, не побоялся дать письменное заявление о том, что я якобы совершенно не причастен к политике. Более того, Грюндгенс нанял самых лучших адвокатов, которые доказывали суду, что чрезвычайные законы, карающие немцев смертной казнью за коммунистическую пропаганду, на меня не распространяются, ибо я лишен германского подданства еще в 1937 году, когда этих законов не существовало. Только благодаря этому я и остался в живых. А сейчас ваши органы безопасности арестовали Грюндгенса. Какие бы он посты при Гитлере ни занимал, я твердо знаю: этот человек – не фашист.

– Все, что ты мне рассказал, нужно изложить на бумаге, а мы передадим ее куда следует.
– Ты думаешь, это ему поможет?
– Безусловно.

– Дымшиц того же мнения, – сказал Буш, и я понял, что он не с одним мной делился своими заботами.

Соответствующая бумага вскоре была составлена и возымела действие. Грюндгенс вышел на свободу и вступил в труппу Немецкого театра. 3 мая 1946 года он уже играл главную роль в пьесе «Сноб» Штернгайма. Когда поднялся занавес и на сцене, потупив взор, стоял Кристиан Маске – Грюндгенс, и сразу же разразилась буря аплодисментов. Это было не только приветствие любимому актеру, но и знак благодарности советским военным властям за акт гуманности и великодушия.

– Это ведь и тебе хлопали, – сказал я Бушу, когда мы встретились в антракте.

– Не говори глупости. При чем тут я, - ответил он; видно было, что он доволен.
 
***

23 февраля 1946 года – День Советской Армии. Первый армейский праздник в мирной обстановке. Мы хотели, чтобы вместе с нами этот день отметили и наши немецкие друзья. Пусть под разными крышами, но в одно и то же время поднимутся бокалы за мир и дружбу между народами, за то, чтобы никогда не было войны. По распоряжению коменданта все наиболее уважаемые работники Советского сектора получили в этот день продовольственные подарки. Буш и жил и работал в то время в Западном Берлине, но душой он был с нами, потому мы не могли его обойти.

При первой же встрече он сказал:

– Это, конечно, вы здорово придумали, передай от меня Котикову спасибо, но скажи, что делать актеру между праздниками? Я, разумеется, не о себе, меня наци приучили обходиться немногим, но если похудеет Ариберт Вешер, ведь это же будет скандал. Человек, целиком отдающий себя творчеству, не может заниматься спекуляцией, и на разведение огорода у него нет ни сил, ни времени. Подумай об этом.

У меня давно уже возникла мысль о необходимости создания клуба, куда актеры могли бы заходить после спектакля отдохнуть, поговорить друг с другом, прочитать газету, послушать доклад, а главное – подкрепиться. При существовавшей тогда карточной системе продовольственного снабжения реализовать эту идею можно было лишь при деятельной помощи военных властей. Слова Буша укрепили в намерении довести задуманное дело до конца.

Я передал Александру Григорьевичу Мосякову содержание нашего разговора и свой план. Ему это понравилось, и он доложил начальству. Через некоторое время решение о создании клуба творческих работников было принято. Генерал Котиков приказал военному продовольственному складу отпускать ежедневно в распоряжение клуба 75 солдатских пайков. Оставалось дело за малым: найти помещение и человека, который возглавил бы начинание. Я позвонил Бушу и предложил ему встать во главе создаваемого клуба. Он рассмеялся.

– Я вам испорчу все дело. Здесь нужен светский человек, что-нибудь вроде нашего славного бургомистра доктора Вернера. Самое подходящее – Тройберг, «красный граф». У него артистические манеры, и он воспитан как будто в революционных традициях.

На следующий день завлит театра имени Геббеля Франц Тройберг сидел в моем кабинете на Фридрихштрассе, где помещался в то время отдел культуры. Мы только что вернулись после осмотра нескольких ресторанчиков, остановив свой выбор на одном из ближайших – Луизенштрассе, 18. Мы обменивались мнениями по поводу устава клуба, состава членов и ломали голову над названием. В то время Московский художественный театр был для нас вершиной сценического искусства; его всемирно известная эмблема подала нам идею. Клуб существует в Берлине и по сей день; изменились его функции, изменился состав членов, но у входа по-прежнему висит укрепленная в те времена табличка с надписью: «Чайка».
"
 
{1} Это предложение-дополнение присутствует только в издании: "Долг и память военного поколения", Сборник статей. Институт философии РАН, М., 1998.
 

Рейтинг@Mail.ru