Путь: шествие дилетанта


 
 Стефания Дедал. Путь: шествие дилетанта. Роман-биография "on-line" / ООО Издательский дом "София". 2005. — 352 с.

Аннотация
Определение жанра, вынесенное в подзаголовок автором, — сотрудником одного из российских НИИ, — может быть, лишь уловка для оправдания ссылки на собственные научные труды, но если в самом деле единственное, может быть, оправдание занятиям «изящной словесностью», не говоря уже о науке, — столь угодно, может быть наивные и тщетные, но все же искренние усилия к обретению общего Пути в перекличке заведомых на нем дилетантов, то пред нами — вполне многообещающий литературный дебют.


От автора
Я написала эту книгу в 2003 году, когда интенсивные занятия цигун и регулярные медитации стали давать удивительные эффекты.
В ней практически ничего не вымышлено.
Разве что, теперь я вижу, насколько мною тогда владели эмоции. Но, вероятно, это неизбежный этап становления. :)

Внизу страницы ссылка на полный текст (файл pdf).
Отрывки из книги

71. …Кто, не имея знаний, делает вид, что знает, тот болен. Кто, будучи больным, считает себя больным, тот не является больным. Совершенномудрый не болен. Будучи больным, он считает себя больным, поэтому он не болен.

Лао Цзы. Дао де Цзин.

 ЧАСТЬ 1. Мои университеты

Hunters manual. Методические указания по ловле обывателя

Наивный реализм ведет к физике, а физика, если она верна, показывает, что наивный реализм ложен. Следовательно, если наивный реализм истинен, то он ложен; поэтому он ложен.

                Бертран Рассел.  Исследование значения и истины

        Интродукция 

Долгая память хуже, чем сифилис.

        Борис Гребенщиков 

– Ты должна вспомнить, как все начиналось, – сказал Учитель.

Я помню во всех подробностях, – подумалось мне тогда. Но как только я начала вспоминать, все смешалось. Какую точку во времени считать началом? За первым, самым очевидным, шли другие, менее явные, но не менее значимые начала, которые, цепляясь одно за другое, связанные, как шелковые платки, извлекаемые фокусником из цилиндра, тянулись без конца, вверх по течению времени. Сначала я в растерянности просто следила за ними взглядом, но потом все же рискнула зацепиться, потянуть за самый первый платок, и выудила Начало №1. Я решила вспомнить его полностью, упорядочить, навесить бирки, рассказать себе словами все, что валяется в голове в виде смутных образов, обрывков звуков, ощущений и запахов, а потом перейти к тем событиям, за которые завязан конец этого платка. И так перебираясь, перемежая жизненные эпизоды короткими перебежками по узелкам, я доберусь до всех начал, и, может даже, смогу вернуться назад, в сейчас.

Да уж, если бы я только могла представить, что уже скоро из каждого узла будет торчать по несколько платков! Нити начнут распараллеливаться, подобно генеалогическому древу вверх ногами, и в прошлое уйдет не одна, а добрый десяток дорожек! Сад расходящихся тропок – потеряться в своих прошлых так же легко, как и в иллюзорном выборе своего будущего. Будь у меня хоть малейшее подозрение, во что это может вылиться, я бы была куда осмотрительнее, а может, и не рискнула бы вовсе.

А так, я честно взялась за вспоминание, с легким сердцем, не чуя подвоха. Но странное дело, – по мере того, как я пыталась восстановить в памяти все детали, интерпретация каждого события постепенно трансформировалась, и происходило это до тех пор, пока она не менялась на абсолютно противоположную.

Вроде бы, с самого близкого начала, Начала № 1, прошло не так много времени, около двух лет, а все мои тогдашние оценки и истолкования того, что было со мной, кажутся мне теперь просто забавными пассажами морской свинки, сидящей в позе лотоса, и размышляющей на тему плаванья и желудей.

Нет, я и сейчас не настолько уж изменилась, – недалеко, что называется, продвинулась. Ну и пусть, что ж поделать – может быть, у меня что-нибудь еще впереди. Самая лучшая песня не спета… Но теперь я свинка в процессе осознавания себя свинкой. И это уже большой прогресс. Раньше ведь я думала, что я, ну не то чтобы именно я, а так, на видовом уровне, – вершина эволюции.

Смешно? Но ведь надо признать: нам, таким великомудрым, таким прекраснодушным, все же иногда бывает приятно позабавиться, читая чужие по-детски наивно-глупые рассуждения. Не это, конечно, моя главная цель – сделать себя объектом иронии и зубоскальства. На самом деле, я хочу показать в динамике процесс изменения пойманного сознания, его сопротивление, метания, взбрыкивания и отчаянные попытки освободиться. За неимением более подходящего экземпляра, придется делать это на примере себя, то есть, меня. Поэтому постараюсь оставить все мои представления того времени нетронутыми – в том виде, как я все воспринимала тогда, и минимизировать комментарии с высоты своих теперешних новых заблуждений.

  

ЧАСТЬ 2.  в людях

Начало пути воина. Топтание на пяди под стопой

 

  Как хорошо, что птицы в облаках 

Субтильны для столь тягостных телес!

Такого не поставишь в укоризну.

Но может быть находится как раз

К их голосам в пропорции наш вес.

                      Иосиф Бродский. 

Медитация 1. Передатчик.

 

Очень просто, вместо ветра они ловят этими сетями что-то другое.

 Милорад Павич. Хазарский словарь.

Я сижу в горах на каменном троне, скрестив ноги на сидении. Светит яркое солнце, ветер дует мне в лицо. Длинные волосы развеваются сзади. Я закрыла глаза и подставила лицо солнцу и ветру. Свобода, счастье – вот они…

Хмурый, пасмурный и ветреный день. Низкое небо движется, увлекаемое быстро летящими кусками облаков. Два человека в шляпах, низко надвинутых на глаза, и в плащах с поднятыми воротниками стоят у чугунной ограды парка. Они кого-то ждут, стараясь не привлекать к себе внимания, что явно невозможно, учитывая их вычурно-шпионские прикиды. Только благодаря погоде, не предназначенной для праздного шатания, они не создают ажиотаж среди публики, которой, собственно, нет вообще. Они одни на пустынной улице. Я смотрю на них откуда-то сверху и сзади. Лиц не видно. Может быть, они добивались именно этого – своей полной неидентифицируемости, – и весь мой сарказм совершенно неуместен?

Мне кажется, что я единственный наблюдатель этой сцены. Но, оказывается, наблюдают как раз за мной. И ждут тоже меня. Один из незнакомцев поворачивается и пристально смотрит в моем направлении. Я ощущаю себя в полной безопасности, так как самоуверенно решила, что я невидима, и присутствую в картинке только виртуально.

– Это она? – довольно неуверенно спрашивает один.

– Она, – отвечает другой.

И все переворачивается. Меня за шиворот весьма нелюбезно вытаскивают на улицу, которая только что была лишь в моем воображении. Там холодно и противно. Кроме того, мне не то чтобы страшно, но общая атмосфера тревожности чувствуется весьма однозначно.  

Меня ведут, – все-таки не тащат, потому что никакой охоты сопротивляться у меня нет, – и довольно скоро мы оказываемся в помещении без окон. Возможно даже, что это бункер. Довольно маленькая комнатка с письменным столом, кучей бумаг на столе, на деревянном, давно некрашеном полу, на стеллажах вдоль стен. Стеллажи заставлены и завалены книгами. На столе – допотопная пишущая машинка времен второй мировой войны. За столом девушка, видимо, тоже сбежавшая из тех времен. Пышные формы, румяное лицо, длинные черные волосы ниже плеч завиваются локонами. Одежда секретарши рейхс-канцелярии, по крайней мере, какая-то стилизованная черная женская полувоенная форма.

Хотя на улице не было дождя, отчего-то я чувствую себя мокрой, и не слишком уместной в этой комнате. Тем более, что девушка внушает гораздо большее уважение и страх, чем лубочные шпионы. Пока я озираюсь, она осматривает меня с ног до головы и ледяным голосом, без всякой симпатии, личной заинтересованности, или хотя бы снисходительности, говорит:

        Вы нам подходите.

Я впадаю в такое смятение, что тупо взираю на нее, не в силах открыть рот.

– Вы будете нашим связным, – продолжает девушка, явно видя мое замешательство, но даже не собираясь прийти мне на помощь. – Вот Вам Передатчик.

Она указывает на потертый чемоданчик со скошенным краем – футляр от аккордеона. 

Ко мне возвращается дар речи, и я пытаюсь вяло протестовать. С одной стороны, я знаю, что это великая честь, удача и везенье. С другой стороны, меня не покидает ощущение, что меня с кем-то перепутали, что это не я должна была здесь очутиться, что все это не для меня, я этого не заслужила, я недостойна, и вообще, тупа и несообразительна. Я панически боюсь, что не оправдаю доверия, подведу в нужный момент… И если ошибка раскроется, если меня разоблачат, узнают, что я заняла чье-то чужое место, то расплачиваться придется именно мне, не шпикам и не девушке в форме. И тогда уж с меня спросят за все. И от этого возникает чувство полнейшей безысходности и беззащитности.

Но есть и третья сторона, и оттуда является знание, что все протесты, так же, как и вся радость по этому поводу, совершенно бессмысленны. Как сказали, так все и будет. Ни я, ни девушка, хоть от нее и веет за версту несокрушимой силой, ничего здесь не решаем. В ее воле сказать мне чуть больше или чуть меньше, и все.

Я беру чемоданчик, и спрашиваю:

– Что это?

Девушка раздраженно приподнимает брови:

– Это Ваше сознание.

– Может быть, подсознание, – робко спрашиваю я, все же испытывая некое злорадство по поводу ее оговорки.

– Здесь нет никаких дуальностей, если я сказала сознание, значит, – сознание, – в голосе девушки звучит сталь. Я в полной мере осознаю свою ничтожность. Ниже падать уже некуда.

– Я не умею им пользоваться.

Девушка безучастно сообщает, что это не ее проблемы.

– Когда научитесь, сразу выходите на связь – добавляет она. – Тогда получите задание.  

– Можно его открыть? – спрашиваю я, почему-то заранее уверенная в отрицательном ответе.

– Пожалуйста, – кивает девушка.

Я начинаю лихорадочно размышлять: по всем законам жанра, она не должна была мне разрешить. Я не могу даже представить себе, что я там увижу. Наверное, он все равно не раскроется. Я не смогу справиться с замками. А вдруг он заперт на ключ, который мне еще предстоит найти. Меня охватывает паника. Я не знаю, чего я больше боюсь – того, что этот футляр-чемодан откроется, или того, что он не откроется.

Я кладу его, нажимаю на замки, крышка поднимается вверх – он не заперт. Вместе с подъемом крышки из чемоданчика выплывает модель Солнечной системы: что-то типа движущейся голограммы. Планеты и Солнце вращаются по всем законам физики. Солнце, правда, остается на месте, и, поэтому, центр всей конструкции фиксирован. По размеру она совпадает с размерами самого футляра. С одной стороны, я испытываю облегчение, с другой – уныние оттого, что ситуация яснее не стала, и как пользоваться своим сознанием в качестве передатчика, я не имею ни малейшего представления.

Девушка всем видом дает понять, что аудиенция окончена.

Я беру чемоданчик, и оказываюсь на улице незнакомого города. Тут же, якобы избавившись от влияния девушки, я думаю: а вдруг это провокация, а вдруг это вражеская разведка? Вдруг это немцы? И тут же оказываюсь на заднем сидении автомобиля, который везет меня куда-то. На переднем сидении тоже сидит пассажир. Я плохо вижу его, но можно четко рассмотреть часть фуражки, левое плечо в кителе и честный, коротко стриженый затылок советского офицера. «Наши» –  облегченно думаю я, и во всем теле разливается спокойствие и уверенность.

Я вновь на каменном кресле, похожем на трон. Теперь на коленях у меня чемоданчик – аккордеонный футляр. Передо мной очень близко стоит КТО-ТО. Мне кажется, что это мужчина. Вижу я ноги в мужских темно-темно серых брюках, начиная примерно чуть выше колен, и заканчивая черным ремнем. Если сильно постараться и посмотреть ниже, можно увидеть черные туфли. Вверх посмотреть не удается, а может, просто я не сообразила, что для этого нужно поднять голову. Почему-то важно не шевелиться.

        Ну что, говорит мой собеседник, – все поняла?

        Нет, – с одной стороны честно, а с другой упрямо признаюсь я.

        Хорошо, сейчас я тебе все продемонстрирую – его голос доносится отовсюду.

Он начинает очень быстро расти, верхняя часть брюк с ремнем стремительно уносится вверх. Теперь я соображаю, что можно поднять голову, но уже вижу только уносящиеся в бесконечность пояс, пах, колени… Лица увидеть так и не удается.

        Далеко я? – спрашивает голос из неведомых высот.

        Да, – только и могу ответить я.

        Насколько далеко?

        Бесконечно, – ответ на этот вопрос приходит ко мне сам собой.

        И, тем не менее, ближе меня у тебя никого нет, – говорит голос, и я знаю, что это так, причем не только как аллегория: мало того, что он просто видит меня насквозь вместе со всеми моими мыслями и чувствами – но и совершенно буквально. Его ноги стоят вплотную к камню, на котором я сижу. Я почти упираюсь носом в штанины его брюк. Если приложить изрядные усилия, можно увидеть его туфли, стоящие внизу.

        А если я наклонюсь, я раздавлю тебя как муху, – говорит голос, не изменяя безучастного тона голоса. – Здесь нет дуальностей – это все, что сейчас нужно понять.

        Спасибо, – говорю я, ежась от сознания своей беспомощности. – Спасибо, спасибо, спасибо.

  

Интерпретация 1. 

Я говорю: «Ну что мне как феномену может быть присуще? Я ведь сирота».

Я подумал: это все-таки не Храпуново, а Сорбонна, надо сказать что-нибудь умное. Подумал и сказал: «Мне как феномену присущ самовозрастающий Логос».

Венедикт Ерофеев. Москва-Петушки.

 

Ни для кого не секрет, что и события трехмерной жизни имеют не одну, а несколько (в зависимости от количества наблюдателей), зачастую весьма разнящихся, и даже полностью взаимоисключающих интерпретаций. Что уж говорить об остальных измерениях, о том, что можно увидеть в сновидении или медитации. И все равно, та версия о моей медитации, которую мне довелось услышать, явилась для меня полнейшей неожиданностью…

Немного придя в себя и приобретя, с первого взгляда, вполне вменяемый вид, иду рассказать все Учителю.

Пытаюсь двести раз придумать с чего начать, но совершенно ничего путного не приходит в голову. Поэтому начинаю экспромтом.

Экспромт, как всегда, получается неважно.

– Ну, рассказывай, с чем пришла! – от этого вопроса, с небольшими вариациями задаваемого каждый раз, путаница в моей голове превращается в хаос.

– Это правда! – говорю я, стараясь быть как можно более убедительной. Но, как мне кажется, выходит недостаточно уверенно.

Повисает пауза. Вторая фраза отказывается появляться на свет, да и первая не вполне удалась. Я делаю второй заход:

– Все, что я хочу рассказать – это правда! – говорю я, но на этот раз получается еще хуже.

Надо отдать должное, Владимир Александрович держит себя в руках и очень серьезно сообщает, что уже верит мне, и я могу продолжать дальше.

Совершенно не могу понять, как об этом рассказывать. Тогда я решаю вернуться к тому, что вообще подвигло меня на такую медитацию, и завожу разговор уже из далекого далека:

– Я читала, что когда достигаешь просветления, то мир, который мы воспринимаем, из феноменального превращается в трансцендентный.

– Что такое, по-твоему, феноменальный мир? Что такое вообще в твоем понимании феномен? Как что-то становится феноменом? – тут же забрасывает меня вопросами Учитель.

Я не ожидала, что меня начнут перебивать так быстро. Я вовсе не собиралась увязать в терминах. Но знаю, что спорить бесполезно. Все отговорки, что я не толковый словарь и не энциклопедия, здесь в расчет не берутся.

– Предмет становится феноменом, – говорю я обречено, – но это мое сугубо личное мнение, в процессе его отражения сознанием, или в процессе его называния. То есть, пусть я вижу стул. Как только мое сознание отразило его образ, и я себе сказала, что вижу именно стул, он становится феноменом. Если бы я увидела нечто, которое не смогла, нет вернее, не захотела, нет, не смогла бы захотеть познать, назвать или отделить от всего остального, это уже не было бы феноменом. А было бы чистым ноуменом. Но ведь как только я назвала что-то, пусть даже «ноуменом», оно тут же стало феноменом. Ой, что-то я запуталась. Но мне позволительно – я могу заблуждаться. Я ведь не философ. У меня в голове полнейшая кантианско-гуссерлианская каша. Одним словом, отраженный во мне и названный мною стул – это феномен.

– А что позволяет тебе судить о том, что ты видишь, как о стуле?

Ой-ой-ой. Бедная я, бедная. Ну и попала же я в переделку.

– Ну, если по Платону, то я смотрю на небо, вижу там идею, идеальный стул, сравниваю с тем, что стоит передо мной, и думаю: И впрямь, похоже.

– Это не Платон. Это всего лишь предыдущий опыт и способность давать интерпретацию увиденному. Нужно всего лишь включить чистое восприятие – и готово. Мир трансцендентен. Един и неделим.

Здорово!

Но я пытаюсь гнуть свою линию. Пока что, с очень переменным успехом.

– А еще там было написано, что нужно избавиться от дуальностей, что их для просветленного сознания вообще не существует.

– Конечно. Ведь если перестать интерпретировать и оценивать, ничто не будет само по себе иметь свойств и, соответственно, не будет порождаемых свойствами  противоположностей.

Я могла бы слушать об этом часами, но все же делаю отчаянные попытки добраться до сути своего изложения:

– Я читала про медитацию чань на «не-мысль», введенную шестым патриархом чань-буддизма в Китае для достижения просветления, и решила попробовать.

– Ну, и как же ты пробовала, что конкретно ты делала?

Ну вот, теперь я увязла в методике медитации на не-мысль! Честно пытаюсь отвечать:

– Я села, сложила ноги, руки…

– Неправильно. Продолжай!

Я уже не рада, что пришла.

– …и попыталась расслабиться. Почувствовала спинку дивана, сиденье…

­– Опять неправильно. Ну, ладно.

Я в отчаянии. Кажется, до главного я сегодня дойти не успею. Следующий вопрос ставит меня в полнейший тупик:

– Есть два способа медитации на не-мысль, – говорит Владимир Александрович. – Каким из них ты воспользовалась?

Сказать по правде, ни о каких способах я никогда не слышала и в книжках не читала. Кроме того, не в первый раз имея дело с Учителем, я сильно сомневаюсь, существуют ли они вообще, или это просто блеф. (Впоследствии оказалось, что существуют и даже гораздо больше, чем два, но все равно, здесь всегда нужно быть начеку). Итак, я в тупике. Способов я не знаю, да и сейчас меня настолько распирает увиденное мной в медитации, что рассуждать на другие темы мне просто неможется.

– Не знаю, – честно говорю я. – Наверное, ни одним, ни другим.

– Ну, хорошо, – сжалился наконец Владимир Александрович, – рассказывай дальше.

И я начинаю рассказывать. Как только я перешла к началу сюжета, он фыркает:

– Ничего себе, не-мысль.

Но я уже вхожу в раж. Особенность такой медитации для меня состоит в том, что после всего увиденного, я никак не могла заставить себя подумать обо все этом связно. То есть, в виде словесного повествования. В голове постоянно проносятся какие-то образы, но рассказать о них довольно проблематично. Поэтому я рассказываю, как будто пересказываю фильм. Перевожу зрительное и частично чувственное восприятие в устную речь. Насколько одно соответствует другому, судить мне сложно. Я делаю честные попытки рассказать в точности все как было.

Мне удается, почти не сбиваясь, добраться до самого конца. Владимир Александрович, улыбаясь, выжидательно смотрит на меня:

– Ну, и что ты хочешь у меня спросить?

Собственно, спросить я особо ничего не хочу. Я хочу просто поделиться радостью, которая хлещет из меня фонтаном. И, конечно, услышать, что это все может значить.

Сижу с глупой улыбкой на физиономии и хлопаю глазами:

– Да вроде бы ничего…

Смотрю на улыбающегося Учителя и при этом, как дура, думаю, что он радуется за меня. Как бы не так!

– Ну, тогда, до свиданья! – говорит он безразличным голосом.

Как до свиданья? И что ж я теперь ничего не услышу? Как будто вообще ничего не случилось! Ну, я понимаю, мир не перевернулся, все на своих местах, но все же… Для меня это событие, которое озарит своим светом на всю мою дальнейшую жизнь. И мне так здорово, что я стала причастной к чему-то, хотя сама даже толком не знаю, к чему. И тут вдруг ни с того, ни с сего «До свиданья!».

– И Вы ничего мне не скажете?

– Ты же ничего не хочешь узнать.

Как это не хочу! Конечно, хочу! Только не знаю, как об этом спросить. Тут мне, наконец, все-таки удается сформулировать просьбу:

– Ну, скажите, что Вы думаете по этому поводу.

– Слава богу! Снизошла! Тебе что сказать, хорошее или плохое?

Ха! Сколько я могу наступать на одни и те же грабли, я даже не могу сосчитать:

– Плохое, – говорю я.

– Дуальностей не существует, – говорит в ответ Учитель, от всей души забавляясь.

Хочется провалиться сквозь землю…

– Так вот, – продолжает он. Здесь, на самом деле, нет ни хорошего, ни плохого. Просто ты вышла на несколько иной уровень восприятия. Тебе дали очень ценный подарок! А что все это предстало перед тобой в виде шпионских страстей, так радуйся – к другим вообще демоны являются. Твое подсознание просто сильно замусорено. К тому же, такого рода знание всегда считалось запретным, скрытым, сакральным. Отсюда и вся эта секретность со шпионами и бункерами. Считай, что это твои личные демоны.

А тот, кто стоял перед тобой, – не пудри мне мозги мужскими штанами. Это была ты сама, твое янское самомнение, выросшее до бесконечности. Даже спросить ей, видите ли, уже нечего! Сама все знает лучше всех! Ну ты даешь!

Люди, выходящие на какой-то уровень, если они не имеют учителя, могут пребывать в таком поднебесном состоянии годами. Но у тебя есть я, и я тебе говорю все как есть. Так что, возвращайся скорей на землю.

­Во время этого монолога я сидела, просто открыв рот. Вот это да!

Неужели это так? Может ли быть так, что живешь столько лет и совершенно ничего не знаешь о себе? Я-то всю жизнь считала себя (и до сих пор уверена, что не без оснований) ходячим комплексом. Робкой, зажатой, необщительной девушкой средних лет. Как точно написано у Фаулза: «Объект эксперимента-1953 относится к хорошо изученной категории интровертов-недоинтеллектуалов». А оказывается, самомнение из меня так и прет… Нужно бороться… Вернее, работать над собой…

 

Часть 3. Прощай, детство!

 

Прыжки с небес на землю и обратно. Отчаянные попытки второго взросления

 

Что же касается относительно безобидных последствий (постоянные и временные формы безумия, исчезновения, судороги, вывихи челюсти как следствие крайнего изумления, постоянно вытаращенные глаза, временные утраты смысла жизни), то их перечислять просто бессмысленно.

              Горан Петрович. Атлас, составленный небом. 

Ċ
StDedal.pdf
(2760k)
Ludmila Zhilyakova,
27 окт. 2013 г., 8:34
Comments