2009 «Верный Джонсон» Новые данные о секретаре великого князя Михаила Александровича Романова, погибшего вместе с ним в Перми

Владимир Гладышев. IV международная научно-практической конференция «Эпоха Николая II: политика, экономика, культура»
В.Ф. Гладышев,
член Союза писателей России,
председатель общества «Пермский краевед»
Новые данные о секретаре великого князя Михаила Александровича Романова, погибшего вместе с ним в Перми

До последнего времени о верном секретаре Михаила Романова Николае Джонсоне, добровольно отправившемся в пермскую ссылку — на верную смерть — было известно немного. Однако появились новые документы, воспоминания, а в Петербурге отыскались даже дальние родственники человека, которого в печати повелось называть английским подданным. Все это позволяет нам уточнить некоторые обстоятельства жизни и судьбы преданного помощника и друга последнего императора России.

В Перми побывали потомки, а точнее дальние родственники Джонсона, сестры Елизавета и Людмила Гришины, жители Петербурга. Они привезли фотографии, на которых запечатлено дружное и многочисленное семейство Крутиковых-Джонсонов. На одном из фотоснимков, 1890 года, снята группа родных, в первом ряду, у ног матери Анны, сидит мальчик в матроске, Кока Джонсон. Это и есть будущий секретарь великого князя, Николай Николаевич. Из рассказа гостей выясняется, что мама Коки действительно была англичанкой, но сам он уже считал себя русским…

Своего личного секретаря Михаил Александрович вынужден был сменить в конце 1912 года, после того, как прежний его помощник, Анатолий Мордвинов, не посмев ни в чем противодействовать императору Николаю, занял враждебную позицию по отношению к роману великого князя с Натальей Сергеевной. Долго искать нового секретаря Михаилу не пришлось, подходящего человека он нашел в своем приятельском кругу бывших сослуживцев. Николай Николаевич Джонсон окончил Михайловское артиллерийское училище-то же, что сам великий князь. Перед переходом на новую должность (секретарем) служил в русской армии (какой же он английский подданный?). Он был «полукровкой», мать — англичанка, преподавательница музыки при царском дворе; об отце, к сожалению, мало что известно.

Секретарь из Джонни — как звал его великий князь, получился просто незаменимый. Николай Джонсон знал три языка, причем на английском, по воспоминаниям современников, он говорил с акцентом и гораздо хуже самого Михаила, «который вполне мог сойти за англичанина». Некоторые черты личности секретаря, человека незаурядного, мы можем представить по воспоминаниям, письмам, фрагменты которых приведены в самом полном исследовании супругов Кроуфорд «Михаил и Наталья». Круглолицый, среднего роста, общительный и улыбчивый, Николай Николаевич был очень музыкален, собственно, они и с Михаилом так быстро сблизились благодаря любви к музыке. Известно, что великий князь в молодые годы с увлечением занимался композицией, написал неплохой вальс, арию, он хорошо играл на разных инструментах, предпочитая, однако, гитару. Джонсон часто аккомпанировал Михаилу на рояле.

Другой факт. В дневнике великого князя Михаила за 28 сентября 1916 года находим такую запись. «Брасово. …Ездили верхом с Татой (приемной дочерью — В.Г.). Стрелял из нового кольта 45 калибра, у которого великолепный бой, затем из парабеллума… Вечером мы все пили шоколад, которым нас угощал Джонсон по случаю (как он утверждал) дня своего крещения…». Известный романовед Дональд Кроуфорд, приезжавший в 2008 году на пермскую презентацию своей книги, на наш вопрос о Джонсоне, ответил утвердительно: «Да, он был по мироощущению русским православным человеком».

Джонсон выполнял самые щепетильные поручения великого князя, а в его отсутствие находился рядом с его супругой, стараясь поддерживать её в трудных ситуациях. Однажды они отправились в синематограф, и пока ожидали места в ложе, произошла неприятная встреча. В антракте из своей ложи вышел барон Жирар, один из недоброжелателей Наташи, который, увидев её, фыркнул. В сопровождении Джонсона побывала она и на юбилейном вечере балерины Кшесинской.

Николай Николаевич умел поддержать разговор, он способен был «разгонять тоску» Натальи. Так, в 1915 году Наташа пишет мужу (тот на фронте): «В Гатчине такая мертвечина, Джонсон справедливо говорит, что Гатчину можно надо переименовать в Помпею». И это о любимой месте великого князя, ведь Гатчину Михаил Ал. мечтал разглядеть даже с Эйфелевой башни! Сам Джонсон жил в Гатчине отдельно, на квартире по ул. Багговутской, то есть, «приживалкой» его никак не назовешь, он сохранял самостоятельность в образе жизни. В другом письме Наташа откровенничает, не без удовольствия передавая восхищенные слова графа Капниста, которые тот сказал о ней Джонсону: «Для такой женщины можно забыть и бросить все на свете». Судя по всему, Джонсон умел поставить себя, с ним считали возможным говорить на равных люди достаточно высокого положения в обществе.

В решающие, переломные дни февральской революции Джонсон рядом с Михаилом в самые критические моменты. Он выполняет его поручения, теперь уже можно сказать, исторические распоряжения. С ним же под арест, с ним — в Мариинский дворец, затем в Таврический, в Зимний… Секретарь осуществляет связь по телефону с юристом А.Матвеевым; он — среди обедающих и на квартире князя Путятина на ул. Миллионной, где в присутствии депутатов Госдумы, министров Временного правительства — князь Львов, Керенский, Шульгин, Некрасов и Терещенко — состоялось решающее обсуждение деталей предстоящего Манифеста Михаила. Именно Джонсон в августе 1917 года убедил Керенского, тогда уже премьера Временного правительства, разрешить Михаилу увидеться с братом Николаем, перед отправкой царской семьи в Сибирь. Это последнее свидание братьев состоялось.

В дни Корниловского мятежа Михаил был подвергнут Керенским аресту и над ним нависла смертельная угроза. С ним могли расправиться в любой момент, кроме того, на почве всех треволнений у князя началось обострение язвы. И тут невиданную энергичную деятельность развил секретарь. Он ездит в Петроград, в штаб военного округа, добивается перевода Михаила под домашний арест в квартиру его юриста Алексея Матвеева на Фонтанке. Джонсон вступил также в контакт с британским послом Бьюкененом, и именно благодаря ходатайствам посла Михаил был выпущен из-под ареста. Но принять опального Романова правительство Великобритании отказалось.

А 7 марта Михаил и Джонсон были арестованы в Гатчине, в доме на Николаевской улице. Дальше их путь лежал на Урал…

За две недели до трагической развязки Михаил Романов принял в своем номере корреспондента Яблоновского, от центральной газеты «Свобода России». В дневнике (26 мая 1918 г.) Михаил делает характерное примечание: «Конечно, не для того, чтобы он обо мне писал в газете, а просто с ним интересно поговорить». Пишется это, скорее всего, для чужих глаз, ссыльный гражданин Романов не играет в опасные игры с властью. Но он же встречается с журналистом, как мог тот не написать о такой важной встрече! И написал. Правда, спустя несколько лет, уже будучи в эмиграции. В Париже, в журнале «Голос минувшего на чужой стороне» в первом номере за 1926 год появилось интервью С.?В. Яблоновского с великим князем Михаилом. Точнее, расшифровка беседы, потому что пермский блокнот, в который весной 1918-го журналист записал состоявшийся разговор (длившийся почти три часа!) условными сокращениями, у него украли. Вскоре Яблоновскому пришлось уехать, оказавшись в безопасности, он восстановил запись по памяти. Инициатива встречи исходила от председателя местного комитета партии народной свободы врача Александровской губернской больницы Владимира Павловича Иванова. Это он подсказал Михаилу, страдавшему приступами жестокой язвы, опытного специалиста, Владимира Шипицына. Организовал встречу Николай Джонсон. Михаил встретил Яблоновского радушно.

-Здравствуйте, — крепко пожал гостю руку великий князь, — рад поговорить со старым знакомым. Да-да, не удивляйтесь, хоть мы и не встречались ранее, но я вас читаю уж двадцать лет, наверное!

Собеседником Романов оказался действительно интересным. Сейчас, в положении ссыльного, он не мог понять и принять «тупую оскорбительную покорность» в русском народе. Яблоновскому запомнилось, как свободно и непринужденно вел себя секретарь Михаила. На вопрос об отречении от престола Михаил сказал:

-Теперь я все более убеждаюсь в правильности своего решения.

Джонсон с ним не согласился, он горячо вступил в беседу и начал убеждать своего «патрона», что если бы в те решающие дни с ним рядом оказались другие люди, надежные и честные, все могло обернуться по-иному! Корреспондента такой поворот в разговоре очень поразил, а Михаил на реплики Джонсона спокойно и не особо противоречил.

Уже при прощании Джонсон ещё раз удивил журналиста, задав ему неожиданный вопрос из разряда некорректных:

-А скажите нам, пожалуйста, каким вы нашли состояние Михаила Александровича? Вы же тоже, конечно, читали в некоторых газетах, что он, якобы, в плохом состоянии, нервный и прочее.

Яблоновский развенчал эти газетные домыслы, причем вполне искренне.

Это был последний контакт ссыльного гражданина Романова с внешним миром, с представителем свободного общества.

Факты трагической развязки скупы и противоречивы, как и показания самих палачей. Версия Жужгова отличается от версии Иванченко, а версия Иванченко во многом не сходится с Марковым и т.?д.

Потрясает фраза о том, как Михаил бросился с распростертыми руками к своему другу, прося убийц проститься с ним.

Николай Жужгов пишет (в справке для пермского истпарта):

«Я стреляю и браунинг разряжается. Михаил падает. Вслед за этим выстрелом, почти одновременно, раздается выстрел Иванченко, и Михаил, падая, увлекает за собой застреленного Иванченкой Джонсона. Я подошел, а они все ещё шевелятся, и тут же наставил в висок браунинг и выстрелил.
Иванченко делает то же самое с Джонсоном, и наступает моментальная смерть…». Так описывает казнь Гавриил Мясников, мотовилихинский боевик, член ВЦИК, который и был непосредственным организатором похищения и бессудного убийства. Но «Ганька» (партийная кличка Мясникова) описывает событие со слов Жужгова. Письменные воспоминания самого Жужгова вносят новые подробности…13 июня Наталья Сергеевна, находившаяся в Петрограде, получает из Перми телеграмму от полковника Знамеровского: «Наш друг и Джонни бесследно исчезли». В книге Кроуфордов «Михаил и Наташа» высказывается версия, что большевики, пытаясь замести следы и пустить для отвода глаз мировой общественности дезинформационный туман, расстреляли камердинера Челышева и шофера Борунова, чтобы затем выдать их трупы за Михаила и Джонсона. На самом деле расстреляны были не только эти двое слуг, но почти все люди из окружения великого князя, в том числе Знамеровский, они стали заложниками объявленной смерти, жертвами красного террора. Чудом удалось бежать из-под расстрела только Алексею Волкову, бывшему камердинеру Романовых, хотя в списках ЧК расстрелянных заложников (публиковались в газете «Известия Пермского исполкома») его фамилия также указана. Сделать эту «подставу» большевики хотели для того, чтобы прекратить слухи о спасении Михаила Романова, о том, что он возглавил антибольшевистское выступление и т.?п. Однако подбрасывать трупы пермские большевики не стали. Больше того, получив указание свыше, они свернули и свою операцию по дезинформации общественности. Для чего им пришлось пойти на неуклюжий и беспрецедентный шаг: уж в последний момент перед выходом газеты запечатывать типографской краской ложную информацию о «поимке» Романова со слугой. Объясняется все просто. В сентябре 1918 года в Перми находился сам Яков Свердлов, он и руководил, так сказать, на месте боевых действий, операцией по информационному прикрытию убийства семьи Романовых на Урале. Правительство Ленина боялось разоблачения и последующего осложнения отношений с Германией, а также с Англией.

…Серебряные часы Николая Джонсона прибрал один из убийц, Андрей Марков. Впрочем, есть сведения, что часы секретаря остались в одной из мотовилихинских семей, у людей, которые нашли останки убитых и перезахоронили их по-христиански в известном только им месте. Будем надеяться на появление новых документов, которые ещё ждут своих исследователей.

В качестве примера приведу один документ, ранее не публиковавшийся. Речь идет о протоколе допроса чекистами артиста Николая Полякова, жившего в Королевских номерах. Этого человека, своего соседа по гостинице, упоминает Михаил Романов в дневнике, когда записывает впечатления от спектакля «Бездна», увиденного в театре:

«…Кроме Казаровского и Полякова, играли плохо…, затем смотрели акт „Веселой вдовы“, под аккомпанемент пианино, но, несмотря на мизерную обстановку, было приятно слушать музыку, тем более что двое главных играли хорошо».

Один из «главных», артист Николай Сергеевич Поляков, 27 лет, уже на следующий день после инцидента в Королевских номерах будет давать показания большевистскому следствию о том, что он может сказать о «похищении» великого князя. Это был очень важный свидетель! Артист не только видел похитителей в лицо, хорошо запомнил их приметы, но и разговаривал с ними. Проживал он в Королевских номерах, в соседнем с Романовым № 19. Когда поздним вечером 12 июня, около полуночи раздался стук в дверь, Поляков выглянул из своего номера и увидел в швейцарской незнакомого человека в солдатской шинели, на правом рукаве которой он разглядел нашивку о ранении. Из № 12 вышел Джонсон (секретарь Романова). После заявления Джонсона, что Романов болен и 4-й день в постели, солдат ответил, что это его не касается. Предъявив какой-то мандат, он потребовал, чтобы Романов немедленно следовал за ним. И пригрозил, что иначе прибегнет к вооруженной силе. «Дальнейшего разговора я не слышал, — показывает артист, — так как спустился вниз. Весь разговор был в очень грубой форме и на меня как на артиста произвел впечатление наигранного…» (документ хранится в московском архиве, публикуется впервые).

Вот этот момент, насчет наигранности, был очень важен для следователя, который, несомненно, получил указание от своего начальства: найти подтверждение тому, что «Мишку Романова» похитили заговорщики-монархисты, офицерье. На самом деле участники бессудной расправы и руководители города — одни и те же лица. С их ведома был изготовлен поддельный мандат, которому повиновался Романов.

Какая уж там «наигранность», вот-вот прольется кровь!.. Артист Поляков мог легко опознать и самих ночных визитеров, среди которых был даже начальник городской милиции. Общее руководство операцией осуществлял другой известный в Перми человек, — член ВЦИК Гавриил Мясников, выступавший в том самом гортеатре (на собраниях) едва ли не чаще, чем сам Поляков (судя по «Известиям» того периода). С ним Поляков столкнулся у входа в гостиницу. Но Николаю Сергеевичу хотелось жить. Не жить в искусстве — а просто жить…
Comments