Главная


[Англоязычный блог Daly News  ведет CASSE - Центр продвижения экономики устойчивого состояния.
Цель ресурса - представить читателю взгляд сторонников экономики устойчивого состояния на проблемы современной экономики, экологии и политики. Перевод на русский - matros_ . Никакие права не защищены. Воспроизведение материалов с данного ресурса приветствуется, ссылки не обязательны. Текст в квадратных скобках - от переводчика. Материал размещен на главной странице в виде ленты, последние сообщения внизу. Статьи можно открыть на отдельных страницах, воспользовавшись панелью навигации слева. Можно подписаться под Позицией CASSE]


Герман Дэйли: Что такое “зеленая экономика?”

 

Зеленая экономика - экономика, которая в максимально возможной степени подражает зеленым растениям. Растения используют скудные земные ресурсы, чтобы захватить изобильную солнечную энергию, они также стремятся перерабатывать материалы для повторного использования. Хотя люди и не владеют способностью к фотосинтезу, мы можем подражать стратегии максимального использования Солнца, экономя земные полезные ископаемые, ископаемое топливо и экологические сервисы. Начиная с промышленной революции, наша стратегия была противоположной. К счастью, как отметил экономист Николас Георгеску Роген, мы еще не знаем, как пробурить Солнце и израсходовать завтрашнюю солнечную энергию для сегодняшнего роста. Но мы можем бурить Землю и уже сегодня расходовать завтрашнее ископаемое топливо, полезные ископаемые, и тратить впустую поглотительные мощности. Мы в нетерпении делаем это, чтобы увеличить нашу экономику, но пренебрегаем тем фактом, что издержки таких действий превзошли выгоду – то есть рост фактически стал нерентабельным.

 Несмотря на то, что у зеленых растений нет мозгов, им удалось избежать ошибки попадания в зависимость от менее богатого источника доступной энергии. Зеленая экономика должна действовать аналогично – стремиться максимизировать использование богатого потока низкой энтропии от Солнца и экономить недостаточные запасы низкой энтропии на Земле. А именно, зеленая экономика инвестировала бы недостаточные земные полезные ископаемые в такие вещи как ветряки, фотовольтаику и сельхозинвентарь – не тратя их на вооружения, кадиллаки, и приключения в космосе. Зеленая экономика может быть достаточной, жизнеспособной и даже богатой, но она не может быть основана на росте. Зеленая экономика должна развиваться качественно, а не количественно, совершенствоваться, не становясь при этом больше.

Есть и другой вид "зеленой экономики", которая стремится быть зеленой скорее на манер долларовых купюр, чем зеленых растений. Зеленые доллары, в отличие от зеленых растений, не могут фотосинтезировать. Но зато доллары могут чудесным образом создаваться из ничего, и расти по экспоненте на сложных процентах в банках. Однако еще Аристотель отметил, что этот вид роста – очень подозрителен, потому что у денег нет репродуктивных органов. В отличие от зеленых растений, зеленые деньги стремятся расти до бесконечности в сфере абстрактной меновой стоимости, даже когда мы сталкиваемся с пределами роста в сфере конкретных полезностей, для которых деньги, как предполагается, являются честным символом и обозначением.

Недавно мы выросли, или скорее "раздулись", расширяя символическую финансовую сферу. Долг – это просто число (например, отрицательные свиньи), и он легко может расти быстрее, чем реальное богатство (положительные свиньи), которыми, как ожидается, он будет восполнен. Уолл-стрит купил и продал астрономическое число отрицательных котов в мешке – они “продавали ставки на долги, называя их активами”, так Уэнделл Берри кратко описал это. Мы недавно испытали неудачу этой мошеннической попытки экспансии. Тем не менее, мы до сих пор неспособны вообразить какую-либо политику, кроме перезапуска старой экономики роста для еще одного раунда. После следующего кризиса мы должны попытаться избежать очередной пирамиды роста и построить экономику устойчивого состояния – зеленую экономику, которая жизнеспособна, справедлива и достаточна для хорошей жизни.

http://steadystate.org/what-is-a-green-economy/


Герман Дэйли: Восемь недоразумений относительно роста

Есть одна вещь, о которой демократы и республиканцы уж точно договорятся в текущей президентской кампании в США - что нашей целью номер один является экономический рост, это основное решение для всех проблем. Мысль о том, что в настоящее время рост вполне может стоить нам больше, чем он дает, и поэтому стал в буквальном смысле нерентабельным, рассматриваться не будет. Но кроме политических причин отрицания, почему люди (часто экономисты) не понимают, что непрерывный рост экономики (измеряемый реальным ВВП или потоком ресурсов) может, как в теории, так и, вероятно, на практике, стать нерентабельным? В чем дело, что сбивает их с толку?

Вот восемь возможных причин для недоразумений.

1. Почти всегда можно найти что-то, чей рост был бы желательным и возможным. Например, нам нужно больше велосипедов и можно производить больше велосипедов. Больше велосипедов означает рост. Поэтому рост - это и хорошо, и возможно. Что и требовалось доказать.

Здесь не различаются совокупный рост и перераспределение. Совокупный рост относится к росту во всем: в велосипедах, автомобилях, домах, кораблях, мобильных телефонах и так далее. Это рост масштабов экономики, размера реального ВВП, который является индексом совокупного производства и, следовательно, общего потока ресурсов, необходимых для производства. В простейшем случае совокупного роста производства все идет вверх на один и тот же процент. Перераспределение, напротив, означает, что некоторые вещи идут вверх, в то время как другие идут вниз, высвобождаемые ресурсы из последнего передаются первому. Тот факт, что перераспределение остается возможным и желательным не означает, что совокупный рост также является возможным и желательным. Тот факт, что вы можете перераспределить груз в лодке более эффективно, не означает, что не существует грузовой ватерлинии. Слишком большой груз утопит лодку, даже если он оптимально распределен. Эффективное перераспределение является благом, вся проблема в совокупном росте.

Перераспределение производства от более ресурсоемких товаров к менее ресурсоемким ("разъединение") в некоторой степени возможно и часто горячо защищается, но оно ограничивается двумя основными фактами. Во-первых, экономика растет как единое целое, а не как свободная совокупность независимых секторов. Из беглого взгляда на таблицы ввода-вывода экономики становится ясно, что для увеличения истока любого сектора требуется увеличение всех входящих в этот сектор стоков из других секторов, а затем увеличения стоков в их входы, и т.д. Во-вторых, помимо ввода-вывода или взаимозависимости поставок отраслей, существуют и ограничения спроса - люди просто не заинтересованы в информации и услугах, если они сначала не обеспечили себе пищу и кров. Таким образом, попытка сократить ресурсоемкие части ВВП (пищу и кров), перераспределив ресурсы в менее ресурсоемкие информационные услуги во имя "разъединения" роста ВВП и траты ресурсов, попросту приведет к нехватке пищи и крова, и перенасыщению рынка информационных услуг.

Совокупный рост не был никакой проблемой в прошлом, когда мир был относительно пуст. Но теперь мир полон, а совокупный рост, вероятно, создает больше издержек, чем он стоит, хотя производить больше велосипедов (и меньше чего-то другого) все еще может быть исполнимым и желательным делом. Это не слишком трудно для понимания.


2. Еще одно заблуждение заключается в утверждении, что поскольку ВВП измеряется в денежном выражении, он не подлежит физическим ограничениям. Это является еще одним аргументом в пользу легкого "разъединения" роста ВВП и изменения потока ресурсов. Но рост относится к реальному ВВП, а он исключает изменение уровня цен. Реальный ВВП является индексом совокупности количественных изменений в реальном физическом производстве. Это лучший доступный нам показатель общего потока ресурсов. Единицей измерения реального ВВП являются не доллар, а "стоимость доллара". "Стоимость доллара" в бензиновых единицах - это физическая величина, в настоящее время около одной четвертой галлона. Ежегодная совокупность долларовых стоимостей всех товаров и есть реальный ВВП, и хотя он и не выражается в простых физических единицах, тем не менее, он остается физической совокупностью и подлежит физическим ограничениям. Уровень цен и номинальный ВВП может расти вечно (инфляция), но не реальный ВВП, а именно последний и является общепринятой мерой совокупного роста. Большинство людей могут это понять и впредь не пытаться представлять себе реальный ВВП в виде триллионов долларовых купюр, или чего-то эфирного, абстрактного, психического, либо в виде совокупности полезностей.


3. Более тонкая подмена понятий основана на переносе внимания на итоги прошлого, вместо взгляда на происходящее здесь и сейчас. Да вы просто взгляните на огромные выгоды прошлого роста! Как же можно противостоять росту, когда он уже привел к таким очевидным благам? Ну, на деле для этого есть причина: чистая прибыль совокупного прошлого роста достигла максимума в тот момент, когда увеличение текущих издержек роста сравняло их со снижающимися текущими выгодами - дальнейший рост перестает быть "экономическим" и становится расточительным! До этого момента благосостояние росло быстрее, чем неблагополучие; за этой точкой неблагополучие растет быстрее, чем богатство, делая нас беднее, а не богаче. Никто не против того, чтобы стать богаче. Никто не отрицает, что рост делал нас богаче. Вопрос в том, продолжает ли рост делать нас богаче, или сейчас он делает нас беднее?

Чтобы разобраться в этом вопросе требуется, чтобы мы признали, что реальный ВВП имеет свои издержки, и что неблагополучие является негативным побочным продуктом богатства. Примеры неблагополучия повсюду, они включают в себя: ядерные отходы, изменение климата от избыточного углерода в атмосфере, утрату биоразнообразия, истощение рудников, эрозию верхнего слоя почвы, сухие колодцы и реки, мертвые зоны в Мексиканском заливе, круговороты пластикового мусора в океанах, озоновые дыры, изнурительный и опасный труд, а также крах ненадежных долгов как результат попытки подтолкнуть рост в символическом финансовом секторе за пределы возможного в реальном секторе. Так как никто, разумеется, не покупает эти ежегодно производимые бедствия (которые накапливаются в общем неблагополучии), они не имеют рыночной цены, а так как их невыявленные отрицательные значения трудно оценить и поставить в сравнение с положительными рыночными ценами, то они, как правило, игнорируются, либо быстро забываются после мимолетного упоминания.

Логика максимизации, воплощенная в сравнении текущих издержек с текущей выгодой требует от среднего гражданина некоторого умственного усилия, но наверняка знакома каждому, кто имеет экономическое образование.


4. Даже если теоретически и возможна ситуация, что текущие издержки роста стали больше текущих выгод, нет никаких эмпирических доказательств того, что это и в самом деле так. Напротив, есть много эмпирических доказательств для тех, кто не находится под влиянием официальной линии партии Мэдисон-авеню и Уолл-стрита. Что касается эмпирических данных статистического типа, есть два независимых источника, которые дают согласованный ответ. Первым из них являются объективные показатели, которые построены по принципу разделения ВВП на отдельные субсчета издержек и выгод, а затем вычитания издержек из выгод, чтобы приблизиться к оценке чистых выгод от экономического роста. Индекс устойчивого экономического благосостояния (ISEW) и его последующие модификации в форме общего показателя прогресса (GPI) показывают, что в США и некоторых других богатых странах, ВВП и GPI положительно коррелировали примерно до 1980 года, после чего GPI выровнялся, а ВВП продолжил свой рост. Иными словами, увеличение потока ресурсов, измеряемое реальным ВВП не увеличивает благосостояния, которое измеряется GPI. Аналогичное расхождение подтверждается и при использовании другого индикатора - самооценки удовлетворения. Самооценка удовлетворения увеличивается с ростом ВВП на душу населения до уровня около $ 20.000 в год, а затем ее рост останавливается. Это истолковывают таким образом, что хотя абсолютная величина реальных доходов и имеет значение для удовлетворения вплоть до некоторой точки достаточности, дальше все в подавляющем большинстве случаев зависит от качества взаимоотношений, определяющих нашу самобытность. Дружба, брак и семья, социальная стабильность, доверие, справедливость и т.п. - не ВВП на душу населения - составляют преобладающие детерминанты счастья на данном рубеже, особенно в странах с высоким доходом. Если пожертвовать дружбой, социальной стабильностью, временем для семьи, экологическими благами и доверием ради мобильности рабочей силы, ради второй работы и квартальных финансовых отчетов, результатом часто будет снижение удовлетворенности при увеличении ВВП. Относительный рост доходов может еще увеличивать индивидуальное чувство удовлетворенности даже тогда, когда увеличение абсолютного дохода перестает это делать, но совокупный рост не в силах увеличить относительный доход каждого, потому что мы не можем все стать выше среднего. За некоторой точкой достаточности рост ВВП больше не увеличивает ни самооценку счастья, ни измеряемые показатели экономического благосостояния, но он продолжает увеличивать издержки от истощения, загрязнения окружающей среды, пробок, стрессов и т.д. Почему большинство экономистов противостоит самой идее, что мы, возможно, достигли этого момента? Почему они сопротивляются измерению затрат на рост, а затем утверждают, что "нет никаких эмпирических доказательств" тому, что на деле является общераспространенным опытом? Идем дальше.


5. Многие считают, что сама сущность ВВП автоматически делает его рост надежным ориентиром для экономической политики. Чтобы трансакция была засчитана в состав ВВП, она должна быть результатом рыночной сделки, а это подразумевает заинтересованных в ней покупателя и продавца, ни один из них не стал бы совершать сделку, если бы она не была для него благом согласно его собственному суждению. Следовательно, рост ВВП должен быть "хорошим", иначе он не мог бы состояться вообще. Проблема здесь в том, что часто есть "третья сторона", которая страдает от сделки, причем ее согласия на сделку никто не спрашивает. Эти внешние издержки (а иногда и выгоды), не учитываются в ВВП. Кто же эти "третьи лица"? Общество в целом, а более конкретно - бедные, которым не хватает денег, чтобы выразить свои предпочтения на рынке, будущие поколения, которые в настоящее время не могут выйти и поторговаться на рынке , и другие виды живых существ, которые не имеют влияния на рынок вообще.


Кроме того, ВВП, основным компонентом которого является национальный доход, засчитывает потребление природного капитала в качестве разновидности дохода. Учет потребления капитала в качестве дохода является кардинальной ошибкой в бухгалтерском учете. Спилите весь лес в этом году и продайте его, и полученная сумма будет рассматриваться как часть годового дохода. Выкачайте всю нефть, продайте ее и добавьте к доходам в этом году. Но доход в экономике, по определению, это максимальная сумма, которую сообщество может произвести и потребить в этом году, не лишаясь возможности произвести и потребить столько же в следующем. Другими словами, доходом является максимальное потребление, которое сохраняет способность произвести тот же объем в следующем году. Только устойчивая отдача лесов, рыбных запасов, пахотных земель и поголовья скота является доходом текущего года, все остальное - это капитал, необходимый для воспроизведения такой же отдачи в следующем году. Потребление капитала означает сокращение производства и потребления в будущем. Доход по определению устойчив, а потребление капитала нет. Вообще исторически учет доходов возник, чтобы избежать опасности обнищания от случайного потребления капитала. В этом состоит отличие от нашего национального учета, который, как правило, способствует потреблению капитала (по крайней мере, природного), во-первых, засчитывая его в ВВП, а затем утверждая, что любое увеличение ВВП является благом!

Как уже отмечалось, мы не в состоянии вычесть побочные продукты неблагополучия (внешние издержки) из ВВП, потому что они не имеют рыночной цены, так как, очевидно, никто не хочет их купить. Но люди покупают "анти-неблагополучия", и мы рассчитываем эти расходы. Например, издержки от загрязнения окружающей среды (неблагополучие) не вычитаются, но расходы на удаление загрязнений (анти-неблагополучие) прибавляются. Это асимметричный счет - прибавление анти-зла без вычитания зла, которое и сделало анти-зло необходимым. Чем больше зол, тем больше анти-зол, и тем больше ВВП - пробуксовку колеса считаем движением вперед.

Есть и другие проблемы с ВВП, но и этих должно быть достаточно, чтобы опровергнуть ошибочное представление, будто бы если нечто не дает итоговой выгоды, то оно не было бы учтено в ВВП, и что поэтому рост ВВП всегда является благом. Многие люди в течение длительного времени делали эти критические замечания о ВВП. Они не опровергнуты - их просто игнорируют!


6. Знание является самым важным ресурсом, а поскольку рост знания бесконечен, он может питать безграничный экономический рост. Я большой сторонник замены физических ресурсов знаниями в максимально возможной степени и, следовательно, выступаю за налоги, делающие ресурсы дорогими и за патентную реформу, делающую знания дешевыми. Но если я голоден, я хочу настоящей еды на тарелке, а не знаний из тысячи кулинарных рецептов в Интернете. Кроме того, фундаментальная возобновляемость невежества заставляет меня сомневаться, что знание может сохранить рост экономики. Невежество возобновляется в основном потому, что невежественные дети заменяют образованных взрослых в каждом следующем поколении. Кроме того, огромное количество записанных знаний уничтожается пожарами, наводнениями и книжными червями. Современные цифровые хранилища, кажется, не застрахованы от этих зубов времени, или новых книжных червей, компьютерных вирусов. Кроме того, чтобы действовать в мире, знания должны существовать в чьей-то голове (а не только в библиотеке или в Интернете) - в противном случае они являются инертными. И даже когда знание увеличивается, оно не растет в геометрической прогрессии, как деньги в банке. Некоторые старые знания опровергнуты или аннулированы новыми знаниями, и некоторые новые знания являются открытием новых биофизических или социальных пределов роста.

Новое знание всегда из разряда сюрпризов - если бы мы могли предсказать его содержание, то мы знали бы, что оно уже есть, и оно не было бы действительно новым. Вопреки распространенным ожиданиям, новые знания не всегда приятный сюрприз для роста экономики - часто это скорее плохие новости. Например, изменение климата из-за парниковых газов является относительно новым знанием, как и открытие озоновых дыр. Как можно уповать на новые знания в качестве панацеи, если их содержание непременно должно быть сюрпризом? Нам, конечно, может повезти с новыми знаниями, но можно ли брать в долг в расчете на будущую неопределенность? Не лучше ли сосчитать цыплят, когда они вылупятся?


7. Без роста мы обречены на безработицу. Закон о полной занятости 1946 года объявлял полную занятость одной из основных целей политики США. Экономический рост тогда рассматривался как средство для достижения полной занятости. Сегодня это отношение инвертировано - экономический рост стал конечной целью. Если средства для достижения этой цели - автоматизация, оффшоринг, чрезмерная иммиграция - приводят к безработице, то это просто цена, которую "нам" приходится платить за высшую цель роста. Если мы действительно хотим полной занятости, нужно изменить эту инверсию целей и средств. Мы можем содействовать цели обеспечения полной занятости путем ограничения автоматизации, оффшоринга, а также разрешений на трудовую иммиграцию в периоды истинного внутреннего дефицита рабочей силы, на который указывает высокая и при этом растущая заработная плата. Реальная заработная плата на протяжении десятилетий неуклонно снижается, но наши корпорации, жаждущие дешевой рабочей силы, продолжают ныть о нехватке рабочей силы. Они имеют в виду нехватку дешевой рабочей силы на службе у растущей прибыли. На самом деле дефицит рабочей силы в капиталистической экономике, где 80% населения получает заработную плату - это не так уж плохо. Как еще могли бы увеличиться заработная плата и уровень жизни 80% населения, если бы не дефицит рабочей силы? Чего действительно хотят корпорации - так это избытка трудовых ресурсов и снижения заработной платы. При избытке рабочей силы заработная плата не может подняться, и поэтому весь выигрыш от повышения производительности труда пойдет на прибыль, а не на зарплату. Отсюда поддержка элитой неконтролируемой автоматизации, оффшоринга и иммиграции.


8. Мы живем в условиях глобальной экономики и не имеем другого выбора, кроме как конкурировать в глобальной гонке роста. Это не так! Глобализация является политическим выбором нашей элиты, а не навязанной необходимостью. Соглашения о свободной торговле было предметом переговоров. Кто вел их, кто подписывал договоры? Кто настаивал на свободном передвижении капитала и подписался под созданием Всемирной торговой организации? Кто хочет навязать оборот интеллектуальной собственности с торговыми санкциями? Бреттон-Вудская система была большим достижением, направленным на облегчение международной торговли после Второй мировой войны. Она способствовала торговле для взаимной выгоды между отдельными странами. Свободное передвижение капитала и глобальная интеграция не были частью этой сделки. Все это пришло с ВТО и с фактическим отказом Всемирного банка и МВФ от их Бреттон-Вудских уставов. Глобализация является не чем иным, как сознательно спроектированной интеграцией многих ранее относительно независимых национальных экономик в единую тесно связанную глобальную экономику, организованную вокруг абсолютного, а не сравнительного, конкурентного преимущества. После того, как страна выставляется на продажу согласно принципам свободной торговли и свободного движения капитала, она, по сути, интегрируется в мировую экономику и больше не имеет свободы отказаться от специализации и торговли. Однако в экономике все теоремы о прибыли от торговли исходят из предположения, что торговля является добровольной. Как торговля может быть добровольной, если вы настолько специализированы, что у вас нет свободы не торговать? Страны больше не могут учитывать социальные и экологические издержки и включать их в свои цены, если все другие страны не сделают то же самое, и в той же степени. Чтобы интегрировать глобальный омлет, сначала нужно дезинтегрировать национальные яйца. Хотя страны и имеют немало исторических грехов, они остаются основным местом реализации человеческой общности и определения политики. Не следовало бы разрушать их во имя абстрактного "глобализма", хотя мы, конечно, нуждаемся в некоторой глобальной федерации национальных сообществ. Но когда дизинтегрируются страны, становится нечего объединять ради законных глобальных целей. "Глобализация" (дезинтеграция отдельных стран) была активно проводимой политикой, а вовсе не действием закона природы. Все это было сделано для увеличения мощи и роста транснациональных корпораций, для вывода их из под власти национальных государств в несуществующее "мировое сообщество". Эти решения могут быть отменены, что в настоящее время и обдумывают некоторые лица в Европейском Союзе, часто провозглашаемые предвестниками более всеохватной глобализации.

Если сторонники ускоренного роста сделают искренние усилия, чтобы преодолеть эти восемь заблуждений, то, возможно, мы сможем вести продуктивный диалог на тему: действительно ли то, что раньше было экономическим ростом, стало ростом нерентабельности, и что нам с этим делать. До преодоления этих восьми заблуждений, вероятно, не стоит расширять список. Было бы наивно думать, что вопрос о нерентабельности роста будет темой выборов 2012 года, но, возможно, 2016, или 2020, или ... когда-нибудь? Можно надеяться. Но надеяться нужно не только на лучшее понимание этих недоразумений, но и на большую любовь и заботу о ближних и обо всем творении. Наши принимающие решения элиты, может быть, молчаливо понимают, что рост стал нерентабельным. Но, может быть, они также спланировали, как они будут сохранять сокращающиеся выгоды для себя, разделяя быстро растущее бремя издержек между бедными, будущими поколениями и другими видами живых существ. Контролируемые элитой средства массовой информации, финансируемые корпорациями аналитические центры, экономисты высокого научного сообщества, и Всемирный банк - не говоря уж о GoldSacks и Уолл-стрите - все поют гимны росту в гармонии с классовым интересом и жадностью. Публику одурачивают, используя технические средства и ложные обещания, что благодаря росту все они тоже когда-нибудь станут богатыми. Интеллектуальное заблуждение является реальной проблемой, но моральная коррупция затемняет спор гораздо больше.


http://steadystate.org/eight-fallacies-about-growth


Герман Дэйли: Еще три недоразумения

В предыдущей статье я выделил восемь заблуждений о росте. Несмотря на риск раскрутить маховик роста, приведу еще три.

1. По мере истощения природных ресурсов мы можем заместить их капиталом и продолжать рост. Сторонники роста предполагают высокую степень взаимозаменяемости факторов производства. Но если принять во внимание реалистический анализ процесса производства, который дан в потоково-фондовой модели Георгеску-Рогена, можно видеть, что факторы делятся на два качественно различных вида: (1) потоки ресурсов, которые физически превращаются в потоки продуктов и отходов и (2) фонды капитала и труда, играющих роль агентов, или инструментов преобразования, которые сами по себе физически не воплощаются в продукте. Возможны вариации в степени замещения между различными потоками ресурсов, и между трудом и капиталом. Но основным соотношением между потоками ресурсов с одной стороны, и фондами капитала (или труда) с другой, является взаимная дополнительность. Нельзя испечь стофунтовый торт из одного фунта ингредиентов, независимо от того, сколько поваров и печей у вас есть. Действенное начало (капитал) не заменяет материального начала (ресурсов). Материальное и действенное начала связаны как взаимные дополнения, и то из них, которое в дефиците, является лимитирующим. Взаимная дополнительность делает возможным существование ограничивающего фактора, которого не может быть в ситуации взаимозаменяемости. В пустом мире вчерашнего дня лимитирующим фактором был капитал, в сегодняшнем полном мире ограничением стали оставшиеся природные ресурсы.

Это фундаментальное изменение в структуре дефицита не было осмыслено сторонниками роста. Они не уделяли достаточного внимания и тому факту, что капитал сам создается из природных ресурсов и поддерживается ими. Трудно надеяться, что этот фактор заместит то, из чего он сам сделан! Рассмотрим еще один аспект. Замены обычно бывают обратимы - если капитал является хорошей заменой для ресурсов, то и ресурсы являются хорошей заменой для капитала. Но почему же тогда, исторически, мы всегда заботились в первую очередь о накоплении капитала, если природа уже дала нам хорошую замену для него? Итак, утверждение, что капитал является хорошей заменой для природных ресурсов, является абсурдом.

В ответ на эту критику, сторонники роста указывают на современное сельское хозяйство, которое они считают самым ярким примером замещения ресурсов капиталом. Но современное механизированное сельское хозяйство просто заменяет один набор потоков ресурсов на другой, и один набор средств на другой. Оно частично заменяет почву, солнечный свет, осадки и навоз, на другие ресурсы, а именно, на ископаемое топливо, химические удобрения, пестициды и воду, перекачиваемую из рек и водоносных горизонтов. Старые потоки ресурсов (почвы, солнечного света, дождя, навоза) были в значительной степени заменены новыми потоками ресурсов (ископаемых видов топлива, химикатов, поливной воды), а не капиталом! Старые фонды труда, рабочего скота, и ручных инструментов были заменены новыми фондами, состоящими из тракторов, комбайнов, и т. д. Другими словами, новые фонды заменили старые фонды, а новые потоки ресурсов заменили старые потоки ресурсов. Современное сельское хозяйство означает замещение труда капиталом (фондов на фонды), и замены возобновляемых ресурсов на невозобновляемые (потоков на потоки). В энергетическом смысле это было в значительной степени заменой солнечной энергии на ископаемое топливо, т.е. изменением с краткосрочными выгодами и долгосрочными издержками. Но при этом не произошло никакой замены потоков ресурсов основными фондами. Пример механизации сельского хозяйства не противоречит взаимной дополнительности фондов и потоков ресурсов при производстве.


2. Высокие рубежи космоса освобождают нас от конечности Земли и открывают неограниченные ресурсы для роста. В наш секулярный век, когда многие потеряли веру в духовное измерение бытия, и когда понятие "человек как творение" заменяется на "человек как творец", следует ожидать, что научная фантастика может быть призвана заполнить пустоту мертвого пространства счастливой популяцией "выживших". Духовные прозрения тысячелетнего царства заменяются технократической проекцией "Singularity", в которой человечество достигнет конечной цели своей (случайной?) эволюции и станет новым бессмертным видом, благодаря спасительной силе экспоненциального роста технологий обработки информации. Закон Мура обещает вечную жизнь на основе кремния для новых избранных, которые могут оставаться в живых до "Singularity"; забвение тем, кто умер слишком рано! Таковы устремления материалистов, которые думают, что они переросли религию!


Конечно, многие технические достижения в космосе реальны и впечатляющи. Но как же именно они освобождают нас от конечности Земли и открывают неограниченные ресурсы для роста? Космические достижения с точки зрения земных ресурсов были чрезвычайно дорогими и дали нам очень немного ресурсов внеземных – бесполезных кусков лунной породы, которые некий неопытный астронавт ухитрился украсть у NASA ради попытки продать их коллекционерам, плюс некоторое пространство для туризма. Несколько миллиардеров могут позволить себе развлекательные прогулки на орбите. В дебет бухгалтерской книги мы можем вписать еще спутники связи, но они ориентированы на Землю, и хотя они могут помочь нам использовать ресурсы Земли более эффективно, они не приносят новых ресурсов. Кроме того, на некоторых орбитах уже стало тесно от обломков спутников.

Беспилотное освоение космоса намного дешевле, чем пилотируемые космические полеты, и может (или не может) дать нам знания, оправдывающие стоимость инвестиций для общества, которое не может предоставить многим своим членам предметы первой необходимости и начальное образование. Цена удовлетворения дорогостоящего любопытства немногих - неразвитые возможности многих. Если бы не сильная связь с военными нуждами (приглушенная в официальной пропаганде NASA), мы, вероятно, тратили бы на космос гораздо меньше. Сокращение бюджета NASA привело к избитой реакции "космического сообщества", с провозглашением псевдо-религиозных технических поисков ответа на вопрос "одиноки ли мы во вселенной" (вместо реального поиска возможности прихлопнуть кого-нибудь на Земле из лазерной пушки). Еще одной важной целью является найти подходящие планеты для колонизации. Последнее иногда оправдывают тем фактом, что раз уж мы, очевидно, уничтожаем Землю, то нам нужен новый дом – чтобы также его уничтожить?

Цифры - астрономические расстояния и временные масштабы - фактически исключают мечты о космической колонизации. Есть и другое препятствие, масштабом не меньше. Если мы не в состоянии контролировать население и рост производства на Земле, которая является нашим многое прощающим и естественным домом, в котором мы были созданы и в котором мы развивались и адаптировались, то что заставляет нас думать, будто мы сможем жить чужаками в гораздо более жесткой и неумолимой дисциплине космической колонии на мертвой скале в холодном вакууме? Там мы столкнулись бы с пределами роста, возведенными в сотую степень. Простите мой пессимизм!


3. Без экономического роста всякий прогресс закончится. Напротив, без роста (в настоящее время на деле уже нерентабельного, если его правильно измерить) у истинного прогресса, наконец, будет шанс. Как уже давно утверждают экологические экономисты, количественный рост физических потоков материи и энергии, метаболический поток поддержания экономики, начинается с истощения и заканчивается загрязнением. Напротив, развитие – это качественное совершенствование способности заданного потока обеспечивать поддержание жизни с ее удовольствиями. Основными путями развития являются технические улучшения эффективности использования ресурсов и этическое совершенствование наших желаний и приоритетов.

Развитие без выхода за пределы несущей способности Земли является истинным прогрессом. Рост означает увеличение челюстей и желудочно-кишечного тракта для более быстрого преобразования ресурсов в отходы на службе у непроясненных и часто разрушительных человеческих желаний. Развитие означает лучшее использование постоянного потока ресурсов и более достойные и удовлетворяющие цели, которым могла бы быть посвящена наша жизненная энергия.

http://steadystate.org/three-more-growth-fallacies/


Герман Дэйли: Национализируйте деньги, а не банки

Если наша банковская система кажется вам не только мошеннической и коррумпированной, но еше и "странной", то для этого есть причины. Почему деньги, общественный сервис (обслуживающий население в качестве средства обмена и сбережения, а также единицы счета), в значительной степени является побочным продуктом частного кредитования и заимствования? Действительно ли это лучше, чем быть побочным продуктом частной добычи золота, как это было при золотом стандарте? Лучший способ саботировать хромающую систему - соединить вместе две отдельных ее части, создав ненужную и деструктивную связь. Зачем публике платить частному банковскому сектору за средство обмена, которое правительство может предоставить бесплатно или почти бесплатно? И почему сеньораж (прибыль эмитента денег) достается в основном частному сектору, а не правительству (т. е. обществу в целом)?

 Нет лучшего пути? Он есть. Нам не нужно возвращаться к золотому стандарту. Можно сохранить бумажные деньги, но перейти от частичных банковских резервов к системе 100% резервирования по счетам до востребования. Срочные депозиты (сберегательные счета) будет иметь нулевые или минимальные резервные требования и будут доступны для кредитования заемщиков. Изменения не должны быть резкими - мы могли бы постепенно повышать резервные требования до 100%. ФРС и сейчас имеет право изменять резервные требования, но редко им пользуется. Это отдало бы контроль над денежной массой и эмиссионный доход полностью в руки правительства, а не в частные банки, как это в основном происходит сейчас. Банки больше не смогут жить как в мечте алхимика, создавая деньги из ничего и затем раздавая их под проценты. Все квази кредитно-финансовые учреждения также должны подчиняться этому правилу и регулироваться как коммерческие банки со 100% резервными требованиями к счетам до востребования.

 Банки не могут создавать деньги при 100% резервировании (множитель процента резервов можно было бы принять за единицу), поэтому они будут зарабатывать прибыль на финансовом посредничестве, кредитовании деньгами вкладчиков срочных вкладов (устанавливая ставку по кредиту выше, чем проценты, выплачиваемые по срочным вкладам) и на взимании платы за обслуживание, хранение и другие услуги. При 100% резервировании каждый доллар, отданный заемщику, будет ранее сохраненным долларом вкладчика срочного вклада (и не будет доступен для вкладчика в течение срока кредита), тем самым будет восстановлен классический баланс между сбережением и инвестициями. С кредитом, ограниченным сбережением (воздержанием от потребления), будет меньше кредитов и займов, и они будут оцениваться более тщательно — больше не будет легкого доступа к кредитам для финансирования покупки «активов», которые не представляют собой ничего, кроме ставки в азартной игре в изворотливые долги.


Чтобы компенсировать уменьшение количества, а затем и полную ликвидацию созданных банками "процентных денег", правительство может оплачивать часть своих расходов за счет увеличения эмиссии. Это можно делать до определенного предела, установленного инфляцией. Если правительство выпускает больше денег, чем люди добровольно готовы держать на руках, они будут обменивать деньги на товары, повышая уровень цен. Как только индекс цен начнет повышаться, правительство должно печатать меньше денег и повышать налоги. Таким образом, политика поддержания постоянного индекса цен будет регулировать внутреннюю стоимость доллара.

Внешняя стоимость доллара может быть предоставлена свободным колебаниям валютных курсов. Другой вариант состоит в создании предложенного Кейнсом международного клирингового союза, тогда внешний курс доллара, как и всех других валют, может быть установлен по отношению к банкору, общей учетной единице, используемой платежным союзом. Банкор будет служить в качестве международной резервной валюты для урегулирования торговых дисбалансов, в качестве своего рода "золотого стандарта".

Соединенные Штаты выступили против плана Кейнса в Бреттон-Вудсе именно потому, что в рамках этого плана доллар не мог бы стать мировой резервной валютой, и США потеряли бы огромный международный доход, проистекающий из того, что все страны должны держать большие балансовые счета в долларах. Платежный союз мог бы регулировать торговые балансы на многосторонней основе. Каждая страна могла бы иметь чистое сальдо в торговле с остальным миром (с платежным союзом), пользуясь банкором как единицей. Любая страна с хроническим дефицитом должна была бы уплатить штраф, а при продолжении такой ситуации ее валюта была бы девальвирована по отношению к банкору. Но страны с постоянным профицитом также подвергались бы штрафу, с возможностью в дальнейшем пострадать от повышения курса их валюты по отношению к банкору. Целью является сбалансированная торговля, и страны как с профицитом, так и с дефицитом должны принять меры по приведению их торговли в равновесие. При торговле, близкой к сбалансированной, не было бы особой необходимости в мировой резервной валюте, потребность в ней можно было бы удовлетворить с помощью банкора. Свободно колеблющиеся обменные курсы также теоретически способны поддерживать сбалансированную торговлю и уменьшить или устранить необходимость в мировой резервной валюте. Какая система лучше – это сложный вопрос, он не рассматривается здесь. В любом случае МВФ мог бы быть упразднен, поскольку не было бы особой необходимости в финансировании торговых дисбалансов (основная цель МВФ) при режиме, основной целью которого является их устранение.

Возвращаясь к национальным учреждениям, можно сказать, что Казначейство должно заменить ФРС (которая принадлежит коммерческим банкам и управляется в их интересах). Процентная ставка больше не будет целевой политической переменной, она будет предоставлена рыночным силам. Целевыми переменными для казначейства должны быть денежная масса и индекс цен. Казна будет печатать и вводить в обращение, оплачивая расходы правительства, столько денег, сколько люди добровольно готовы держать на руках. Когда индекс цен начинает расти, государство должно прекратить печатание денег и финансировать дополнительные государственные расходы за счет налогообложения или беря в долг у субъектов рынка (не у себя самого). Политика поддержания постоянного индекса цен фактически дает бумажным деньгам "стандарт" в виде корзины товаров, учитываемых в индексе цен.

В 1920-х ведущие ученые-экономисты, Фрэнк Найт из Чикаго и Ирвинг Фишер из Йельского университета, наряду со многими другими, включая экономиста и лауреата Нобелевской премии по химии Фредерика Содди, решительно выступали за политику 100% резервов для коммерческих банков. Почему же это положение в дальнейшем исчезает из дискуссии о финансовых реформах? Лучший ответ, который я нашел, состоит в том, что Великая депрессия и последующий кейнсианский акцент на росте отбросили его, потому что ограничение кредитования (заимствований) размером фактических сбережении (ключевая особенность 100% резервирования) было сочтено излишне ограничительным для экономического роста, который стал великой панацеей. Чтобы сберегать больше, хотя бы и с намерением инвестировать больше, потребуется уменьшить текущее потребление, что было признано неприемлемым препятствием для роста. Пока рост признается высшим благом, мы найдем способы заимствовать у будущего для финансирования сегодняшних инвестиций, необходимых для максимального роста.

Почему идея полного банковского резервирования снова не разобьется о скалы навязчивой идеи роста, как это уже случилось раньше? Один из ответов состоит в том, что мы могли бы признать реальность. Совокупный рост сегодня увеличивает неизмеряемые отрицательные последствия быстрее, чем измеряемые выгоды, став, таким образом, нерентабельным ростом. Как потом гасить кредиты из итогового неблагополучия, за счет них произведенного? Не стоит ли нам приветствовать полное банковское резервирование в качестве необходимого финансового ограничения на экономический рост (нерентабельный рост)? Другой ответ состоит в том, что благодаря финансовому кризису сам процесс приватного создания денег коммерческими банками с последующей отдачей их под проценты в настоящее время становится все более очевидным и одиозным в глазах общественности. В большей степени, чем в 1930-х годах, система частичных банковских резервов стала явной и непосредственной опасностью, как и огромные субсидии коммерческим банкам.

Реальный рост столкнулся с биофизическими и социальными пределами "полного" мира. Финансовый рост стимулируется все более и более в надежде, что он потянет за собой реальный рост, но на самом деле это подталкивание нерентабельного роста – производства итогового неблагополучия. Количественное облегчение денежного снабжения никак не компенсирует количественное ужесточение ограничений на ресурсы, влияющих на рост реального сектора экономики.

Первоначальные сторонники 100% резервирования, упомянутые выше, выступали за совокупный рост, но хотели, чтобы это был устойчивый рост богатства, а не смена циклов спекулятивного бума и спада. Не нужно быть сторонником экономики устойчивого состояния, чтобы выступать за 100% резервирования, но если вы за экономику устойчивого состояния, то привлекательность идеи 100% резервирования для вас увеличивается. Содди был особенно осторожен по отношению к неконтролируемому физическому росту, но его главной заботой была символическая финансовая система и ее разъединение с реальной экономикой, которую она должна символизировать. Он писал: "Невозможно до бесконечности поддерживать абсурдные человеческие конвенции, такие как самопроизвольный прирост долга [сложных процентов], против природного закона естественного уменьшения богатства [энтропии]". Богатство имеет физическое измерение и подлежит физическим пределам; долг является чисто математической величиной и не имеет ограничений.

Как система 100% резервирования могла бы послужить экономике устойчивого состояния?

Во-первых, как уже было упомянуто, это ограничило бы заимствование для новых инвестиций размером существующих сбережений, резко уменьшая спекулятивные предприятия роста — например, увеличение приобретений капитала за счет огромного количества заемных средств (созданных банками из ничего, а не сбереженных из прошлых доходов) будет строго ограничено. Ипотечный взнос был бы намного выше, а потребительский кредит резко уменьшится. Кредитные карты стали бы дебетовыми картами. Долгосрочные займы должны будут финансироваться долговременными срочными вкладами, или тщательно упорядоченным оборотом краткосрочных вкладов. Финансирование акций увеличилось бы относительно долгового финансирования. Экономисты роста будут в ужасе, но экономика устойчивого состояния не стремится расти на очень серьезном основании, а именно потому, что совокупный рост стал нерентабельным.

Во-вторых, поступление в оборот денежной массы больше не должно будет возобновляться новыми кредитами после выплаты старых. Продолжение потока новых кредитов требует, чтобы заемщики ожидали вложений в проект, который будет расти со скоростью большей, чем процент по кредиту. Если это ожидание не будет поддержано ростом, они не будут заимствовать, и тогда в частично резервированной системе денежная масса сожмется. Со 100% резервированием постоянство поступления денежной массы нейтрально относительно роста; при частичном резервировании постоянство поступления денежной массы придает экономике уклон в сторону роста.

В-третьих, финансовый сектор больше будет не в состоянии захватить такую значительную долю национального дохода (приблизительно 40%!), и освободит множество умных людей для более производительной и менее паразитической жизни.

В-четвертых, денежная масса больше не будет расширяться во время бума, когда банкам нравится давать взаймы много денег, и сжиматься во время спада, когда банки пытаются собрать неуплаченные долги, укрепляя, таким образом,  циклическую тенденцию в экономике.

В-пятых, со 100% резервированием нет никакой опасности банкротства, приводящего к эффекту домино для кредитной пирамиды, и FDIC мог бы быть упразднен, вместе с его моральным вредом. Опасность краха всей платежной системы из-за неудачи одного или двух “слишком больших, чтобы разориться” банков была бы устранена. Конгресс тогда нельзя было бы запугать и принудить к предоставлению огромных средств некоторым банкам, чтобы избежать "инфекции" банкротства, потому что денежной массой больше не управляли бы частные банки. Любой конкретный банк мог бы потерпеть неудачу, делая неблагоразумные кредиты сверх своего резервного капитала (в противоположность резерву по депозитам до востребования), но его неудача, даже если это крупный банк, не будет разрушать функцию денег как общественного сервиса. Дубинка, которой банки раньше выбивали из Конгресса транши на спасение, будет убрана.

В-шестых, явно декларированная политика постоянного индекса цен уменьшила бы страхи перед инфляцией и проистекающее из них стремление к избыточному накоплению как защите от инфляции. Также это реально обеспечило бы многотоварный эквивалент нашим бумажным деньгам.

В-седьмых, режим колеблющихся обменных курсов автоматически уравновешивает счета международной торговли, устраняя большие излишки и дефицит. Американский рост потребления без дефицита был бы уменьшен; китайский производственный рост без профицита также был бы уменьшен. Делая баланс платежных займов ненужным, колеблющиеся обменные курсы (или международный клиринговый союз Кейнса) сильно сократил бы роль МВФ и его "условий".

Отвергать такую рациональную политику как "чрезвычайную" перед лицом неоднократно продемонстрированного колоссального мошенничества нашей текущей финансовой системы довольно абсурдно. Идея состоит не в национализации банков, а в национализации денег, которые по своей природе являются в первую очередь общественным сервисом. Тот факт, что эта идея едва ли обсуждается сегодня, несмотря на ее выдающуюся интеллектуальную родословную и согласие со здравым смыслом, является свидетельством доминирования корыстных интересов над хорошими идеями. Это - также свидетельство "права вето", которое фетиш роста имеет сегодня над мышлением экономистов. Деньги, также как огонь или колесо, являются фундаментальным изобретением, без которого современный мир был бы невозможен. Но сегодня неконтролируемые деньги угрожают “сжечь и переехать” больше людей, чем все неконтролируемые огни и колеса.

http://steadystate.org/nationalize-money-not-banks/ 


Герман Дэйли: Проблема народонаселения

 Популяционную проблему следует рассматривать с точки зрения всех видов популяций — людей и их предметов (автомобилей, зданий, домашнего скота, сотовых телефонов, и т.д.) — то есть с учетом всех “диссипативных структур”, рожденных, размноженных или построенных людьми. Другими словами, речь должна идти о популяции человеческих тел и их "расширений". Или, иначе выражаясь, о популяции всех органов, которые поддерживают человеческую жизнь с ее удовольствиями, как внутри- (в пределах кожи), так и вне-телесных.

 Все эти органы – своего рода капитальное оборудование, которое поддерживает наши жизни. Внутри-телесное оборудование — сердце, легкие, почки — поддерживают наши жизни непосредственно. Вне-телесные органы — фермы, фабрики, электрические сети, транспортные магистрали — поддерживают наши жизни косвенно. Нужно также добавить “естественный капитал” (например, гидрологический цикл, углеродный цикл, и т.д.), которые являются вне-телесным капиталом, состоявшим из структур, дополнительных к внутри-телесным органам, но не созданных людьми (леса, реки, почва, атмосфера).

 Причина такой плюрализации “проблемы народонаселения” до популяции всех диссипативных структур двойная. Во-первых, все это "население" требует сходных по природе метаболических потоков, начиная с извлечения из окружающей среды ресурсов с низкой энтропией, и заканчивая возвратом в окружающую среду высокоэнтропийных отходов, что сопряжено с лимитами истощения и загрязнения. В физическом смысле конечным продуктом экономической деятельности преобразования природы в нас и в наши вещи, которые затем расходуются или изнашиваются, являются отходы. Во-вторых, считать все это идиотической деятельностью, направленной на превращение мира в отходы, мешает тот факт, что у всего этого "населения" диссипативных структур есть общая цель поддержания и обслуживания жизни с ее удовольствиями.

 

Как отмечал А. Дж. Лотка, собственность на внутри-телесные органы распределена равномерно, а на вне-телесные органы нет. Собственность на последнюю может быть коллективной или частной, равномерно или неравномерно распределенной. Контроль над этими внешними органами может быть демократическим или диктаторским. Владения собственными почками недостаточно, чтобы поддержать вашу жизнь, если у вас нет доступа к воде из рек, озер или дождя, из-за ее дефицитности или из-за монополистической собственности на вне-телесный орган с ней связанный. Аналогично, наши легкие имеют небольшую ценность без дополнительного естественного капитала из зеленых растений и атмосферного запаса кислорода. Поэтому все поддерживающие жизнь органы, включая и естественный капитал, составляют из себя некое целое. У них есть общая функция, независимо от того, расположены ли они в пределах границы человеческой кожи или вне этой границы. Кроме того, что они объединены общей целью, они также объединены своей общей ролью диссипативных структур. Все они - физические структуры, чья тенденция по умолчанию состоит в том, чтобы рассеивать энергию или распадаться, в соответствии с законом энтропии.

 Наш уровень жизни может быть примерно измерен отношением вне-телесного капитала к капиталу внутри-телесному — то есть отношением сделанных человеком предметов к человеческим телам, отношением одного вида диссипативной структуры к другому виду. Внутри-телесный капитал в пределах кожи создается и сохраняется всецело из возобновимых ресурсов, в то время как вне-телесный капитал полагается в большой степени на невозобновляемые ресурсы. Уровень эволюционного изменения внутри-телесных органов чрезвычайно медленный, уровень изменения вне-телесных органов стал очень быстрым. Фактически развитие людей теперь всецело сосредоточено на вне-телесных органах. Это развитие направлено на определенную, не случайную цель, этой ведущей целью стал “экономический рост”, и этот рост был, в основном, достигнут истощением невозобновляемых ресурсов.

 Хотя человеческое развитие теперь решительно управляемо этой целью, мы продолжаем воодушевляться неодарвинистским отвращением к телеологии и преданностью случайному. Экономический рост, обещая “в конечном счете, больше благ для всех”, становится фактической целью, социальным клеем, который не дает вещам развалиться. Что происходит, когда рост становится нерентабельным, увеличивая издержки быстрее, чем выгоды? Откуда мы знаем, что это уже не происходит? Если вы задаете такие вопросы, вам начинают рассказывать о чем-то еще, о космических колониях на Марсе, или о безбрежной энергии холодного ядерного синтеза, или о геоинжиниринге, или о чудесах глобализации, и напоминают, что все эти великолепные цели требуют роста сейчас, чтобы обеспечить еще больший рост в будущем. Рост это хорошо, конец обсуждения, тема закрыта!

 Давайте в свете этих фактов посмотрим на идею демографического перехода. По определению это - переход от человеческой популяции с высокими уровнями рождаемости, равными высоким уровням смертности, к популяции, поддерживаемой низкими уровнями рождаемости, равными низким уровням смертности, и, следовательно, от населения с низкой продолжительностью жизни к населению с высокой продолжительностью жизни. Статистически такие переходы наблюдались, когда уровень жизни (отношение вне-телесного к внутри-телесному капиталу) увеличивался. Много исследований пытались объяснить этот факт, и на него возлагалось много надежд как на автоматическое спасение от перенаселенности. “Развитие - лучшее противозачаточное средство”, вот лозунг этих надежд, частично основанный на фактах, а частично на принятии желаемого за действительное.

 Есть несколько мыслей, которые я хотел бы добавить к обсуждению демографического перехода. Первое, и самое очевидное - то, что популяция предметов может подвергнуться аналогичному переходу, от высоких темпов производства и устаревания к низким. Более низкие темпы будут поддерживать постоянную популяцию дольше живущих, более надежных предметов.

 Наша экономика поддерживает ориентированный на рост фокус на максимизации производственных потоков ("уровней рождаемости" предметов), который держит нас в до-переходном состоянии, приводя к растущей популяции предметов, низкому сроку службы, высокому ВВП и большому потоку ресурсов, с разрушением окружающей среды вследствие этого. Переход от большого потока поддержания популяции к малому относится и к людям, и к предметам. С экологической точки зрения меньший поток желателен в обоих случаях, по крайней мере, до достижения некоторого отдаленного предела.

 Другая мысль, которую я хотел бы добавить к обсуждению демографического перехода, выражается в вопросе: действительно ли демографический переход, вызванный, как обычно принято считать, возрастающим уровнем жизни, уменьшает общую нагрузку от всех диссипативных структур на окружающую среду, или, может быть, он увеличивает ее? Например, если индийская рождаемость должна упасть до шведского уровня, должен ли при этом индийский уровень владения предметами на душу населения (уровень жизни) подняться к шведскому уровню? Если это так, то не увеличилась ли бы от этого полная нагрузка всех диссипативных структур на индийскую окружающую среду, причем до запредельного уровня?

 Вывод из этого рассуждения состоит в том, что "решение" проблемы народонаселения на основе демографического перехода как средства понизить уровни рождаемости могло бы наложить большее бремя на окружающую среду, а не меньшее бремя, которое имело бы место при прямом ограничении рождаемости. Конечно, ограничение рождаемости автоматической корреляцией с возрастающим уровнем жизни политически легко исполнимо, в то время как прямое ограничение рождаемости политически трудно исполнимо. Но то, что политически легко исполнимо, может быть экологически разрушительным.

 Чтобы выразить это иначе, возьмем формулу I = PAT. P (population), народонаселение, является одним набором диссипативных структур. A (affluence), богатство или ВВП на душу населения, представляет другой набор диссипативных структур — автомобили, здания, суда, тостеры, сотовые телефоны, и т.д. (не упоминая о популяции домашнего скота и растений). В конечном мире одни виды популяций растут за счет других. Автомобили и люди теперь конкурируют за землю, воду и солнечный свет, чтобы вырастить или еду, или топливо. Рост искусственных диссипативных структур на определенном этапе приведет к сокращению других диссипативных структур, то есть людей. Этот принудительный демографический переход менее оптимистичен, чем добровольный, вызванный погоней за более высоким уровнем жизни, что эффективнее делать с меньшим количеством иждивенцев. В пустом мире мы видели процесс взаимозамещения между предметами и людьми, вызванный желанием более высокого уровня жизни. В полном мире тот же процесс, кажется, вызван соревнованием за ограниченные ресурсы.

 Обычный ответ на такие мысли состоит в том, что мы можем повысить эффективность, с которой поток ресурсов поддерживает диссипативные структуры. Речь идет о технологии, T в формуле, измеренной как поток ресурсов за единицу ВВП. Например, автомобиль, который служит дольше и позволяет сократить расход горючего, по прежнему является диссипативной структурой, но с более эффективным метаболизмом, который позволяет ему функционировать за счет более низкого потока ресурсов.

 Аналогично и человеческие организмы могли бы быть генетически перепроектированы, чтобы требовать меньшего количества еды, воздуха и воды. Действительно, люди меньших размеров были бы самым простым способом увеличить метаболическую эффективность (измеренную как число людей, сохраняемое данным потоком ресурсов). Насколько я знаю, никто еще не предложил вывести людей меньших размеров как способ избежать ограничения рождаемости, но, может быть, этот факт просто отражает мое невежество. Мы, однако, были заняты разведением и генетической модификацией более крупных и быстрее растущих сельхозкультур и домашнего скота. До сих пор позднее возникшие диссипативные структуры были дополнительны по отношению к популяции человеческих тел, но в конечном и полном мире отношения скоро станут конкурентными.

 В самом деле, если понимать популяцию как совокупное число ее членов, живших когда-либо, то многие популяции предметов уже могут конкурировать с народонаселением. И чем больше низкоэнтропийных ресурсов на Земле сегодня потребляется на второстепенные с точки зрения жизненных потребностей цели (кадиллаки, ракеты, оружие), тем меньше низкоэнтропийных ресурсов завтра будет доступно для завоевания солнечной энергии (солнечные коллекторы, регенерация экосистем). Солнечная энергия, которая будет продолжать падать на Землю в течение миллионов лет после того как материальные структуры, предназначенные для ее захвата, будут разрушены, пропадет впустую, точно так же, как солнечная энергия, сияющая на Луне.

 Есть предел количества диссипативных структур, которое экосистема может выдержать — больше внутри-телесного капитала должно, в конечном счете, вытеснить некоторый вне-телесный капитал, и наоборот. Часть нашего вне-телесного капитала важна — например, та, которая может фотосинтезировать, зеленые растения. Наш внутри-телесный капитал недолго протянет без критического вне-телесного капитала зеленых растений (наряду с почвой, водой, и, конечно, солнечным светом). Итак, интерес демографов должен распространяться на популяции всех видов диссипативных структур, их метаболические потоки, и на отношения взаимодополнительности и взаимозаместимости между ними. Экономисты должны проанализировать предложение, спрос, производство и потребление всех этих видов популяций в пределах экосистемы, которая является конечной, не растущей, энтропийной, и открытой только для неизменного потока солнечной энергии. Это отражает изменение парадигмы и переход от «пустого» к «полному» миру — мир, наполненному искусственными диссипативными структурами, которые и замещают естественные структуры, и остаются зависимыми от них. Рост выглядит совершенно по разному в зависимости от того, в какой парадигме он рассматривается.

 Несущая способность экосистемы зависит от того, сколько диссипативных структур всех видов ей нужно нести. Некто скажет другому: “Вы не можете позволять себе стакана вина и кусок мяса в обед, потому что я нуждаюсь в зерне, уходящем на Вашу замечательную диету, чтобы накормить мои трех голодных детей. ” Ответом будет: “Вы не можете позволить себе иметь трех детей за счет и так уже скромного образа жизни, который ведем я и мой единственный ребенок. ” Оба правы. Такой спор будет нелегко разрешить, но мы еще далеки от него.

 Сегодня некто, вероятно, может сказать: “Вы не можете иметь трех домов и лететь по всему миру дважды в год, потому что я нуждаюсь в ресурсах, чтобы накормить моих восемь детей. ” И нынешним ответом будет: “У Вас не можете позволить себе иметь восемь детей за счет роскошного уровня жизни моей малочисленной семьи ”. Во втором случае ни одна из сторон не вызывает у меня большого сочувствия, и есть простор для компромисса, чтобы ограничить и чрезмерное население, и потребление на душу населения. Лучше признать пределы, как человеческой популяции, так и популяции предметов прежде, чем условия компромисса станут слишком суровыми.

http://steadystate.org/populations-problem/


Герман Дэйли: Рост и свободная торговля: Бессмыслица продолжает править бал

Есть две догмы, относительно которых неоклассические экономисты никогда не должны публично выражать сомнений, если они не хотят подвергнуться остракизму со стороны их гуру: во-первых, рост ВВП — это всегда хорошо, и является решением большинства проблем; во-вторых, свободная международная торговля взаимовыгодна благодаря продвигающему рост принципу сравнительного преимущества. Эти два потрескавшихся столпа "поддерживают" почти весь свод стратегических рекомендаций, предлагаемых правительствам мейнстримными экономистами.

 Даже такой ясный мыслитель как Пол Кругман никогда не позволяет себе в своей замечательной колонке в "Нью-Йорк Таймс" подвергать сомнению самые священные из всех принципов. И все же, применив меньше чем 1000 слов, нетрудно показать ложность этих двух догм, просто обратившись к легко наблюдаемым фактам и к исходным принципам классической экономики. Сделаем паузу и спокойно обдумаем следующее:

 1.  Рост во всех микроэкономических единицах (фирмах и домашних хозяйствах) подпадает под правило оптимизации «остановиться вовремя», а именно, когда при дальнейшем росте увеличивающееся приращение издержек сравняется с уменьшающимся приращением выгоды. Почему это также не относится к росту потоков энергии и материалов, которые питают макроэкономику, то есть совокупность всех фирм и домашних хозяйств? И так как реальный ВВП – лучший статистический индекс совокупных материальных потоков, который мы имеем, почему это правило не относится к росту ВВП? Должно быть потому, что экономисты рассматривают экономику как самодостаточную систему, растущую в пустоте, а не как подсистему конечной и не растущей экосферы, из которой экономика вытягивает ресурсы (истощение) и в которую она возвращает отходы (загрязнение). Когда экономика растет в аспекте материальных потоков или реального ВВП, она становится больше относительно экосистемы и во все большей степени вытесняет жизненные функции экосистемы. Почему экономисты предполагают, что этот процесс никогда не может зайти слишком далеко, что такой совокупный рост никогда не может иметь своим результатом приращение неблагополучия, а не богатства? Может быть, неблагополучие невидимо, потому что у него нет рыночной цены. Тем не менее, в качестве побочного продукта богатства, неблагополучие присутствует всюду: ядерные отходы, мертвая зона в Мексиканском заливе, вихри пластмассового хлама в океанах, озоновые дыры, потеря биоразнообразия, изменение климата от избытка углерода в атмосфере, исчерпанные рудники, разрушенный верхний слой почвы, сухие колодцы, изматывающий и опасный труд, финансовый крах, и т.д. Экономисты утверждают, что решение проблемы бедности – больше роста, никогда не задаваясь вопросом, делает ли рост все еще нас богаче, как это было, когда мир был пуст, или, может быть, в нынешнем мире, который теперь слишком заполнен нами и нашими вещами, он уже начал делать нас беднее. Это - угрожающий вопрос, потому что если рост стал нерентабельным, тогда решение проблемы бедности означает необходимость делиться сегодня, не уповая на завтрашний рост. А признание необходимости делиться теперь называют призывом к “войне классов”.

 2.  Страны, экономический рост которых распространил их экологический след за пределы их географических границ в экосистемы других стран, получают от мейнстримных экономистов совет продолжить такую практику под флагом свободной торговли и специализации, согласно принципу сравнительного преимущества. Предоставьте остальному миру экспортировать нам ресурсы, а мы заплатим экспортом капитала, запатентованных технологий, защищенных авторским правом развлечений и финансовых услуг. Принцип сравнительного преимущества гарантирует, что всем нам будет лучше (и мы вырастем больше), если все специализируются на производстве и экспорте только того, что они делают относительно лучше, и импортируют все остальное. Логика сравнительного преимущества при соблюдении ее предпосылок безупречна. Одна из этих предпосылок - то, что капитал, сохраняя мобильность в пределах отдельных стран, не перетекает между странами. Но в современном мире капитал еще более мобилен в перемещении между странами, чем товары, и. таким образом, то, что на деле правит специализацией и торговлей – это абсолютное, а не сравнительное преимущество. Абсолютное преимущество все еще приводит к выгодам от специализации и торговли, но они не должны быть взаимными, как под властью сравнительного преимущества — то есть, одна страна может проиграть, а другая получить выигрыш. “Свободная торговля” на деле означает “дерегулированную международную торговлю” — по способу оправдания и производимому эффекту нечто подобное дерегулированным финансам. Кроме того, специализация, зашедшая слишком далеко, означает, что торговля становится неизбежностью. Если страна специализируется на производстве только нескольких вещей, тогда она должна торговать для получения всего остального. Торговля больше не добровольна. Если торговля не добровольна, тогда нет никакой причины ожидать, что она будет взаимовыгодной, так отбрасывается другая предпосылка свободной торговли. Если экономисты хотят сохранить мир для свободной торговли и сравнительного преимущества, нужно ограничить мобильность капитала на международном уровне; если они хотят сохранить международную подвижность капитала, нужно отказаться от сравнительного преимущества и свободной торговли. Какой же выбор они делают? Ни то, ни другое. Похоже, они полагают, что если свободная торговля товарами выгодна, то дополнение в виде свободной торговли капиталом (и другими факторами) делает ее еще более выгодной. И если добровольная торговля взаимовыгодна, то нет никакого вреда в том, чтобы сделать ее обязательной? Как спорить с людьми, которые используют вывод логического построения для отрицания его предпосылок? Их нелогичность неукротима!

 Возможно, неоклассические экономисты подобны людям, которые не видят определенных цветов, и просто слепы к вызванному ростом неблагополучию и к разрушению сообщества наций глобальной интеграцией через подвижность капитала и свободную торговлю. Как может эта “эмпирическая наука” не заметить слона? И как могут экономические теоретики, которые делают фетиш из передовых достижений математики, упорствовать в элементарных логических ошибках?

Если что-то не так с этими критическими замечаниями, тогда кто-нибудь из моих неоклассических коллег должен меня поправить. Вместо этого они неубедительно избегают проблемы, предпочитая критиковать безымянных оппонентов, которые, как говорят, защищают бедность и изоляционизм. Конечно, быть богатым лучше, чем бедным – вопрос в том, продолжает ли рост делать нас богаче, или мы превысили оптимальный масштаб, за которым он начинает делать нас беднее? Конечно, торговля лучше, чем изоляция и автаркия. Но дерегулированная торговля и подвижность капитала уводят нас от разумной взаимозависимости множества отдельных народных хозяйств, которые взаимно извлекают выгоду из добровольной торговли, к ограничительной специализации мировой экономики, так плотно объединенной глобальными корпорациями, что торговля становится, “предложением, от которого невозможно отказаться”.

Мейнстримные экономисты когда-нибудь оставят свои глупые догмы?

http://steadystate.org/growth-and-free-trade-brain-dead-dogmas-still-kicking-hard/


Десять предложений

Из лекции в Школе публичной политики университета штата Мэриленд, США

1 июня 2009 года

 … Давайте кратко рассмотрим десять конкретных стратегических предложений, направленных на переход к экономике устойчивого состояния, то есть к экономике, поддерживающей постоянный по величине поток ресурсов от истощения до загрязнения в пределах ассимилирующих и регенеративных способностей экосистемы.

1. Системы лимитов и аукционной торговли для основных ресурсов. Лимиты ограничивают биофизический масштаб на основании одного из двух критериев: истощения или загрязнения, применяется более критичный из них. Аукционная продажа долей позволяет получить максимальную ренту за дефицитный ресурс для последующего ее справедливого перераспределения в интересах общества. Право перепродажи позволяет эффективно распределить и использовать ресурс в экономике. Такая политика имеет преимущество прозрачности. Ставится предел величины и темпа истощения и загрязнения, которыми экономике можно позволить воздействовать на экосистему. Лимиты - это квоты, пределы потоков основных ресурсов, в первую очередь ископаемого топлива. Квоты обычно должны применяться на "входном конце" потока, потому что добыча четче локализована, чем загрязнение, и, следовательно, ее легче контролировать. Кроме того, более высокая цена основных ресурсов приведет к их более экономичному использованию на последующих стадиях производства. Может случиться так, что действующий предел в использовании ресурса определяется загрязнением, которое он вызывает, а не его истощением — тем не менее, мы косвенно ограничиваем и загрязнение, ставя предел добыче ресурса, который, в конечном счете, преобразуется в отходы. Устанавливая предел добычи в баррелях, тоннах или кубических футах углеродного топлива, мы ограничиваем тонны испускаемого CO2. Этот предел масштаба служит цели биофизической устойчивости. Собственность на квоты первоначально общественная — правительство продает их с аукциона людям и фирмам. Доходы идут в казначейство и используются, чтобы заменить регрессивные налоги, такие как налог на заработную плату, и уменьшить подоходный налог на самые низкие доходы. Купленные на аукционе квоты могут быть свободно проданы третьим лицам, как и сами ресурсы, чей темп истощения они ограничивают. Торговля обеспечивает эффективное распределение ресурса; аукцион дает максимальный доход для распределения в интересах всего общества, а лимитирование определяет верный масштаб с точки зрения устойчивости. Та же логика может быть применена к ограничению отдачи от рыболовства и использования лесов.

 2. Экологическая налоговая реформа — смещение налоговой базы с добавленной стоимости (труда и капитала) на “то, к чему добавлена стоимость”, а именно, на энтропический поток ресурсов, извлекаемых из природы (истощение), и возвращаемых в природу (загрязнение). Так включаются в цену внешние издержки, а также достигается более справедливая генерация доходов. Оценивается критически важный, но ранее недооцененный вклад природы. Раз уж мы хотим поощрить создание добавленной стоимости, давайте прекратим облагать ее налогом. Истощение и загрязнение – те вещи, которым мы хотим воспрепятствовать, так давайте обложим налогом их. Экологическая налоговая реформа может быть альтернативой или дополнением к системам лимитов и аукционной торговли.

 3. Ограничение диапазона неравенства в распределении доходов — минимальный и максимальный доход. Без совокупного роста сокращение бедности требует перераспределения. Полное равноправие несправедливо; неограниченное неравенство также несправедливо. Нужен поиск пределов диапазона неравенства. Государственная служба, вооруженные силы и университеты неплохо справляются при диапазоне неравенства с фактором 15 или 20. Диапазон корпоративной Америки 500 или больше. Есть немало промышленных стран с диапазоном ниже 25. Разве мы не могли бы ограничить диапазон, скажем, фактором 100 и посмотреть, как это работает? Люди, которые достигли предела, если им нравиться их работа, могли бы работать дальше без дополнительного вознаграждения, или же они могли бы посвящать свое дополнительное время хобби или добровольной службе обществу. Невостребованное на самом верху могло бы быть заполнено теми, кто ниже максимума. Чувство принадлежности к коллективу, необходимое для демократии, в США трудно поддержать при огромной разнице доходов. Богатые и бедные, разделенные фактором 500, становятся чуть ли не разными биологическими видами. Главное оправдание таких различий состояло в том, что они стимулируют рост, который однажды сделает всех богатыми. У этого оправдания, возможно, было какое-то поверхностное правдоподобие в "пустом" мире прошлого, но в нашем "полном" мире это - сказки.

 4. Большая гибкость в продолжительности рабочего дня, недели и года — это дает больше возможностей для персональных графиков или работы с частичной занятостью. Полную внешнюю занятость для всех трудно обеспечить без роста. В других индустриальных странах есть намного более длительные рабочие и декретные отпуска, чем в США. Для классических экономистов продолжительность рабочего дня была ключевой переменной, с помощью которой работник (работающий не по найму йомен или ремесленник) уравновешивал приращение утомления от труда с приращением полезности дохода и досуга, чтобы максимизировать удовольствие от жизни. В индустриальную эпоху продолжительность рабочего дня стала параметром, а не переменной (для Карла Маркса она стала ключевой детерминантой темпа эксплуатации). Мы должны сделать ее переменной, в большой мере предоставленной выбору работника. И мы должны прекратить оказывать влияние на выбор между трудом и досугом с помощью рекламы, стимулирующей большее потребление и больший труд, чтобы платить за потребление. Рекламу нельзя рассматривать как не облагаемую налогом производственную издержку.

 5. Восстановление регулирования международной торговли — отказ от свободной торговли, мобильности капитала и глобализации, введение компенсационных тарифов не для защиты неэффективных фирм, а для защиты эффективной государственной политики интернализации издержек от понижающей стандарты конкуренции. Невозможно быть частью глобальной экономики и в то же самое время иметь более высокие уровни заработной платы, экологические стандарты и системы социальных гарантий, чем остальная часть мира. Торговля и мобильность капитала должны быть сбалансированными и честными, а не дерегулированными или "свободными". Тарифы также являются хорошим источником дохода, который мог бы занять место некоторых других налогов.

6. Возвратная эволюция МВФ - Всемирного банка - ВТО к чему-то похожему на первоначальный план Кейнса о международном клиринговом союзе, который взимает штрафы за профициты и дефициты, поддерживая текущий баланс и, таким образом, избегает крупных внешних долгов и трансферов капитала. Например, в соответствии с планом Кейнса США заплатили бы клиринговому союзу штраф за свой большой дефицит в торговле с остальной частью мира, Китай также заплатил бы подобный штраф за свой профицит. Обе стороны, создавшие дисбаланс, подверглись бы воздействию, чтобы принудить их сбалансировать текущие счета, как с помощью штрафов, так и, и в случае необходимости, изменением обменных курсов их валют по отношению к клиринговой денежной единице, названной Кейнсом банкором. Банкор служил бы мировой резервной валютой, этой привилегией не должна обладать никакая национальная валюта. МВФ превозносит торговлю, основанную на сравнительном преимуществе, и делает это уже в течение длительного времени. МВФ - Всемирный банк - ВТО недавно начали проповедовать глобализацию, которая, в дополнение к свободной торговле, означает еще и мобильность капитала на международном уровне. Классический аргумент сравнительного преимущества, однако, явным образом подразумевает отсутствие перемещения капитала между странами! Столкнувшись с этим противоречием, МВФ машет руками, намекает на вашу ксенофобию и меняет тему разговора. МВФ - Всемирный банк - ВТО противоречат сами себе ради обслуживания интересов транснациональных корпораций. Подвижность международного капитала в сочетании со свободной торговлей позволяет корпорациям избегать национального регулирования в интересах общества, используя одну страну против другой. Глобального правительства не существует, поэтому они фактически бесконтрольны. Структура, более всего напоминающая глобальное правительство (МВФ - Всемирный банк - ВТО), не демонстрирует никакого интереса к регулированию транснационального капитала в интересах общества.

7. Переход от частичного к 100% банковскому резервированию. Это означает переход контроля над предложением денег и эмиссионного дохода в руки правительства. Частные банки больше не смогут создавать деньги из ничего и затем отдавать их под проценты. Все квази кредитно-финансовые учреждения также должны подчиняться этому правилу и регулироваться как коммерческие банки со 100% резервными требованиями к счетам до востребования. Банки будут зарабатывать прибыль на финансовом посредничестве, кредитовании деньгами вкладчиков срочных вкладов (устанавливая ставку по кредиту выше, чем проценты, выплачиваемые по срочным вкладам) и на взимании платы за обслуживание, хранение и другие услуги. При 100% резервировании каждый доллар, отданный заемщику, будет ранее сохраненным долларом вкладчика срочного вклада (и не будет доступен для вкладчика в течение срока кредита), тем самым будет восстановлен классический баланс между сбережением и инвестициями.

Чтобы компенсировать уменьшение количества, а затем и полную ликвидацию созданных банками "процентных денег", правительство может оплачивать часть своих расходов за счет увеличения эмиссии. Это можно делать до определенного предела, установленного инфляцией. Если правительство выпускает больше денег, чем люди добровольно готовы держать на руках, они будут обменивать деньги на товары, повышая уровень цен. Как только индекс цен начнет повышаться, правительство должно печатать меньше денег и повышать налоги. Таким образом, политика поддержания постоянного индекса цен будет регулировать внутреннюю стоимость доллара.

Внешняя стоимость доллара может быть предоставлена свободным колебаниям валютных курсов. Другой (предпочтительный) вариант состоит в создании предложенного Кейнсом международного клирингового союза.

8. Нужно прекратить смотреть на недостаточное как на достаточное, а также прекратить рассматривать достаточное как недостаточное. Следует поместить остающиеся в распоряжении общества фонды конкурентного естественного капитала (например, атмосферу, электромагнитный спектр, общественные земли) в общественный траст, и устанавливать цены системой лимитов и аукционной торговли, либо с помощью налогов, освобождая от частного владения и оценки неконкурентное достояние в форме знаний и информации. Знание, в отличие от потока ресурсов, не уменьшается, когда им делятся, а увеличивается. Если знание существует, издержки на его копирование равны нулю и цена его перераспределения также должна быть равна нулю. Международная помощь в целях развития должна во все большей мере принимать форму свободно и активно предоставляемых знаний, наряду с небольшими грантами, и все меньше состоять из крупных, приносящих проценты кредитов. Получаемое таким образом знание связано с небольшими затратами, не создает неоплатных долгов и повышает производительность действительно конкурентных и дефицитных факторов производства. Имеющееся знание - самая важная предпосылка для получения нового знания, и искусственная ситуация его дефицита и дороговизны является извращением. Патентная монополия ("права на интеллектуальную собственность") должны предоставляться меньшему количеству "изобретателей", и на меньшее количество лет. Затраты на производство нового знания должны все в большей мере финансироваться за счет общества, затем полученные знания должны распространяться свободно.

9. Стабилизация численности населения. Следует двигаться к балансу, при котором рождаемость плюс иммиграция равняется смертности плюс эмиграция. Это трудная задача, связанная с противоречиями, в качестве первого шага можно сделать контрацепцию доступной для повсеместного добровольного использования. Хотя каждая страна может обсуждать, следует ли ей принимать многих или лишь немногих иммигрантов, значение таких дебатов сомнительно, если законы об иммиграции не проводятся в жизнь. Нужно поддержать добровольное планирование семьи и осуществление разумных законов об иммиграции, принятых демократически, вопреки усилиям по лоббированию дешевого труда.

10. Реформа экономических показателей — разделение ВВП на счета издержек и выгод. Следует сравнивать их приращения, когда приращение издержек сравняется с приращением выгод – дальнейший рост потока ресурсов должен быть прекращен. В дополнение к этому объективному подходу нужно признать важность субъективных индикаторов, которые показывают, что после достижения определенного порога дальнейший рост ВВП не увеличивает самооценки удовлетворенности. За некоторым уровнем, уже достигнутом во многих развитых странах, рост ВВП не дает роста удовлетворенности, но продолжает производить истощение и загрязнение. Как минимум мы не должны считать рост ВВП "экономическим ростом", это не доказано. Для начала можно было бы попробовать опровергнуть массу доказательств обратного.

Хотя эти рекомендации многим покажутся излишне радикальными, стоит помнить, что они могут применяться постепенно. К 100% резервирования можно двигаться постепенно, диапазон доходов можно ограничивать постепенно, квоты могут вводиться постепенно и т.д. Эти меры основаны на консервативных институтах частной собственности и децентрализованного рыночного распределения. Они просто признают тот факт, что частная собственность теряет свою легитимность если она распределена слишком неравномерно, и что рынки теряют свою легитимность, если цены не говорят всей правды об издержках. Кроме того, макроэкономика становится нелепостью, если ее структурные закономерности требуют роста ее масштаба за биофизические пределы Земли. И прежде, чем достигнуть радикального физического предела, мы сталкиваемся с консервативным экономическим пределом, за которым добавочные издержки роста становятся больше, чем дополнительная выгода, возвещая эру нерентабельного роста, до сих пор непризнанного.

http://www.theoildrum.com/node/5464


Герман Дэйли: Капитал, долг и алхимия

"Капитал", как выразился Нобелевский лауреат в области химии и пионер экологической экономики Фредерик Содди, ”просто означает нетрудовой доход, разделенный на процент и умноженный на 100”. (Картезианская экономика, стр. 27).

Он далее объяснил, что, “хотя кредитор может успокаивать себя мыслью, что его богатство все еще где-то существует в форме “капитала”, на деле оно либо уже израсходовано, либо расходуется заемщиком на потребление или инвестиции, и может быть использовано во второй раз не в большей степени, чем еда или топливо. Оно стало долгом, заявкой на будущие доходы …”

Другими словами, капитал в финансовом смысле - постоянный поток чистого дохода, ожидаемый от финансированного проекта,  разделенный на принятый процент и умноженный на 100. Вместо волшебным образом растущего реального материала мы имеем гипотетическое вычисление текущей стоимости постоянного залогового удержания с будущего реального продукта экономики. То, что это залоговое удержание можно продать уже сегодня, получив за него реальные материальные ценности, не изменяет того факта, что это – по прежнему залоговое удержание с будущего общественного дохода    одним словом, это – долг, который будущее должно заплатить, независимо от того, кто им владеет, и сколько раз этот актив переходил из рук в руки.

Содди полагал, что главное устремление нашего века – преобразовать богатство в долг, чтобы получить постоянный будущий доход с него, то есть превратить тленное богатство в то, что не изнашивается, не гниет, не ржавеет, не требует расходов на поддержание, и создает постоянный “нетрудовой доход”, как бухгалтеры и марксисты верно называют его. Никакой человек не мог бы физически накопить все необходимое ему для жизни в старости, поскольку, как и манна небесная, накопленное испортится, если масштаб накопления сильно превышает текущие потребности. Поэтому нужно преобразовать непригодный для накопления текущий излишек в обязательство удержаний из будущего дохода, позволяя другим потреблять и инвестировать излишек сегодня в обмен на право разделить с ними ожидаемый в будущем доход. Но будущий реальный физический доход просто не может вырасти с такой же скоростью, с какой растет символический денежный долг! Как писал Содди:
Невозможно вечно поддерживать абсурдную человеческую конвенцию о самопроизвольном приращении долга [сложном проценте], против естественного закона самопроизвольного убывания богатства [энтропии]. (Картезианская экономика, стр. 30).

Чтобы не ограничиваться абстракциями, Содди приводит простой пример. Минус две свиньи (долг) – это математическая величина, не имеющая физического существования. Популяция отрицательных свиней может расти без ограничений. Плюс две свиньи (богатство) – это физическое количество, и прирост их популяции ограничен необходимостью их чем-то кормить, избавляться от их отходов, найти для них помещение, и т. д. Оба количества могут вырасти на данный процент за некоторое время, но вскоре популяция отрицательных свиней сильно превзойдет численностью популяцию положительных свиней, потому что популяция положительных свиней ограничена физическими ограничениями конечного и энтропийного мира. Ценность отрицательной свиньи упадет до небольшой части ценности положительной свиньи. Владельцы отрицательных свиней будут сильно разочарованы и разгневаны, когда они попытаются обменять их на положительных свиней. В терминах современных реалий возьмите вместо отрицательных свиней “unfunded pension liabilities” или “sub-prime mortgages”.

Содди продолжал размышлять о том, как исторически мы пришли к смешению богатства с долгом:

Поскольку прежде собственность на землю, которая вместе со светом, падающим на нее, обеспечивала доход с богатства , гарантированный в форме ренты (то есть доли в ежегодном урожае без приложения труда или обслуживания) служила той основой, на которой мог прочно утвердиться культурный и праздный класс, наш век, похоже, усвоил себе нелепое понятие, будто бы у денег, раз уж на них можно купить землю, должна присутствовать та же самая производящая доход способность.

Древние алхимики пытались преобразовать подверженные коррозии обычные металлы в постоянное, нержавеющее и не подверженное старению золото. Современные экономические алхимики хотят превратить повреждаемые, ржавеющие и истощаемые богатства в волшебное вещество, лучшее, чем золото — не только противостоящее коррозии, но и растущее — на основе некоторого таинственного принципа, который алхимики называли “вегетативной способностью металлов. ” Современный алхимический философский камень, известный как "капитал" или "долг", не только свободен от разрушительных воздействий времени и энтропии, но и воплощает в себе чаемый алхимиками вегетативный рост металлов. Но раз уж мы заменили алхимию химией, пора признать идею, что люди будущего смогут жить за счет процентов со своих взаимных задолженностей, просто вариантом вечного двигателя.

Экспоненциально растущее залоговое удержание на будущем реальном доходе в нашем конечном и энтропийном мире неизбежно станет бОльшим, чем будущие производители пожелают или будут в состоянии отдать владельцам долга. Долг будет аннулирован инфляцией, банкротством или конфискацией, вероятно, это приведет к серьезному насилию. Перспектива насилия особенно беспокоила Содди. Как исследователь изотопов он внес существенный вклад в теорию строения атома, сделавшую возможной атомную энергию. В 1926 он предсказал, что первым плодом этого открытия будет бомба беспрецедентной мощности. Ему довелось увидеть осуществление его предсказания. Поэтому устранение экономических причин конфликта имело для него своего рода искупительный приоритет.

Экономисты игнорировали Содди в течение восьмидесяти лет — в конце концов, он получил только Нобелевскую премию в области химии, а не куда более алхимическую  Мемориальную премию в честь Альфреда Нобеля от Центрального банка Швеции.

http://steadystate.org/capital-debt-and-alchemy/

  

Герман Дэйли: Homo economicus или человек в сообществе

 

Проблема с Homo economicus (с абстрактным представлением о человеке, на котором базируется экономическая теория) состоит в том, что это - атомизированный человек, связанный с другими людьми и вещами только внешними отношениями. Джон Кобб и я ("Для общего блага") предложили альтернативное понятие о "человеке в сообществе", сама идентичность которого образована внутренними отношениями к другим людям в сообществе. Я могу определить себя только через эти отношения в сообществе. Кто я? Я - сын …, муж …, отец …, друг …, гражданин …, член …, и т.д. Безо всех этих отношений от "меня" остается не так уж много. Я определен этими отношениями, и поэтому они включены в состав моей личности как самосознающего существа, обладающего свободой воли. Это не внешние связи между абстрактным, атомистическим, независимым "мной" и другими людьми, местами или вещами. Точно так же мое отношение к окружающей среде нельзя в точности считать "внешним", несмотря на существование экономического термина "экстерналии". Я буквально состою из того, что я получаю из окружающей среды. Моя связь с воздухом не просто внешняя, это – внутреннее отношение, явленное в моих легких, я – вдыхатель воздуха, также как я – брат … Вышесказанное нужно понимать как онтологическое утверждение о том, каков на самом деле мир, и каковы люди, это не благое пожелание о том, каковы они должны бы быть. А вот общепринятое видение Homo economicus является именно что пожеланием о том, каковы должны были бы быть люди для неоклассической экономики, чтобы эта модель работала! Homo economicus – вводящее в заблуждение представление о людях, следовательно, неоклассическая экономика – вводящая в заблуждение теория, и политика, основанная на ней, опирается на заблуждение.

 Понимание того, кто мы, на основе идеи человека в сообществе приводит к выводу, что мое благосостояние намного больше зависит от качества всех отношений, которые меня определяют, чем от моих внешних отношений к вещам, которые я покупаю или потребляю. И если рекламодатели сумеют убедить меня, что мое отношение к определенным предметам потребления действительно внутреннее и определяющее мою личность, что я – Мальборо мэн или владелец Лексуса – тем хуже для меня. Довольно абсурдна идея, будто благосостояние местного сообщества или страны может быть хотя бы приблизительно оценено как итоговая сумма основанных на потреблении приращений полезностей для атомизированных людей, связанных только внешним образом через обменную связь.

 Сообщество представляет собой нечто большее, чем просто скопление людей. У сообществ есть границы, которые являются и включающими, и исключающими. Отношения, которыми мы определены как люди в сообществе, у нас есть с людьми и местами, которых мы знаем, с кем мы делим некоторую общую историю, язык и законы. Они не включают все возможные отношения со всеми людьми в мире, разве что в самом абстрактном и незначительном смысле слова. Мировое сообщество нужно рассматривать как федерацию национальных сообществ, сообщество сообществ, не как непосредственное сообщество, в котором у конкретных людей есть прямое членство. Фраза “Я - гражданин мира” звучит эффектно, но смысла в ней немного, если сначала я не определен множеством местных отношений в своем сообществе. Глобальное сообщество должно создаваться снизу как объединение взаимозависимых местных и национальных сообществ. Оно не может быть неким унифицированным, интегрированным, централизованным, антиисторическим, абстрактным глобальным клубом. Свободная торговля, мобильность капитала и свобода миграции не создают [никакого] глобального сообщества. Глобализация - просто голый неоклассический атомистический индивидуализм. Такая глобализация разрушает местные исторически сложившиеся отношения в сообществе, посредством которых люди производили друг для друга и заботились друг о друге, отталкиваясь от которых мы могли бы постепенно построить федеративное глобальное сообщество сообществ по принципу "соподчиненности". Есть простое правило, гласящее, что с проблемами нужно иметь дело на самом низком уровне иерархии сообществ, способном их решить. Изменение климата является проблемой непреодолимо глобальной, так позвольте неоперившимся учреждениям нашей мировой "федерации" сфокусироваться на ней, вместо того, чтобы пытаться контролировать местные рынки еды, одежды, финансов, и т.д. посредством глобализации, приводящей к ненужной зависимости от транснациональных корпораций и к потере местной автономии. Даже если ослабление глобальной интеграции и приведет к уменьшению производства предметов потребления (что довольно сомнительно), зато оно увеличит наше благосостояние, позволяя нам улучшить качество отношений в сообществе, составляющих самую суть нашей идентичности.

http://steadystate.org/homo-economicus-versus-person-in-community/

 

Герман Дэйли: Что мы должны обложить налогом?

Некоторое время назад небольшая группа экологических экономистов предложила перенести налоговую базу с дохода (ценности, добавленной к природным ресурсам трудом и капиталом) на сами природные ресурсы. Добавление стоимости к ресурсам желательно в возможно больших масштабах, поэтому не следует облагать это налогом (ни на каждой стадии производства, как в Европе, ни на заключительном этапе уже в форме дохода, как в США).  Поток ресурсов, начиная с истощения и заканчивая загрязнением (и то, и другое – реальные издержки) с точки зрения экономики "полного" мира желательно уменьшать, поэтому разумно облагать налогом именно его. Хотя полезные ископаемые и поглотительные способности окружающей среды – бесплатные подарки природы в смысле производственной себестоимости, однако в современном "полном" мире они все более и более дефицитны. Для эффективного распределения, и чтобы избежать перерасхода, они нуждаются в цене. Поэтому следует дать им необходимую цену, облагая их налогом. Можно использовать доход от этого налога (или эквивалентной системы лимитов и аукционной торговли), чтобы заместить доход от отмененного налога на добавленную стоимость. Налог на ресурсы должен быть наложен на этапе добычи, чтобы более высокая цена стимулировала повышение эффективности использования на всех стадиях производства, а также и на заключительных этапах потребления и переработки отходов. Кроме того, добыча пространственно более сконцентрирована, чем загрязнение, и в большинстве случаев налог на добычу легче контролировать, чем налог на загрязнение.

 

В дополнение к этому экономическому аргументу есть политический. Людям не нравится, когда стоимость, которую они добавили, отбирают у них в виде налога. Они негодуют из-за этого, хотя и признают необходимость финансировать общественные блага. Но многие считают, что стоимость, которую никто не добавил, исходная in situ ценность природных ресурсов и сервисов, должна быть общей собственностью, и большинство людей думает, что они должны, по крайней мере, облагаться налогом в общественных целях. Если и есть какое-то действительно распространенное чувство негодования в обществе, так это против владельцев ресурсов, которые получают нетрудовой доход (арендную плату за дефицит) сверх ценности, которую они действительно добавляют к ресурсу in situ за счет его извлечения и очистки (эхо Генри Джорджа). Конечно, нефтяные и угольные компании, а также другие добывающие отрасли будут сопротивляться налогообложению ресурсов (они в настоящее время наслаждаются еще и правительственными субсидиями в дополнение к арендной плате за дефицит!), даже притом, что они, как можно ожидать, правомерно переложат эту налоговую нагрузку на потребителя в дозволенной рынком степени. Необходимо, чтобы потребители, так же, как и производители, тоже получили более высокий ценовый сигнал и стали более эффективными и умеренными в своем потреблении.

Говорят, что мы не можем заменить налог на добавленную стоимость налогами на ресурсы, потому что ресурсная рента составляет лишь небольшую часть ВВП, в то время как добавленная стоимость распространяется почти на весь ВВП. Налог нужно поместить туда, где есть деньги. Здесь смешаны понятия предмета налогообложения и средств уплаты налога. Все налоги платятся из совокупного дохода (деньги взаимозаменяемы). Вопрос в том, чему пропорционален налог — использованию ресурса или доходу? В налоге на использование ресурса смысла гораздо больше, чем в налоге на доход. Ресурсный налог затрагивает всех в пропорции к их потреблению ресурсов, то есть к бремени, наложенному ими на биосферу, а не согласно тому, сколько ценности они добавили к извлеченным ресурсам. Кроме того, от налогов на ресурсы уклониться труднее, чем от подоходного налога, потому что в отличие от истощения ресурсов, доход является не легко определяемой физической величиной, а абстрактным понятием, подверженным адвокатским и бухгалтерским манипуляциям.

Есть разумное возражение, что налог на ресурсы регрессивен относительно дохода, но это может легко быть исправлено некоторой комбинацией следующего: (a) сохранение подоходного налога на более высокие доходы, (b) прогрессивное расходование налоговых поступлений, включая отмену существующих регрессивных подоходных налогов, таких как налог на фонд заработной платы, (c) учреждение существенного и прогрессивного налога на наследство. Менее обоснованное возражение состоит в том, что более высокие цены на ресурсы из-за такого налога поставят нас в невыгодное положение в международной торговой конкуренции. Но таков же эффект и подоходного налога, и не ясно, есть ли итоговое различие между этими двумя формами налогообложения при равной сумме изымаемого дохода. Фактически любая интернализация экологических и социальных издержек также подняла бы цены и, таким образом, ухудшила бы конкурентоспособность в торговле со странами, которые не включают в свои цены такие издержки. Однако первое правило эффективности состоит в учете всех издержек, а не в погоне за положительным торговым балансом, основанным на понижающей стандарты конкуренции за счет экстернализации издержек.

Итак, почему бы не переместить налоговую базу от добавленной стоимости (производственной прибыли) на то, к чему эта стоимость добавлена (на поток природных ресурсов)? Это помогло бы нам лучше учесть издержки и минимизировать истощение и загрязнение. Это означало бы прекращение налогового наказания за создание столь желательной добавленной стоимости. Это уменьшило бы безработицу. Доход от налогов на природные ресурсы мог бы заменить доходы от отмененных налогов на добавленную стоимость. В первую очередь можно было бы отменить регрессивные налоги на добавленную стоимость, таким образом содействуя одновременно и эффективности, и социальной справедливости. Это кажется таким очевидным улучшением, что невольно задаешься вопросом, почему экономисты остаются так привержены налогообложению добавленной стоимости?

 http://steadystate.org/what-should-we-tax/

 

Герман Дэйли: Открытые границы и трагедия общедоступных ресурсов

Говоря об «открытых границах» я подразумеваю политику неограниченной или свободной иммиграции. Это плохая политика. Если вы бедны и ваша страна не обеспечивает социальную защиту, вы переезжаете туда, где она обеспечена. Если вы богаты и ваша страна заставляет вас платить налоги, вы перемещаетесь (или, по крайней мере, перемещаете свои деньги) туда, где этого не делают. В целом результат таков, что социальная защита и общественные блага разрушаются из-за перегрузки и недофинансирования. То есть мы получаем "мир без границ", а заодно и без человеческого сообщества. В этом заключается трагедия общедоступных ресурсов.

Некоторые подумают, что я ломлюсь в открытые двери, потому что, как они скажут, ни один разумный человек на самом деле не защищает открытые границы. Просто некоторые выступают, как будет сказано, "за более щедрые условия иммиграции и разумную амнистию для существующих нелегальных иммигрантов". Я согласен, что некая форма амнистии на строго определенных основаниях действительно необходима как меньшее зло, учитывая тупик, созданный несоблюдением наших законов об иммиграции в прошлом. Депортация 12000000 давно поселившихся в стране жителей - слишком суровая мера, она создаст бОльшую несправедливость, чем могла бы исправить. Но если мы и дальше будем не соблюдать иммиграционные законы, в недалеком будущем возникнет необходимость в очередной амнистии (первая, о которой часто забывают, была в 1986 г.), а потом еще и еще - политика открытых границ де-факто. Такая политика открытых границ должна стать предметом честного обсуждения, и не только потому, что некоторые люди явным образом ее отстаивают, но и потому, что многие другие неявно принимают ее в силу своего нежелания иметь дело с ее альтернативой.

Иммиграция является спорным вопросом. Для начала стоит признать, что все страны имеют политику ограничения иммиграции. Эмиграция часто считается одним из прав человека, но иммиграция требует разрешения принимающей страны. Некоторые страны разрешают въезд большого количества легальных иммигрантов. Другие принимают лишь немногих. Как сообщает нам Всемирный банк в своей Глобальной базе данных по миграции:

«Соединенные Штаты остаются самым важным пунктом назначения для мигрантов, здесь проживает пятая часть мигрантов всего мира, это центр притяжения для людей из не менее чем шестидесяти стран. Источники миграции в Западную Европу в значительной степени остаются ограниченными другими странами Европы».

 Существуют также возражения, затрагивающие эмиграционную сторону политики открытых границ - даже если эмиграция является правом человека, можно ли считать его безусловным? Не следует ли субъектам "утечки мозгов" вспомнить, что у них есть некоторые обязательства перед сообществом, давшим им образование и вложивших в них инвестиции, прежде чем они переберутся на более тучные пастбища?

Иммигранты, как и все люди, заслуживают человеческого отношения к себе; иммиграция, как политический вопрос, заслуживает мотивированного обсуждения в общественных интересах. Похоже, ни то, ни другое ожидание не сбываются, возможно, отчасти потому, что за время жизни одного поколения мир из "пустого" стал "полным". То, что работало в мире с двумя миллиардами людей, в котором я родился, больше не работает в современном мире семи миллиардов. Произошел также взрыв популяций автомобилей, зданий, сельскохозяйственных животных, кораблей, холодильников, мобильных телефонов, и даже кукурузы и сои, что способствовало миру, полному "диссипативных структур", которые, как и человеческие тела, требуют не только пространства, но и метаболических потоков природных ресурсов, начиная с истощения и заканчивая загрязнением. Этот растущий энтропийный поток уже превышает экологические возможности регенерации и поглощения, и поэтому подрывает жизнеобеспечивающий потенциал экосферы.

США действительно "страна иммигрантов", хотя для американских индейцев этот рефрен часто отражает менее позитивный исторический опыт, чем для европейских поселенцев. Также этот термин вряд ли вызывает положительные ассоциации у тех афроамериканцев, чьи предки были привезены сюда вопреки их воле. Многие американцы, и я в том числе, считают, что потомки рабов заслуживают приоритетного положения на рынке труда США (включая профессиональную подготовку) по отношению к новым иммигрантам, особенно нелегальным. То же относится к множеству американцев всех рас, живущих в бедности. Но некоторые другие американцы, к сожалению, похоже, считают, что если уж мы не можем позволить себе иметь рабов, то следующее по порядку благо заключается в изобилии дешевой рабочей силы, гарантированном за счет высокой безработицы. В США есть сильное лобби в пользу дешевой рабочей силы, которое рассматривает иммиграцию (особенно нелегальную), как средство снижения заработной платы и инструмент борьбы с профсоюзами, а заодно и возможность ослабления стандартов безопасности труда. Здесь не столько вина иммигрантов, сколько нашей собственной предпринимательской элиты и угождающих ей политиков. Проблема иммиграции в США в значительной степени является следствием внутренней борьбы между трудом и капиталом, с иммигрантами в качестве пешек в этом конфликте. В текущей американской иммиграционной политике, классовое разделение является более важным, чем расовые и этнические различия, хотя последние также играют свою роль. Прогрессисты в США, с их замечательным историческим акцентом на расовой справедливости, не спешат признать растущее доминирование классового вопроса в проблеме иммиграции. The Wall Street Journal, Торгово-промышленная палата и вообще крупные корпорации не против утопить классовый вопрос в проблемах расовой и этнической политики, этот подход способствует легкой иммиграции дешевой рабочей силы в качестве дополнения к оффшорингу. Это также подпитывает миф о бесклассовом обществе, несмотря на увеличение неравенства в доходах. Кроме того, учитывая близость выборов, слегка польстить этническим самолюбиям меньшинств может оказаться политически полезно.

США являются страной закона, или, по крайней мере, стремится ей быть. Нелегальная иммиграция оспаривает верховенство закона и ставит под сомнение все демократические обсуждения политических вопросов с целью сбалансирования интересов ради общего блага. Вряд ли демократично отказать в праве на применение демократически принятому законодательству, хотя трудности в отдельных случаях возникают, как и с любым законом. Гуманные решения трудных случаев должны быть выработаны, например, в отношении детей, привезенных сюда незаконно их родителями двадцать лет назад. Для решения трудных случаев у нас есть судьи, а также есть сроки давности в отношении времени, в течение которого некоторые нормы должны выполняться, этот принцип вполне может быть применен к иммиграционному законодательству.

Какие еще демократически принятые законы, по мнению лоббистов открытых границ, можно не соблюдать? Как насчет законов против финансовых махинаций? Очевидно, что  мы уже не соблюдаем их, отчасти под давлением глобализации и зарубежных налоговых убежищ, отчасти под влиянием банков, слишком крупных, чтобы их обанкротить или посадить их владельцев в тюрьму. Терпимость к нелегальной иммиграции является лишь частью более широкой тенденции к безнаказанности, и хотя безнаказанность «банкстеров», возможно, хуже, чем безнаказанность нелегальных иммигрантов и их работодателей, эта последняя, тем не менее, играет свою роль в подрыве общего уважение к закону.

Разумеется, наши иммиграционные законы могут быть улучшены. Еще в 1995 году Комиссия конгресса по иммиграционной реформе, под председательством Барбары Джордан из Техаса, положила хорошее начало, но была проигнорирована по уже указанным причинам. Комиссия предлагала понизить иммиграционные квоты, применять более строгие критерии воссоединения семей и усилить контроль на границе, а также применять более жесткие санкции в отношении работодателей нелегальных иммигрантов. Последний пункт вызвал отговорки, что без безопасной национальной системы идентификации это приведет к этническому профилированию, так как работодатели не в силах выявлять фальшивые документы. Безопасная система идентификации, конечно, облегчит выявление нелегалов, она нередко вызывает оппозицию сторонников открытых границ и либертарианцев. Нынешний Конгресс должен опираться на хорошую работу, сделанную комиссией Джордан, но они, похоже, забыли о ней.

Будут ли открытые границы хороши для Японии, Германии, Греции, или для независимой Каталонии, если таковая возникнет? Существуют ли какие-либо политические партии в странах-членах Европейского Союза, выступающие за открытые границы по отношению к остальному миру? Должны ли области Амазонии, зарезервированные для коренных народностей, быть открыты для свободной иммиграции? Что произойдет, если Бутан, который граничит с двумя первыми в мире по численности населения странами и пытается сохранить свою культуру и экосистемы, объявит политику открытых границ?

В развитых странах сторонники иммиграции особенно заинтересованы в открытии границ для молодых рабочих, чтобы помочь покрыть нехватку социальной безопасности из-за роста старшей возрастной группы, вызванного медленным естественным приростом населения. К лобби дешевой рабочей силой присоединяется лобби пенсий без проблем. Видимо, ожидается, что иммигранты умрут или отправятся домой, как только они достигнут пенсионного возраста и приобретут право получать, а не платить в системе социального обеспечения. Кроме того, они, как ожидается, повысят рождаемость и рост населения в достаточной степени, чтобы отложить необходимость повышения пенсионного возраста или уменьшения выплат. Рост численности населения, который ожидается и требуется для этого, должен продолжаться до бесконечности.

В дополнение к лобби дешевой рабочей силы и лобби беспроблемных пенсий, пропаганда открытых границ исходит от политкорректных левых экономистов и от фракции правых экономистов-либертарианцев. Первые рассматривают любые ограничения на общее количество иммигрантов как "тонко замаскированный расизм". Все зло для них сводится к расизму, часто "замаскированному". Экономисты-либертарианцы клеймят любые ограничения на иммиграцию как "искажение рынка", это их термин для любого регулирования. У нас уже есть открытые границы для капитала (а также для товаров), так что открытые границы для рабочей силы естественно дополнят повестку дня глобальной интеграции - дерегулирования до последнего предела. Это не «свободная торговля» или разумное признание торговой взаимозависимости между множеством отдельных экономик, воплощенное в Бреттон-Вудском договоре 1945 года. Скорее, речь идет о  единой глобальной экономике, тесно интегрированной на основе принципа абсолютного, а не сравнительного, преимущества. Это навязывается сверху вниз транснациональными корпорациями через недемократически созданную Всемирную торговую организацию.

Иммиграция является доминирующей причиной роста населения США. Каким же должно стать население США? Мы в настоящее время являемся третей по численности населения страной в мире. Должны ли мы стремиться обогнать Китай и Индию? Какие цифры определяют "более щедрую иммиграционную политику", кто именно щедр, по отношению к кому, и за чей счет? Наша элита щедра к самой себе за счет как рабочего класса США и за счет иммигрантов.

Любое ограничение числа новых иммигрантов, во всяком случае, требует избирательности и принуждения к исполнению иммиграционного законодательства. Придется сказать «нет» многим достойным претендентам, это нелегко, и поэтому некоторые гуманитарии склоняются в пользу открытых границ. Проще делать вид, что неограниченный "экономический" рост может поддерживать неограниченную численность населения, включая иммигрантов. И неважно, что рост в США, становится нерентабельным, увеличивая социальные и экологические издержки быстрее, чем выгоды. Идея устойчивой экономики отбрасывается, утверждается общепринятая мания роста.

Если бы США могли показать пример того, как страна может жить справедливо и устойчиво в своих экологических пределах (т.е. в экономике устойчивого состояния), это был бы великолепный вклад в благополучие всего остального мира. Мы далеки от создания такого примера - более того, мы даже и не пытаемся.

http://steadystate.org/open-borders-and-the-tragedy-of-open-access-commons/


Герман Дэйли: Рост и принцип Laissez faire

Какой Вы видите успешную экономику без постоянного роста?

Полезно рассмотреть логически предшествующий вопрос: какой Вы видите успешную планету Земля без постоянного роста? На самом деле это довольно легко себе представить, потому что такой она и существует! Земля не растет в физических размерах. При этом она качественно меняется, она эволюционирует и развивается. Материя Земли проходит циклы изменений, но она не растет. Энергия Солнца проходит через Землю, входя в нее как низкоэнтропийное излучение и выходя в виде высокоэнтропийного тепла. Но поток солнечной энергии не растет. Почти вся жизнь питается от этого энтропийного потока солнечной энергии. Существуют рождение и смерть, созидание и обветшание. Новые вещи развиваются, старые умирают. Существует постоянное изменение. Существует качественное развитие. Но Земля не растет!

Экономика является подсистемой нашей планеты. Проведем небольшой мысленный эксперимент. Представьте себе, что экономика физически выросла настолько, что она охватывает всю Землю. Тогда она должна будет соответствовать режиму функционирования Земли, поскольку эти два понятия будут идентичны. Экономика больше не сможет расти, придется жить только за счет практически постоянного потока солнечной энергии с замкнутыми материальными циклами, приближаясь к устойчивому состоянию — которое, разумеется, будет непомерно большим по масштабу. Экономика взяла бы на себя управление всей экосистемой - каждая амеба, каждая молекула, и каждый фотон были бы предназначены для человеческих целей и оценены соответственно. Все "экстерналии" будут учтены в ценах, как того требуют эффективные рынки, и ничто не будет больше внешним по отношению к такой всеобъемлющей экономике. Информационные и управленческие проблемы были бы астрономическими - централизованное планирование, возведенное в тысячекратную степень! Задолго до такого полного поглощения экосистемы экономика и человеческая цивилизация рухнули бы под бременем управленческих сложностей и подобных божественному всеведению требований к информации.

Рост до предела несущей способности также имеет непризнанные политические издержки. Избыток несущей способности является необходимым условием для свободы и демократии. Жизнь на пределе несущей способности, например, на подводной лодке или на корабле, требует очень строгой дисциплины. На подводной лодке есть капитан с абсолютной властью, там нет демократии. Если мы хотим демократии, лучше не расти до предела несущей способности - лучше оставить некоторый зазор, некоторый допуск на разногласия и ошибки – следствия свободы.

Более очевидные политические издержки роста – войны за доступ к ресурсам: минералам, воде, землям сельскохозяйственного назначения. Надежда, что экономический рост означает все больше вещей для все большего количества людей, и, следовательно, он удержит псов войны на привязи, может быть, некогда и имела смысл в «пустом» мире прошлого, но не в «полном» мире настоящего.

Чтобы найти подход, который обещает успех, мы должны отказаться от некоторых заведомо тупиковых иллюзий - не только от «американской мечты» потребительства, но и от мечты мэйнстримного экономиста о включении всех экологических отношений в сферу денежных расчетов. Является фантазией полагать, будто возможна некая искусственно «сфабрикованная» рыночная система, в которой «исправленные» цены рассказывали бы всю правду об издержках всего на свете, и автоматически оптимизировали бы как масштабы экономики по отношению к экосистеме, так и распределение ресурсов в экономике. По словам Т. С. Элиота, это "мечта о системе настолько совершенной, что в ней никто не должен быть хорошим".

А «быть хорошим» включает и недопущение подавления экосистемы экономикой за счет истощения и загрязнения. Этого можно добиться, оставив большую часть экосферы в покое, т. е. ограничив ее вовлечение в экономическую подсистему - сохранить большую часть земной экосистемы в ее естественном виде - как будущий источник низкоэнтропийной материи/энергии и как сток для высокоэнтропийных отходов, а также в качестве поставщика «услуг» по поддержанию жизни и среды обитания для других видов.

Принцип Laissez-faire получает новое значение – экосистема, а не экономика, нуждается в том, чтобы ее «оставили в покое» и не мешали ей существовать и развиваться по ее собственным законам. Разумеется, строго говоря, мы не можем оставить экосистему в покое, поскольку всецело зависим от нее. Но масштабы использования экосистемы должны быть ограничены ее регенеративными и поглощающими способностями. Метаболический поток ресурсов, который берет свое начало и завершается в природе, не может продолжать свой рост без постепенного разрушения экосистемных «сервисов» быстрее, чем они предоставят нам производимые ими выгоды, то есть неизбежно наступление стадии «нерентабельного роста». Когда величина издержек, не представленных на рынке, превосходит величину рыночной выгоды, настает время, когда пора отнять привилегию Laissez-faire у экономики и передать ее экосистеме.

Если масштаб экономики как агрегатного целого ограничен пределами, установленными экосистемой, дальше можно заняться «тонкой настройкой» распределения ресурсов в ней за счет «интернализации» остающихся неучтенными издержек, включая их в рыночные цены. Но важно понимать, что даже совершенная в смысле распределения ресурсов экономика с оптимальными ценами может стать слишком большой по отношению к конечной по размерам экосистеме, и если она станет таковой, то улучшение распределения ресурсов в ней будет подобно перестановке кресел на палубе «Титаника».

http://steadystate.org/growth-and-laissez-faire/


Brian Czech: Пять тупейших вещей, которые вы когда-либо слышали об экологической устойчивости.

Это будет нечто вроде история про тупого, еще тупее, тупейшего, плюс два промежуточных уровня для полноты картины. Готовы? Приступим.

5. "Экономический рост не противоречит защите окружающей среды"

Это все равно, что сказать, будто нет противоречия между расширением сельхозугодий и сохранением прерий, заготовкой деловой древесины и сохранением леса, добычей меди и сохранением ландшафтов. Нет конфликта между производством пластмассы и чистотой воздуха, или между производством бумаги и чистотой воды. Никакой коллизии между вашим бензиновым авто, и воздухом, водой и климатом.

Каким местом надо думать, чтобы додуматься до такого?

Может быть, будет полезно вспомнить, как мир выглядел до появления экономики. На что, к примеру, был похож американский Запад, описанный Кларком и Льюисом в 1805 году, когда ВВП был близок к нулю. Вода и воздух были кристально чистыми, леса были высоки и обширны, стада бизонов были огромны, волки и гризли встречались повсеместно.

Что со всем этим сделалось? Почему? Какой процесс описывает это лучше, чем  рост ВВП?

Трудно поверить, но это всего лишь номер пять!

4. "В информационной экономике можно дематериализовать экономический рост".

Можно бы спросить идиота, придумавшего это, для чего же, интересно, будет использована вся эта информация? Может быть, для тайных вдохновений? Нематериального умственного массажа? Неизъяснимых наслаждений непрозвучавшей музыкой?

Действительно ли он думает, что такого рода нематериальности могут продаваться и покупаться на рынке, способствуя экономическому росту?

Достаточно обычного здравого смысла, чтобы понять, зачем нам нужна информация. Если речь идет о ее вкладе в экономический рост, она используется для более эффективного ведения сельского хозяйства, заготовки древесины, добычи минерального сырья, производства бумаги, для нужд транспорта и всех прочих старых добрых секторов экономики. Разумеется, она используется и для вещей полегче – пения и танцев, например – но если говорить об информации применительно к экономическому росту, существенная ее часть должна быть использована для сельского хозяйства и добычи сырья.

Возможно, здравый смысл стал дефицитом в эпоху компьютерных игр, банковских  деривативов и электронного барахла. Может быть, пора повторять азбучные истины, начав с основ экологии и экономики. К примеру: из-за трофической структуры экономики, ее рост требует возрастающего предложения от сырьевого и сельскохозяйственного секторов как основы. Имнно это избыточное предложение, весьма материальное по своей природе, развязывает руки для нового разделения труда и "информационной экономики".

3. "Если экономика не растет, она умирает"

Мысль не ярче одноваттной лампочки. Еще можно сказать "если не ускоряешься, то останавливаешься" или "если не звучишь все громче, значит затихаешь".

Взгляните на человеческое тело. Вполне уместно это сделать, поскольку все человеческие тела в совокупности составляют производителя и потребителя в макроэкономическом смысле. И тела тех, кто подталкивает бесконечный рост, также, увы, смертны! Притом, что именно они создадут множество проблем для всех нас. Единственный шанс выживания состоит в поддержании этой совокупности тел ( и тела экономики) в относительно устойчивом состоянии.

Вполне может оказаться, что некоторые привычные установления несовместимы с экономикой устойчивого состояния, например, банковская система с частичным резервированием. Но это проблема ( и очень большая) банковской системы, а не экономики устойчивого состояния, которая в долгосрочном плане является единственной возможностью. В конце концов, это не бином Ньютона: бесконечный рост невозможно поддерживать, бесконечное сокращение нереально. Возможной альтернативой остается только стабильность, или экономика устойчивого состояния.

2. "Богатейшие страны лучше всех защищают окружающую среду, значит, для защиты природы мы нуждаемся в экономическом росте".

Обычное дело для идиотов – добавлять ложку меда в бочку дегтя. Например, Сара Полин сказала, что Россия находится недалеко от Аляски. Это верное утверждение. Следовательно, скажет вам идиот, она эксперт в международной политике.

В нашем случае речь идет о неоклассической экономике, когда далекие от реальности экономисты предлагают безумную концепцию "экологической кривой Kuznets". Они признают, что экономический рост наносит ущерб экологии. Но затем, говорят они, когда экономика достаточно выросла, общество имеет достаточно средств для решения экологических проблем!

Дальше, наверно, они начнут нам объяснять, что прежде чем садится на диету, толстяку всегда полезно еще немножко растолстеть.

Факт состоит в том, что на самом деле нам пора на экономическую  диету. Нам не нужно поднабрать еще жирка, нам нужна только сила воли и здравый смысл, чтобы понять, что подталкивание к какому-либо дальнейшему экономическому росту равносильно подталкиванию планеты к краю пропасти. Пропасти в том числе и экономической.

Почти тупейшее

Итак, мы рассмотрели тупое, и еще тупее, почти тупейшее. Была общая тема: недостаток понимания основ экологии и экономики, делающий идиотов восприимчивыми к мечтаниям и рекламе экономического роста. Готовыми повторять то, что больше всего нравится Большим Деньгам: "Экономический рост не противоречит защите окружающей среды!".

Поэтому будет некоторым сюрпризом узнать, что тупейшее утверждение на тему экологической устойчивости звучит совсем с другой стороны. Оно исходит от элитных, образованных идиотов, с научным багажом достаточным, чтобы понимать конфликт между экономическим ростом и экологией, но забывчивых в том, что касается социологии. Они являются замечательной иллюстрацией афоризма Дональда Рамсфилда: "Мы не знаем, чего именно мы не знаем".

Здесь вставьте барабанную дробь, пожалуйста…

1. "Все знают, что экономический рост противоречит защите окружающей среды".

Тупее этого вы еще ничего не слышали. Это утверждение исходит от тех, кто считает самоочевидным для всех то, что знают они сами – в данном случае наличие конфликта между экономическим ростом и защитой окружающей среды.  Род ленивого идиотизма, основанный на игнорировании социальной реальности.

Если что-то должно быть каким-то, не факт, что оно такое и есть. Все должны знать о  конфликте между экономическим ростом и защитой окружающей среды. Но если вам известно кое-что об экологии, вы знаете и об огромном количестве публикаций, описывающих, как неоклассические экономисты и политики уводят публику от здравого смысла.  Американцы, в особенности, все запрограммированы верить в волшебный слоган  "Экономический рост не противоречит защите окружающей среды!". Опросы общественного мнения доказывают глубокое проникновение этой "win-win" риторики в американское сознание.

Итак, когда вы слышите, как кто-то говорит "Все знают, что экономический рост противоречит защите окружающей среды" – знайте, что-то тут не так. Это может быть простым невежеством, или кое-чем похуже… Есть множество хорошо оплачиваемых "мистеров Да" в правительстве, в бизнесе, в некоммерческом секторе, да и в академической среде, которые палец о палец не ударят для разъяснения публике опасности экономического роста. Они испугаются последствий для себя лично. При этом они найдут себе множество извинений. В частности, они скажут, что нет никакой необходимости улучшать осознание конфликта между экономическим ростом и защитой окружающей среды потому, что "это всем известно".

Вы можете возразить, "когда они ведут себя подобным образом, может быть, они просто циники или недобросовестные люди, но не идиоты".

Предоставим им самим разбираться в этом.

http://steadystate.org/the-five-dumbest-things-youll-hear-about-sustainability


Герман Дэйли: Отрицательная естественная процентная ставка и нерентабельный рост

В своей недавней речи перед международным валютным фондом экономист Ларри Саммерс утверждал, что поскольку близкая к нулю процентная ставка стимулирует рост в недостаточной для обеспечения полной занятости степени, возможно, мы нуждаемся в отрицательной процентной ставке. Он имел в виду, что ФРС должен установить отрицательную ставку рефинансирования, чтобы она соответствовала "естественному" ее значению, которое, как он полагает, сейчас является отрицательным. Естественная процентная ставка, в понимании Сандерса, означает такой процент, при котором планируемые сбережения равны планируемым инвестициям, и, следовательно, как учил Кейнс, обеспечивается полная занятость. С близкой к нулю процентной ставкой инфляция уже делает реальный процент отрицательным, но этого, по мнению Саммерса,  еще недостаточно, чтобы сравнять планируемые сбережения с планируемыми инвестициями и стимулировать достаточный для полной занятости рост ВВП. Отрицательный процент является ошеломляющей идеей, требуются некоторые усилия для понимания его последствий. 

Представьте себе на минуту, что рост ВВП, который мы неверно называем экономическим ростом, на деле влечет за собой нерентабельный рост, как это и фиксируется более объемлющими показателями выгод и издержек – что рост ВВП увеличивает учтенные и неучтенные издержки быстрее, чем учтенные и неучтенные выгоды, делая всех нас включительно и коллективно беднее, а не богаче. Если это действительно так, (а у нас имеются серьезные основания так думать), то, может быть, Сандерс прав, и естественный процент сейчас действительно отрицательный, а денежный процент должен стать таким же? Это трудно вообразить, но тогда вкладчики должны платить инвесторам (и банкам) за использование своих сбережений, а не наоборот. Чтобы обеспечить необходимый для полной занятости рост ВВП, необходим рост денежного оборота, это требует больше инвестиций, чего и можно ожидать при отрицательной процентной ставке (т.е. если, инвестировав деньги, вы теряете меньше, чем при хранении их в банке). Негативная процентная ставка имеет смысл, если наша цель состоит в продолжении роста ВВП даже после того, как он стал делать нас беднее – то есть после того, как рост уже вытолкнул нас за предел оптимального масштаба экономики относительно включающей ее в себя  экосферы, то есть стал нерентабельным. 

Отрицательная процентная ставка означает, что граждане будут тратить деньги, а не сберегать их, то есть сбережения перестанут быть источником инвестиций, дающих рост ВВП, необходимый для полной занятости. Деньги для инвестиций поступят от ФРС. Ослабление денежной политики (печатание денег) станет источником средств. Предполагается, что нарастание денежного оборота потащит за собой реальную экономику, давая рост реальных доходов и занятости по мере того, как будут задействоваться ранее свободные ресурсы. Но рост ВВП уже нерентабелен, поскольку в полном мире "свободные" ресурсы в действительности не являются свободными – они обеспечивают жизненно важные функции экосистемы. Использование их для роста ВВП влечет за собой экологические и социальные издержки, превышающие выгоды. Хотя макроэкономисты – гиперкейнсианцы и не верят в это, субъекты реальной экономики на микроуровне испытывают ограничения полного мира и находят для себя затруднительным следовать рецепту безграничного роста.

Саммерс (как и другие мейнстримные экономисты) не принимает ни концепции оптимального масштаба макроэкономики, ни возможности нерентабельного роста в том смысле, что рост материальных потоков в экономике может уменьшать совокупное богатство и благосостояние. Тем не менее, это как минимум не противоречит его представлению, что естественная величина процентной ставки сейчас отрицательная.

Положительная процентная ставка ограничивает общий объем инвестиций, но зато направляет их в проекты, дающие наибольшую отдачу. Отрицательный процент увеличивает объем и при этом позволяет инвестировать практически во что угодно, увеличивая шанс, что достигнутый таким образом рост окажется нерентабельным. Должны ли мы стать гипер-кейнсианцами и подталкивать рост ВВП ради полной занятости даже после того, как этот рост стал нерентабельным? Или нам пора отступиться от этого и искать полной занятости на путях совместного использования имеющегося потенциала занятости, более справедливого распределения богатства,  большей роли досуга и общественных благ?

Почему мы должны позволять макроэкономике расти за ее оптимальный предел? Потому, что рост экономики считается высшим благом, думать иначе – это ересь. Если от роста ВВП нам становиться только хуже – нельзя признавать это, нужно приспосабливаться к нарастающему неблагополучию и подталкивать дальнейший рост. Отсутствие роста может быть только "стагнацией", ни в коем случае не разумной адаптацией к объективным ограничениям. Стимулирование роста ВВП за счет потребления и инвестиций с одновременным урезанием сбережений – единственное решение проблемы полной занятости, до которого может додуматься гипер-кейнсианец. На самом деле, конечно,  есть и другие пути, и, на самом деле, люди нуждаются в сбережениях на черный день, на старость, для поддержания и восстановления существующих фондов. Несмотря на это, ФРС советуют наказывать людей за сбережения негативной процентной ставкой. В фокусе внимания то, что нужно росту, а не то в чем нуждаются люди.

Отрицательная процентная ставка также является последней рекомендацией Пола Кругмана, он в восторге от идеи Саммерса.  Это объяснимо с их точки зрения, поскольку, как им представляется, экономика – это не подсистема, а если и подсистема, то бесконечно малая по отношению к целой системе. Она может расширяться вечно, находясь в пустом (либо безграничном) окружении. Она растет не в конечную экосферу, поэтому она не имеет оптимального масштаба по отношению к ограничивающему и поддерживающему ее окружению. Ее совокупный рост не имеет издержек и не может стать нерентабельным. К сожалению, эти молча принимаемые предпосылки модели роста весьма ошибочны.

отрицательный доллар

Негативный доллар Саммерса

Добро пожаловать в экономику "полного" мира. В старой экономике "пустого" мира, которая и взята за основу в моделях Саммерса и Кругмана, рост всегда оставался рентабельным, поэтому они оправдывают печатание все большего количества долларов для расширения экономики с целью освоения все новых и новых неиспользуемых источников и стоков экосистемы. Если возникает временная ловушка ликвидности или нулевая нижняя граница процентных ставок мешает новым деньгам поступать в оборот, то низкая или даже отрицательная процентная ставка откроет кран для денежного потока. Поскольку мир предполагается "пустым", это гарантирует, что продукт производства всегда стоит больше, чем природные богатства, уничтоженные при его производстве. Но если это и было правдой в "пустом" мире прошлого, в нынешнем "полном " мире это уже не так.

Разочаровывающая перспектива для сторонников роста – рост нужен для полной занятости, но сегодня рост делает нас всех беднее. Без роста нам пришлось бы бороться с бедностью только за счет перераспределения богатства и стабилизации численности населения (две политические анафемы), и мы могли бы делать инвестиции только за счет сокращения текущего потребления (третья анафема). Также оставалась бы возможность микроэкономической политики перераспределения ВВП в сторону более эффективного набора продуктов производства за счет интернализации издержек (установления правильных цен). Это определенно нужно делать, но это не макроэкономический рост в понимании ФРС.

Таких болезненных альтернатив можно было бы избежать, если бы мы были богаче. Давайте сосредоточимся на том, как нам сделаться богаче. Как? За счет роста совокупного ВВП, разумеется! Что? Вы опять говорите, что рост ВВП нерентабелен? Этого не может быть, скажут вам. Хорошо, проверим на опыте. Давайте разделим существующий ВВП на издержки и выгоды и разработаем более объемлющие показатели для тех и других, и посмотрим, что же растет быстрее при росте ВВП. Это и было сделано (ISEW, GPI, экологический след), результаты подтверждают нерентабельность роста. Если сторонники роста думают, что эта работа была плохо сделана, пусть сделают лучше, а не игнорируют вопрос.

Кейнсианцы правы в том, что имеется незадействованный труд и капитал. Но природные ресурсы задействованы полностью, более того, они подвергаются сверхэксплуатации.  Лимитирующим фактором в "полном" мире являются именно они, а не труд и не капитал, как это было в "пустом" мире. Некоторые сторонники роста думают, что мир до сих пор "пустой". Другие считают, что лимитирующего фактора не существует, поскольку капитал служит хорошей заменой для природных ресурсов. Георгеску-Роген много лет назад доказал, что это неверно. Фонды капитала и потоки материальных ресурсов взаимодополняют, а не замещают друг друга, лимитирует то, что является дефицитом. Увеличивать нелимитирующий фактор не имеет смысла. Сторонникам роста следовало бы  это знать.

Хотя энтузиасты роста думают, что количественные послабления будут стимулировать спрос, даже оставаясь в пределах их собственной модели, они будут разочарованы, так как банки, которые, как предполагается, будут давать взаймы новые деньги, сталкиваются с нехваткой "пригодных для финансирования" проектов. В новой эре нерентабельного роста этого и следовало ожидать. Вместо создания нового богатства за счет задействования гипотетических незадействованных ресурсов эпохи "пустого" мира, в "полном" мире новые деньги просто поднимают цены на уже существующие активы. Цены на активы большей частью не отражаются в индексе потребительских цен (за исключением пищевых продуктов и энергии), поэтому экономисты неубедительно утверждают, что количественные послабления не несут угрозы инфляции, и их можно продолжать. А если они и приведут к некоторой инфляции, она только поможет поддерживать отрицательную процентную ставку.

Если бы не потребность в поддержании электроннных платежных средств, при отрицательной процентной ставке люди не стали бы держать деньги в банках. Чтобы принудить их к этому, наличные деньги должны быть ликвидированы, должны оставаться только электронные банковские депозиты. Это увеличит власть центральных банков, а также возможность конфискаций депозитов, как на Кипре. Бартер не станет немедленной заменой деньгам, даже несмотря на возросшее недоверие к ним. Бартер так неудобен, что деньги останутся более эффективным средством, даже притом, что они будут быстро обесцениваться, примером этого могут служить имевшие место в некоторых странах процессы гиперинфляции. Но остатки на счетах будут сведены к минимуму, а спекулятивная активность будет обращена в сторону недвижимости, золота, предметов искусства, луковиц тюльпанов, биткойнов и т.п., надувая "мыльные пузыри". Не беспокойтесь, скажут Саммерс и Кругман, эти "пузыри" являются необходимым (хотя и достойным сожаления) средством поддержать денежные траты и рост в эпоху признанной  отрицательной естественной процентной ставки (и до сих пор непризнанного нерентабельного роста).

Блестящей серебряной накладкой на этом клубке путаницы является то, что признание естественной отрицательной процентной ставки может быть прелюдией к признанию нерентабельности роста как причины явления. Разумеется, пока рано говорить об этом, до сих пор отрицательная процентная ставка рассматривается как способ подтолкнуть рост, а не как признак того, что рост стал заведомо проигранной игрой. Но есть основания надеяться на осознание этого факта. Возможно, шагом в этом направлении является рекомендация Саммерса заново рассмотреть тезис Алвина Хансена о "секулярной стагнации".

Логика, которая предполагает отрицательную процентную ставку, также предполагает негативную заработную плату в качестве дополнительного средства повышения инвестиций за счет снижения издержек. Для поддержания полной занятости через рост ВВП не только процентная ставка теперь должна быть отрицательной, но и заработная плата также должна стать отрицательной. Никто еще не предлагал негативную заработную плату, поскольку прожиточный минимум досадным образом ограничивает ее диапазон снизу, так что работники могут и умереть. Но в этом "зазеркалье" логика нерентабельного роста толкает нас в сторону отрицательной "естественной" заработной платы, так же, как к отрицательной "естественной" процентной ставке. Так мы искусственно снижаем затраты "создателей рабочих мест", дополняя зарплаты ниже прожиточного минимума талонами на питание, жилищными субсидиями и неоплачиваемой стажировкой. Отрицательная процентная ставка также субсидирует инвестиции в капитальное оборудование для замены рабочих мест, еще больше понижая заработную плату. Отрицательная процентная ставка и заработная плата ниже прожиточного минимума двигают дальше вперед нерентабельный рост, порождением которого они являются.

Кейнсианцы могут сказать (не без оснований), что лучше платить людям за копание ям с последующим их закапыванием, чем оставлять их без работы и без средств к существованию. Но платить за опустошение и загрязнение Божьего творения, от которого всецело зависят наша жизнь и благополучие, ради расширения макроэкономики за ее оптимальные, да и просто устойчивые границы – безусловно, хуже, чем просто дать им минимальный доход и досуг в обмен на отказ от причинения вреда.

Искусственная процентная ставка, за счет ослабления денежной политики пониженная до своих "естественных" отрицательных значений (ставших такими вследствие нерентабельности роста) не является решением. Это просто оттягивание времени. Тем не менее, это все, что могут предложить наши лучшие, одареннейшие экономисты, пока они остаются в плену модели роста в пустом мире. Выход состоит в признании того факта, что эра роста закончилась, и вместо подталкивания роста в заведомо не подлежащее экономическому освоению пространство, нам лучше озаботиться поддержанием устойчивого состояния экономики в масштабе, близком к оптимальному. Поскольку мы уже превысили этот оптимальный масштаб, потребуется период отступления к пониженному уровню, требующий более справедливого распределения, бережливости и эффективности. Справедливость означает установление допустимого предела социального неравенства, это дает огромные моральные и социальные выгоды, даже если политически непросто. Бережливость означает использование меньшего потока ресурсов, результатом является меньшее истощение и загрязнение, больший уровень утилизации и эффективность. Эффективность означает извлечение из данного потока ресурсов большего удовлетворения жизненных потребностей и желаний за счет прогресса технологии и улучшения этических приоритетов. Экономисты должны заменить кейнсианско-неоклассическую модель роста новой версией классического стационарного состояния.

http://steadystate.org/the-negative-natural-interest-rate-and-uneconomic-growth/



Brian Czech: Изменение климата: Неверный главный приоритет для экологов и специалистов по защите природы

Вы правильно прочли заголовок, так что давайте начнем с оговорок: Изменение климата является одной из самых серьезных угроз 21-го века. Надо быть идиотом, невеждой или принадлежать к определенной категории душевнобольных, чтобы отвергать массу научных доказательств, указывающих на изменение климата, на его причины, и на его текущие и будущие последствия.

Чтобы не подвергаться нападкам, оговоримся еще раз: Изменение климата является проблемой, которая требует существенного внимания. Суть дела заключается в том, насколько приоритетной эта проблема должна быть. Приоритеты должны быть сбалансированы, а их текущий баланс не ведет ни к чему хорошему.

Экологические организации и агенства по защите окружающей среды играют в азартную игру, ставя все на одну сверх-приоритетную "карту". Да, опасности изменения климата весьма существенны. И правда, что предложение повестки дня для изменения климата является, в конце концов, возможным с политической точки зрения. В том, что касается государственных и федеральных агентств, уровень признания является "достаточно хорошим для рутинной работы". То же самое можно сказать и о "паркетных" экологических организациях вроде Национальной федерации дикой природы. Уровень общественного признания проблемы климата достаточно высок, чтобы "работать на этом поле". Бюджеты могут быть построены вокруг изменения климата. Можно найти финансирование и получить гранты, даже и без особого политического чутья или пробивных способностей. Нетрудно получить кредит на попытку спасти мир без нужды иметь дело с суровыми реалиями, действительно необходимыми для этого.

Некоторый законный кредит доверия принадлежит тем, кто думал, что выдвигая на первый план изменение климата, можно объединить экологическое сообщество, издавна распыляющее свои усилия между множеством таких вопросов, как чистота воздуха, воды, сохранение редких видов и природной среды. Защитники природы, то есть все экологические и природоохранные активисты и профессионалы в совокупности, редко собирались в критическую массу, необходимую для реальных изменений в политике. Некоторые думают, что изменение климата станет новой точкой отсчета экологической политики, представляя собой единый главный вопрос.

Что же не так с идеей сделать изменение климата главным приоритетом? Во-первых, хотя "уровень политкорректности" изменения климата достаточен для бюрократической работы - точнее, для барахтанья в бюрократическом болоте – но он нигде не приближается к уровню, достаточному для эффективного законотворчества, и никогда не сможет стать таким. Для слишком многих в Америке изменение климата чрезмерно далеко отстоит от известной им реальности. Это вовсе не похоже на простую проблему чрезмерной охоты в начале 20 века, когда был истреблен странствующий голубь. Все могли это видеть, непосредственно или в газетах. Были приняты законы, и, по крайней мере, для остальных видов проблема была решена.

Следующей крупной проблемой сохранения в 20-м веке была потеря среды обитания. Снова это было легко увидеть: бульдозеры пришли, и болотные угодья были осушены, леса были очищены, прерии были распаханы и т.д. Утки и гуси исчезли из обширных районов, это было наиболее заметно. Охотники (в то время гораздо более влиятельная часть общества, чем сейчас), орнитологи и любители природы были разгневаны, многие другие были заинтересованы. Были приняты необходимые законы, чтобы удержать бульдозеры подальше от водно-болотных угодий. Проблема была решена, по крайней мере, для оставшихся водно-болотных угодий, и в той степени, в какой законы были действенны.

Изменение климата отличается, и как отличается! Вы можете видеть его последствия и чувствовать, что происходит нечто, но вы не видите самого изменения климата. И независимо от самооценки ваших знаний об изменении климата, оно требует иметь дело с большим количеством неопределенности. Вот, вы видели ураган, был он связан с изменением климата? Может быть? В какой степени? Докажите.

Даже для тех, кто способен пить неопределенность из пожарного шланга, изменение климата требует соединять некоторые точки на графике неочевидным образом. Это похоже на танец с фигурой из двух шагов с нежелающим танцевать партнером. Шаг первый - признать, что климат меняется, и меняется быстрее, чем должен, что бы ни означало тут слово "должен". Едва-едва достаточное количество людей сделали этот первый шаг, чтобы ввести изменение климата в политическую повестку дня.

Но дальше наступает очередь второго шага, связать этот ненормальный темп изменения климата с человеческой экономической деятельностью. Тут вы сразу столкнетесь с некоторыми индивидуумами. Для начала, найдутся такие, кому трудно сладить с пониманием самой этой мысли, и кто не склонен прилагать усилия для этого. Хотя парниковый эффект сам по себе довольно несложная вещь, и парниковые газы хорошо известны, сочетания и пермутации причин и следствий достаточно запутанны, чтобы по ходу развития тема теряла читателей целыми пачками. К тому же не всем это интересно в принципе. Американцам нравится NASCAR и Суперкубок, они отвлекаются на очередную стрельбу в школе, зарубежных террористов и дежурный скандал этой недели. У кого тут найдется время читать про сценарии эмиссии и модели климата?

Дальше вас ждут проповеди с евангелических кафедр, что все это "религиозно неправильно", что жалкий человек - пресловутая пыль на ветру - никогда не мог иметь никакого влияния на такое великое Божье творение, как климат. (И как только эти безбожные либералы могут третировать Бога с таким высокомерием!) Мы здесь говорим не о горстке чудаков; конгрегация антинауки, антиустойчивости, община тех, кто святее тебя, является достаточно большой, чтобы поддерживать на плаву низменных всезнаек вроде Rush Limbaugh.

Затем идут миллионы, которым вдолбили, что рост экономики не противоречит защите окружающей среды. Это несколько более утонченная публика, и скорее с "левыми" симпатиями, чем с "правыми". Им промыли мозги не проповедники в церкви, это дело сделали вполне себе секулярные Большие Деньги. Уолл-Стрит, Мэдисон авеню и стройные колонны марширующих под их барабан политиков десятилетиями "продают" публике нужные законы. Начавшийся не позже чем при Рейгане экономический рост полагается неограниченным, и если мы хотим защитить окружающую среду или климат, все что нужно - это рост экономики. Только он дает деньги для решения проблем.

Этот (диковатый) культурный ландшафт как минное поле отделяет разговоры об изменении климата от конкретных действий. (И даже если мы преодолеем это минное поле, что же именно мы предпримем?)

И как насчет давно известных старых вопросов, которые мы считали столь неотложными до того, как сделали приоритетом изменение климата? Как насчет чистого воздуха и воды, сохранения диких животных и среды их обитания, сохранения почвы, вторгающихся видов, проблемы мусора, озоновых дыр, зеленых зон в городах, исчезающих видов, качества городской среды и экологической добросовестности в целом? Мы и раньше-то едва наскребали денег на финансирование этих вопросов, а сейчас изъяли все что могли на климатические исследования, моделирование, планирование, плюс большая порция образования и агитации.

Так что же нам следует сделать приоритетом, чтобы объединить защитников природы и спасти мир? Это должно быть очевидно. Естественное смещение внимания с промысловой охоты к утрате среды обитания было переходом от микроэкономического уровня к среднемасштабному. Следующей стадией должен быть макроуровень, то есть вопрос об экономическом росте. Как гласит стикер на бампере, "Рост экономики - это сокращение планеты".

Здесь не место входить в детали фундаментального конфликта между экономическим ростом и защитой окружающей среды. Множество авторов писали об этом замечательно подробно. Но еще один абзац будет, пожалуй, уместен.

Экономический рост - это не только то, о чем нам рассказывают в новостях. Это не какое-то волшебное средство. Объективно говоря, экономический рост означает увеличение производства и потребления в целом. Он означает увеличение популяции и/или потребления на душу населения ("воздействие"). Он означает рост ВВП. Он ведет к экологическим последствиям. Это фундаментальная, всеобъемлющая, все заключающая в себе причина, лежащая в подоснове буквально любой мыслимой экологической проблемы, включая изменение климата в экономике на ископаемом топливе. А тем временем общество дремлет под колыбельную о "зеленом росте". Мысль о замене углеводородов "чистым" топливом для поддержки вечно растущего ВВП - пожалуй, это можно назвать мечтой. Но когда наступает осознание, что снятие тормозов с экономического роста означает дорогу в ад, мечта оборачивается кошмаром.
 
Не так-то просто увидеть повышенный уровень СО2 на картинке слева, а вот проблему неограниченного экономического роста не заметить трудно

Чтобы задействовать здравый смысл собеседника, достаточно одного абзаца о конфликте между экономическим ростом и экологией. Тот же здравый смысл заставит подумать о недобросовестности общепринятой экономической теории, и о том, почему экономисты Уолл-Стрита и ФРС рассказывают нам только о благах экономического роста, несмотря на то, что для большинства американцев (и уж точно для всех их потомков) издержки превосходят выгоды.

Оставив конфликт между экономическим ростом и экологией на рассмотрение вашему здравому смыслу (см. также), остаток статьи будет посвящен свойствам экономического роста как объекта воздействия с точки зрения правительственных агенств, как приоритета для НГО и, в конечном счете, как проблемы публичной политики.

Во первых
, как и в вопросах промысловой охоты и утраты среды обитания - и в отличие от изменения климата - экономический рост легко наблюдать. Оглянитесь вокруг, и везде, где видите экологическую проблему, заметьте ее причину. Тут нет никакой тайны. "Человеческая активность", как некоторые предпочитают это называть. Впрочем, выражение неадекватно, ему недостает политического подтекста. Не надо создавать впечатления, будто люди и их активность - какая-то язва на теле планеты. Загрязняет воду, угрожает другим видам и меняет климат явно не духовная, не семейная и не гражданская активность. Чтобы быть точными, нужно сказать, что это экономическая активность: энергетика, сельское хозяйство, добыча сырья, промышленность, сектор услуг. Все секторы - как составные части целой экономики - плюс вся инфраструктура (дороги, линии электропередач, плотины и т. д.), плюс отходы (загрязнители, включая парниковые газы) и побочные эффекты, включая изменение климата.

Во вторых
, экономический рост может послужить даже лучшим объединяющим главным вопросом, чем изменение климата. Он является причиной всех других экологических проблем, чего об изменении климата не скажешь. Все те вызовы, которым традиционно противостояли защитники природы до изменения климата, имеют своей причиной рост населения и его экономической активности. Сегодня к списку результатов постоянного роста экономики мы можем добавить и глобальное потепление. Решите проблему роста - и вы пройдете добрую часть пути к решению проблемы изменения климата. Сносить вершины гор и строить трубопровод Keystone было бы не столь соблазнительным делом, если бы эти занятия не были столь тесно связаны с ростом ВВП.

В третьих
, экономический рост давно и прочно входит в американский лексикон. Само это словосочетания не вызовет немедленного отторжения со стороны проповедников, Уолл-стрита, или консервативных радио комментаторов и политиков. Тема экономического роста ожидаемо присутствует в ежедневных новостях. Это желаемая тема. И если уж разговор затронет проблемы, вызванные экономическим ростом, разумеется, это приведет к дебатам. Что нам и требуется. Как минимум, в отличие от изменения климата, экономический рост не является запретной во многих кругах темой.

В четвертых
, в том, что касается практических мер, в отношении экономического роста можно предпринять немедленные действия с применением вполне разработанных политических инструментов. Это совсем не похоже на ситуацию с изменением климата, где множество благонамеренных усилий не создало почти никаких политических механизмов. Для воздействия на процент экономического роста не нужно новых конвенций и международных договоров. На экономическом поле фискальная, монетарная и торговая политики давно выработаны, хотя и всегда в интересах роста. Это поле ждет новых деятелей, лучше информированных, чем традиционные экономисты чикагской школы. Необходимость всесторонней экспертизы экономической политики указывает на роль экологических чиновников и политических назначенцев на самых высоких уровнях. На каждого члена экономического совета должен приходиться администратор агенства по защите окружающей среды, объясняющий цену дальнейшего роста. Нам нужна давно назревшая дискуссия о конфликте между экономическим ростом и 1) защитой окружающей среды, 2) экономической устойчивостью, 3) национальной безопасностью, 4) международной стабильностью. Тогда законодатели и президенты смогут принимать осознанные решения о балансе экономических и иных целей. Надеюсь, что в будущем мы будем стремиться к созданию экономики устойчивого состояния, а не к продолжению неустойчивого и возрастающе разрушительного экономического роста.

В пятых
, экономический рост как "мишень" по сравнению с мечтаниями о мерах против изменения климата представляет собой гораздо более практическую альтернативу. Это нетрудно понять, но лишь если мы не забываем, что практичность не ограничивается политикой. Если приемлемость темы изменения климата и является достаточной для бюрократической работы, это еще не делает ее подходящей для расходования денег налогоплательщиков или пожертвований НГО. Делать изменение климата приоритетом - все равно что отрывать листья сорняку вместо того, чтобы вырвать его с корнем. Не приходится ждать от этого добра, пока главной политической целью остается экономический рост. Итак, изменение климата является неподходящим на роль высшего приоритета для экологов и защитников окружающей среды. Хотя оно и вполне правомерно считается угрозой, делание из него абсолютного приоритета в основном объясняется (относительным) политическим удобством этого и стремлением к получению финансирования от агенств, членских взносов, грантов. В то же время непризнание подлинной роли экономического роста, первоосновы всех угроз 21-го века происходит от мелкого политического мышления и личных интересов "лидеров", платящих немалые деньги главам экологических агенств и НГО.

Из комментариев:

Sukey Jacobsen says: Есть много христиан, которые считают, что экологическое и экономное управление, более простая и более насыщенная жизнь - именно то, чего Бог требует от нас. Чтобы быть христианином, не обязательно отрицать это и вставать на сторону неустойчивой экономики и бизнес-моделей, основанных исключительно на прибыли и росте.

Steve Lloyd says:
При всех благих намерениях автора, он явно не в теме, если иметь в виду перспективу следующих 30 лет. В рецензируемых научных публикациях можно видеть модели, согласно которым изменение климата угрожает уничтожить все формы жизни на планете за нескольких десятилетий (как и автор, не даю ссылок, для начала сгодится запрос в Google "sea-bed methane plumes"). "Экономический рост" никого не заставит оторвать зад от дивана, страшная опасность – может это сделать, раз уж понимание ее реальности постепенно углубляется, как это, похоже, и происходит сейчас. Первоодчередной вопрос: "что может генерировать действие?", это явно не экономический рост.

Brian Cady says:
... Я думаю, "откровение" о том, что Земля полная, что дальнейший фальшивый экономический рост - не более чем инфляция, а дальнейший реальный экономический рост равняется самоубийству - критически важно. И это можно объяснять. Не уверен, что нужно бросить объяснения про климатический кризис, но статья заставляет задуматься, это можно приветствовать.

Wes Ernsberger says:
... я согласен, что господствующая парадигма бесконечного роста является корневой проблемой, и что изменение климата является лишь одним из следствий этого. Тем не менее, есть нечто такое в изменении климата, о чем вы не упомянули, и что заставляет многих считать его очень высоким приоритетом. Наука показала, что климатическая система Земли внутренне нестабильна из-за наличия нескольких важных положительных обратных связей (изменение альбедо из-за баланса между льдом и водой и выпуск в атмосферу поглощенного метана являются двумя примерами). Из-за этих обратных связей мы находимся в серьезной опасности прохождения критической точки, за которой климат перейдет в новое, крайне разрушительное состояние, без какой-либо возможности обратить этот процесс вспять. Есть сильное чувство, что эффективные действия по борьбе с изменением климата являются крайне необходимыми: мы находимся в отчаянной гонке со временем.

Sean Streiff says:
Брайан, я согласен со многим, что вы говорите здесь. Но, я думаю, вы игнорируете то, в какой степени борьбе с изменением климата и снижение экономического роста являются взаимодополняющими целями. В краткосрочной перспективе изменение характера нашего потребления может дать больший эффект, чем снижение уровня потребления. Я также не думаю, что вы уделяете достаточное внимание силам, которые препятствуют сокращению потребления. Первой из них может быть просто инерция или привычка. Также есть более активные культурные силы, такие как "американская мечта" или привычка клеймить стремление обходиться меньшим как билет в каменный век или, по меньшей мере, как оправдание для лени. Разумеется, есть и мощные коммерческие силы, действующие на потребителей, например, реклама и наличие доступных потребительских кредитов. Возможно, наиболее пагубную роль играют мощные коммерческие и финансовые игроки, которые имеют большую власть над частной и общественной деятельностью на всех уровнях власти и во всех сферах общества. Сторонники SSE должны объяснить, как мы можем уменьшить общее потребление , при этом требуюя от людей не больших жертв, чем те готовы принести. Похоже, для этого придется говорить об экономическом перераспределении, а это весьма скользкая тема!

Justice Saint Rain says:
... Осознание необходимости вечного роста питается тем, что верхний 1% высасывает богатство из системы, поэтому система должна расти просто в целях поддержания статус-кво. Убедить людей в необходимости прекращения роста будет еще сложнее, чем в реальности глобального потепления, если сначала они не увидят, что и без роста смогут иметь достойный уровень жизни. Это возможно при условии, что элита будет присваивать лишь свою справедливую долю, не более того. "Потребительская гонка" - это всего лишь инструмент для направления все большего и большего количества ресурсов в руки тех, кто получает прибыль. Сегодня люди должны работать все больше и больше просто чтобы сохранять свой уровень благосостояния. Они опасаются, что без роста они будут иметь все меньше и меньше. Если мы сократим неравенство (не устраняя его полностью), то люди смогут работать меньше, потреблять меньше, но иметь больше действительно нужного им в жизни, и быть счастливыми.

http://steadystate.org/climate-change-the-wrong-top-priority-for-environmentalists-and-conservation-professionals/



James Magnus-Johnston: Украина: борьба за экономический рост?

24 марта 2014 г.

Хотя ситуация в Украине, несомненно, сложна,  речь там может идти о борьбе за рост и ископаемое топливо, а отнюдь не только об этнокультурной идентичности.

В заявлении, опубликованном на прошлой неделе, украинский премьер-министр Арсений Яценюк сосредоточился в основном на энергетической политике. Он обвинил Россию в использовании энергии в качестве "нового ядерного оружия". Причина отсылки к временам холодной войны ясна: так же, как бывший Советский Союз использовал свой ядерный арсенал, чтобы держать весь мир в заложниках конфликта, сегодня ископаемое топливо используется в качестве разменной монеты в геополитической игре.

Зависимость Европы от российского ископаемого топлива помогает объяснить, почему руководство России в состоянии действовать, не опасаясь возмездия. Более 50 процентов экспорта российского газа в Европу идет через Украину, Европа получает из России 40 процентов своего импорта топлива.

Энергетический сектор двигает как европейскую экономику, так и глобальное финансовое казино, в котором спекулятивный спрос на ископаемое топливо вздувает цены до невиданных высот.   Яценюк признает, что " [ русские ] продают нефть и газ в основном в страны ЕС, а затем берут евро, доллары и фунты и покупают оружие и военную технику ". Это создает порочный круг, в котором дивиденды от продажи топлива по супер-завышенным ценам можно использовать для закупки все больших количеств военной техники, которая, в свою очередь, используется для контроля над инфраструктурой ископаемого топлива. И вуаля - нерентабельный рост.



Погоня за дешевой энергией и бесконечным ростом распространяет опасность в Украине и в других странах по всему миру (Фото: Трей Ратклиф).

Результирующая концентрация богатства в руках немногих питает националистический пыл внутри страны и позволяет покупать политическую благосклонность за рубежом. Крупнейшие российские игроки инвестируют по всему миру в течение многих лет, но эти доказательства российской власти и влияния опровергаются степенью неравенства в России. Согласно отчету Credit Suisse за 2013 год "если не считать  небольших стран Карибского бассейна с резидентами — миллиардерами, Россия  имеет самый высокий уровень имущественного неравенства в мире". В России 110 миллиардеров  владеют шокирующими 35% всех богатств; глобально миллиардеры совокупно контролируют лишь 1-2 % от общего состояния домохозяйств [критики указывают на несоответствие данных этого отчета другим авторитетным исследованиям - прим. переводчика].

Я не хочу охарактеризовать Россию как классического злодея из американского кино. На самом деле, по некоторым свидетельствам, украинские националисты угрожают будущему Украины не меньше, чем  путинская Россия, и есть много западного лицемерия на этот счет. Но вот что мы точно должны не упускать из вида - что оставшийся российский углерод было бы лучше оставить в недрах, и что все предполагаемые выгоды:  наращивание военной мощи, новые планы добычи топлива, непомерно  раздутые дивиденды - генерируют злокачественный рост, который приносит пользу лишь немногим.

Тем не менее, в соответствии с устаревшим неоклассическим сценарием экономического успеха, для некоторых рост является знаком, что Россия на правильном пути — то есть демонстрирует  силу, прогресс и инновации. Как и другие современные примеры, вроде националистической риторики вокруг  разработки битумного песка в Канаде, догматический упор на росте следовало бы  охарактеризовать как высокомерное, инерционное и бездумное развитие.

Система жизнеобеспечения планеты не имеет запаса времени для рецидивов национализма из прошлого столетия, питаемого гонкой за дешевой нефтью. В нынешней борьбе за возможность сорвать куш в казино не будет победителя. Отказ принять смену парадигмы ставит всех нас на зловещий путь. С уходом в историю эры дешевой нефти и экономики на принципах казино, мы должны принять экономику устойчивого состояния и дать каждому шанс на успех. В противном случае мы должны будем лицезреть бессмысленные захваты территорий и ресурсов,  которые нанесут ущерб всем и каждому.

Джеймс Магнус - Джонстон является канадским директором CASSE и профессором политических исследований и экономики в Канадском Меннонитском Университете.


Герман Дэйли: Экономика, пригодная для конечного мира

Причинность действует как снизу вверх, так и сверху вниз: материальная причина снизу, высшая причина сверху, как сказал бы Аристотель. Экономика, или как я предпочитаю ее называть, "политическая экономия", находится между ними, она нужна, чтобы сбалансировать желаемое (притягательную силу оправданной цели) с возможным (ограничениями конечности). Нам нужна экономика, пригодная для достижения этой цели в конечном и энтропийном мире.

Чтобы представить себе такую инклюзивную экономику, взгляните на "пирамиду целей - средств" показанную ниже. В основании пирамиды находятся наши исходные средства, низкоэнтропийные материя и энергия - то, что требуется для достижения наших целей, и чего мы не можем создать, но только использовать. Мы используем эти исходные средства, пользуясь технологией, чтобы производить средства промежуточного уровня (вещи, товары, услуги и т.д.), которые непосредственно отвечают нашим потребностям. Эти промежуточные средства распределяются согласно политической экономии, чтобы обслуживать наши промежуточные цели (здоровье, комфорт, образование и т.д.), которые этически выстраиваются в иерархию, занимая свои места в ней в зависимости от того, насколько они способствуют нашему представлению об Абсолютной Цели. Мы видим эту Абсолютную Цель лишь весьма смутно и неопределенно, но для того, чтобы этически ранжировать наши цели промежуточного уровня, их надо сравнивать по какому-то высшему критерию. Мы не можем избегать философского и богословского исследования Абсолютной Цели только потому, что это трудно. Для назначения приоритетов логически требуется, чтобы что-то ставилось на первое место.

Общая схема политической экономии

Пирамида (или спектр) целей - средств соотносит основную физическую предпосылку полезности (низкоэнтропийную материю-энергию), через технологию, политическую экономию и этику, со смутно воспринимаемой, но логически необходимой Абсолютной Целью. Задача состоит в том, чтобы объединить материал этого мира с нашим пониманием блага. Неоклассические экономисты пренебрегают Абсолютной Целью и этикой, демонстрируя слишком материалистический подход. В то же время, пренебрегая исходными средствами и технологией, они оказываются недостаточно материалистичными.

Промежуточное положение экономики является многозначительным фактом. Экономика в ее современной форме имеет дело с распределением заданных средств для достижения заданных целей. Технологическая проблема преобразования исходных средств в промежуточные понимается как решенная. Точно так же считается решенной и этическая проблема ранжирования промежуточных целей в соответствии с видением Абсолютной Цели. Таким образом, все, что остается на долю экономики - это эффективно распределить данные средства для данной иерархии целей. Это важно, но это не вся проблема. Дефицитность ресурсов означает, что не все промежуточные цели могут быть достигнуты, поэтому для эффективности необходимо ранжирование, чтобы не тратить ресурсы на достижение целей с низким рангом в ущерб целям более высокого ранга.

Политическая экономия (управление ресурсами) в общем смысле охватывает в целом всю проблему использования исходных средств для Абсолютной Цели, уже не принимая технологии и этики как заранее заданных, а рассматривая их как стадии общей задачи, которую предстоит решить. Эта общая задача слишком сложна, чтобы решать ее без разбиения на части. Но при попытке решения без видения задачи в целом, отдельные части оказываются несовместимы друг с другом.

Темное основание пирамиды представляет тот факт, что у нас есть относительно приличные знания того, что касается наших исходных средств, то есть различных источников низкоэнтропийной материи и энергии. Светлая вершина пирамиды отражает тот факт, что наши знания об Абсолютной Цели куда менее отчетливы. Единственная вершина, наверное, не понравится плюралистам, которые думают, что есть много "абсолютных целей". Грамматически и логически, однако, "абсолютность" требует единственного числа. Но, разумеется, есть место для множества представлений о природе этой сингулярной Абсолютной Цели, и нужно запастись толерантностью и терпением, совместно рассуждая об этом. Впрочем, такое обсуждение рискует закончиться не начавшись из-за поверхностного плюрализма, который позволяет избежать этического ранжирования целей, объявляя их "в равной степени абсолютными".

Часто именно конкретная дискуссия о приоритетности отдельных пунктов дает нам ключ или озарение насчет того, что же должно быть Абсолютной целью, чтобы оправдать предложенную нами расстановку приоритетов.

В качестве отправной точки в этом совместном обсуждении я мог бы предложить тезис, что Абсолютной Целью никак не может быть рост ВВП! А еще лучше взять за исходный пункт для обсуждения афоризм Джона Раскина, что «нет богатства, но есть жизнь". Как переформулировать эту мудрость в качестве цели экономической политики? Для начала можно предложить следующее: "максимизация в долгосрочной перспективе совокупного количества жизней, прожитых на уровне материального благополучия, достаточном для хорошей жизни". Это оставляет открытым традиционный этический вопрос о том, что же является хорошей жизнью, в то же время требуя приведения ответа на него в соответствие с реалиями экономики и экологии. Как минимум, это представляется более убедительным приближением к Абсолютной Цели, чем невозможная нынешняя цель "все больше вещей для все большего числа людей, и так до бесконечности".

http://steadystate.org/an-economics-fit-for-purpose-in-a-finite-world/


Герман Дэйли: Достоинства и опасности концепции "природного капитала"

Некоторые возражают против концепции "природного капитала", поскольку, как они говорят, это унижает природу до статуса товара, подлежащего продаже по его меновой стоимости. Это действительно представляет опасность, хорошо описанную Джорджем Монбиотом. Критика Монбиота вполне справедливо сосредоточена на денежной оценке природного капитала. Но стоит уточнить, что слово "капитал" в своем первоначальном (не денежном) смысле означает "материальная совокупность или фонд, который обеспечивает поток полезных товаров или услуг в будущем". Слово "капитал" происходит от "capita", что означает "голова", имея в виду количество голов крупного рогатого скота в стаде. Стадо является капиталом; устойчивое ежегодное увеличение количества голов в стаде создает поток полезных товаров или "доход", производимый капиталом - все это может быть выражено в физических, а не в денежных, терминах. То же самое физическое определение природного капитала относится к лесу, который дает устойчивый поток пиломатериалов, или к рыбной популяции, которая дает устойчивый улов. Такое использование термина "природный капитал" основано на отношениях физических величин и их потоков, оно не зависит от цен и денежной формы. Основное применение этого термина состояло в том, чтобы привлечь внимание к заведомо неустойчивому истощению природного капитала, ложно трактованного как доход.

Большие проблемы возникают тогда, когда мы начинаем считать природный капитал адекватно выразимым в виде денежной суммы (финансового капитала), а затем принимаем растущие по процентной ставке деньги в банке в качестве стандарта, по которому можно судить, растет ли стоимость природного капитала достаточно быстро. А затем, следуя правилам максимизации стоимости, естественно возникает идея ликвидировать те виды капитала, которые растут медленнее, чем процентная ставка, и заменить их более быстро растущими. Экосистемы функционируют на принципиально иных началах. Деньги многообразны по своим функциям, а природный капитал нет. Деньги не имеют определенного физического измерения, природные популяции, очевидно, имеют. Обмен веществ и энергии между частями экосистемы подчинен объективным экологическим законам. Он не может регулироваться ценами, отражающими субъективные человеческие предпочтения, выраженные на рынке.

Более того, деньги в банке представляют собой актив, который порождает поток новых денежных средств (проценты) сам по себе, не уменьшая себя и не прибегая к помощи каких-либо других средств. Может ли стадо коров породить поток дополнительных коров само по себе, и без ущерба себя? Конечно, нет. Существующее стадо коров всего лишь превращает в новых коров поток ресурсов (травы и воды). А траве нужны солнечный свет, почва, воздух и воды побольше. Подобно стаду коров, капитал преобразует потоки ресурсов в продукты и отходы, подчиняясь законам термодинамики. Капитал не является волшебной субстанцией, которая растет за счет порождения чего-то из ничего.

Кроме того, что возражения экологов против денежной оценки природного капитала являются обоснованными и важными, также верно и то, что физические закономерности потока фондов (капитал - доход) важны как в экологии, так и в экономике. Параллельное использование одних и тех же понятий в экономике и в экологии облегчает понимание и правильную интеграцию этих двух реальностей, если, конечно, не преувеличивать их сходство!

Самая большая ошибка, которую можно сделать в интеграции экономики и экологии - это запутаться в вопросе: что является частью, а что целым. Рассмотрим следующее официальное заявление (его также цитирует Монбиот):

Как справедливо подчеркивает "Белая книга", окружающая среда является частью экономики и нуждается в надлежащей интеграции в нее, чтобы не были упущены возможности роста.

  -Дитер Хелм, председатель Комитета по вопросам природного капитала. "О состоянии природного капитала: восстановление наших природных активов", второй доклад Комитету по экономическим вопросам Великобритании, 2014.

Если уж председатель Комитета по вопросам природного капитала Великобритании понимает дело с точностью до наоборот, наверное, у многих других дела обстоят не лучше. Окружающая среда, то есть конечная экосфера, является целым, а экономическая подсистема - частью, причем полностью зависимой от целого. Это экономика должна быть правильно интегрирована в экосферу, таким образом, чтобы пределы ее роста как подсистемы не были нарушены. Учитывая это фундаментальное заблуждение, нетрудно понять, как из него следуют другие ошибки, и как некоторые экономисты, воображая, что экосфера является частью экономики, путаются в оценках природного капитала.


Как можем мы правильно оценивать природный капитал в нынешнем "полном" мире? Фото: James Wheeler

В "пустом" мире, природный капитал был свободно доступным благом, с правильно назначенной нулевой ценой. В "полном" мире природный капитал дефицитен. Как можно реагировать на эту дефицитность, не прибегая к установлению цены? Этот вопрос понятным образом приводит экономистов к идее цены на природный капитал, а затем и к только что рассмотренным проблемам, вытекающим из этой денежной оценки. Но разве кроме установления цены нет других способов реагировать на дефицитность? Чтобы не разрушать естественный капитал, можно было бы установить квоты - количественные ограничения на потоки ресурсов на экологически допустимом уровне. Мы могли бы учесть дефицитность, живя устойчиво за счет природного дохода, а не за счет истощения природного капитала.

В экономике, "доходом" по определению называется максимальное количество материального блага, которое можно потребить в этом году, не подрывая способности произвести то же количество в следующем году. Другими словами, доход устойчив по определению, и главный резон для ведения учета доходов состоит именно в том, чтобы избежать подрыва благосостояния при ненамеренном потребление капитала. Это продиктованное благоразумием правило, хотя и является улучшением по сравнению со сложившейся практикой, все же слишком антропоцентрично, поскольку оно рассматривает природу лишь в терминах ее утилитарной ценности для человека. Не отрицая очевидную инструментальную ценность природы для человека, многие из нас рассматривают природу как имеющую собственную ценность, частично эта ценность основывается на праве других видов живых существ наслаждаться их жизнью. Даже притом, что чувственный и разумный опыт других видов по сравнению с человеческим вполне обоснованно считается менее самоценным, его ценность не равна нулю. Поэтому у нас есть причина, чтобы сохранять уровень человеческой экспансии даже на более низком уровне, чем тот, что следует из правила максимизации инструментальной ценности для человека. Основываясь только на принципе собственной ценности можно утверждать, что чем больше людей - тем лучше, если только они не живут все в одно и то же время! Максимизация количества совокупных жизней, когда-либо прожитых с достаточным материальным уровнем для хорошей (но не роскошной) жизни очень отличается от максимизации количества одновременных жизней (и несовместима с ней).

Кроме того, по моему мнению (которое, я надеюсь, разделяют многие), есть и более глубокие соображения. Я не могу разумным образом представить себе (несмотря на мнение неодарвинистов-материалистов), что наш удивительный мир является лишь случайным продуктом умножения бесконечно малой вероятности за счет бесконечно большого количества попыток. Это все равно, что утверждать, будто бы "Гамлет" был написан бесконечным множеством обезьян, стучавших по бесконечному множеству пишущих машинок. Мир, воплощающий в себе математический порядок, систему эволюционной адаптации, сознание, способное постигнуть этот порядок, моральную способность отличать хорошее от плохого, честно говоря, гораздо больше похож на результат творения, чем на результат счастливой случайности. Как венец творения (неважно, по назначению или по умолчанию), мы, люди, имеем невыполненные обязательства - уважать и сохранять способность Творения поддерживать жизнь в ее полном объеме. Это оценочное суждение об обязанности, основанное исторически и логически на традиционном теистическом мировоззрении. Это мировоззрение, хотя оно в настоящее время явно отвергается материалистами, а также некоторыми теистами, которые путают власть с вандализмом, к счастью, до сих пор существует, и представляет собой нечто большее, чем рудиментарный элемент культурного наследия.

Впрочем, что бы вы ни думали об этих более глубоких вопросах, суть дела в том, что определение величины потока ресурсов не может быть основано на псевдо ценах. Зато величина этого потока имеет реальные последствия для цен. Фиксация размера человеческой ниши является ценообразующим макро-решением, основанным на этических и религиозных критериях. Это отнюдь не определяемое ценами микро-решение, основанное на рыночном выражении индивидуальных предпочтений, взвешенных по их платежеспособности.

После того, как величина потока ресурсов ограничена на макро-уровне, дальше встает вопрос о том, как распределить его между конкурирующими претендентами на микро-уровне? Посредством цен. Таким образом, мы вернулись к вопросу о ценах, но уже в совершенно ином смысле. Цены становятся инструментами распределения заранее фиксированного потока ресурсов, они больше не определяют ни объем ресурсов, взятых из природы, ни физический масштаб экономической подсистемы. Рыночные цены (модифицированные за счет налогов или системы cap-auction-trade) являются системой распределения ресурсов, альтернативой прямому распределению путем централизованного планирования. Физический размер экономики ограничен, возникающая в силу этой ограниченности возможность получения рентных платежей за дефицитные ресурсы используется для пополнения государственной казны, что позволяет отменить многие виды регрессивных налогов. Доллары становятся средством рационирования, а не бюллетенями для голосования по вопросу о том, насколько большим будет масштаб экономики по отношению к экосистеме. Рынок больше не передает сообщение: "мы можем вырасти настолько, насколько захотим, пока мы платим положенную цену". Скорее, он будет нести новое сообщение: "на все потребности имеется ровно то, что имеется, и ваши доллары - удостоверение ваших прав на часть неизменной квоты, а не голоса, которые могут быть поданы за рост". Справедливое распределение долларовых доходов (материальных квот) будет рассматриваться как серьезный вопрос, он должен решаться на путях взаимных уступок, а не за счет уклонения от самого этого вопроса путем роста (особенно - нерентабельного).

К сожалению, куда более общепринятым в экономике является другой подход, когда пытаются как-то подсчитать уровень цен, при котором интернализуется экологическая устойчивость, чтобы потом навязать его с помощью налогов. "Правильная" цена, при заданной кривой спроса, приведет к соответствующему "правильному" количеству. Здесь есть две проблемы: во-первых, методы расчета "правильной" цены, чаще всего, довольно сомнительны (например, субъективная оценка); во-вторых, мы в действительности не знаем, куда именно переместится кривая спроса. При фиксации цен неточности в оценке спроса приведут к вариациям количества. При фиксации количества, неточности приведут к вариациям цен. Экосистема чувствительна к количеству, а не к цене. Экологически безопаснее сделать так, чтобы ошибки в оценке спроса приводили к вариациям цен, а не к изменениям количества. Это одно из преимуществ системы cap-auction-trade по отношению к налогу на эмиссию углекислоты. Хотя он и представляет собой значительное улучшение по сравнению с нынешним положением дел, налог на эмиссию углекислоты - это попытка ограничивать углеродное топливо без действительного ограничения его предложения. Учитывая способность банков создавать деньги за счет частичного резервирования, и политику ФРС при замедлении роста раздавать больше денег, можно сказать, что "долларовые средства рационирования" сейчас также неограниченны.

Денежная реформа с установлением 100% резервных требований по вкладам до востребования будет хорошей политической мерой по многим причинам, к которым мы можем добавить и ее необходимость как дополнения к налогу на выбросы углерода. У системы cap-auction-trade нет необходимости в таком дополнении, тем не менее, для принятия вышеупомянутой реформы есть достаточно много других причин. Хорошему символу не должно быть позволено делать то, что не может сделать символизируемая им реальность. Требование стопроцентного резервирования заставит символическую денежную сферу вести себя подобно реальному богатству, по крайней мере, в некоторых важных аспектах. Но это уже другая история.

http://steadystate.org/use-and-abuse-of-the-natural-capital-concept/


Герман Дэйли: Война, мир и экономика устойчивого состояния

Мои родители были детьми во время Первой мировой войны, так называемой "войны ради окончания всех войн". Я был ребенком в годы Второй мировой войны, подростком во времена Корейской войны и по здоровью был избавлен от призыва на войну во Вьетнаме. Потом были Афганистан, Ирак, нескончаемый арабо-израильский конфликт, ISIS, Украина, Сирия, и т.д. Теперь, будучи на пенсии, я вижу, что война дает метастазы в форме терроризма. Трудно представить себе страну, переходящую к экономике устойчивого состояния во время войны или под угрозой терроризма.

Для достижения реального прогресса необходим мир, движение к экономике устойчивого состояния не является исключением. Мир, безусловно, должен быть нашим приоритетом, но не может ли оказаться так, что работа над экономикой устойчивого состояния является закономерной целью мира? Не является ли рост главной причиной войны, а устойчивое состояние - необходимым средством для устранения этой причины? Думаю, что так оно и есть.

Большему числу людей требуется больше места (lebensraum) и больше ресурсов. Больше вещей на одного человека также требует больше места и ресурсов. Недавно я узнал, что слово "rival" (конкурент) происходит от того же корня, что и "river" (река). Люди, которые получают воду из одной реки, являются соперниками, по крайней мере, когда слишком многие из них берут слишком помногу.

Вопреки распространенному мнению, рост в конечном и полном мире - это путь не к миру, а к дальнейшему конфликту.

Photo Credit: Jayel Aheram

Какое-то время необходимые для роста ресурсы могут быть получены в пределах национальных границ. Затем возникает потребность эксплуатировать (или присваивать) глобальные общие ресурсы. Затем наступает период мирного проникновения в экологическое пространство других наций путем торговли. Неравномерное географическое распределение ресурсов (нефти, плодородных почв, воды) вызывает специализацию стран и взаимозависимость между ними. Делает взаимозависимость войны между странами более или менее вероятными? Можно искать аргументы за и против, но когда одна растущая нация имеет нечто, что другая полагает абсолютно необходимым для своего роста - конфликт легко вытесняет торговлю. По мере того, как взаимозависимость становится более острой, торговля становится менее добровольной, все больше похожей на предложение, от которого невозможно отказаться. Если торговля не является добровольной, она вряд ли будет взаимовыгодной. Глобальная экономическая интеграция "сверху вниз" заменяет торговлю между отдельными взаимозависимыми национальными экономиками. На высшем уровне нам заявлено, что поскольку американский образ жизни требует иностранной нефти, мы получим ее, так или иначе.

Международные пакты о "свободной торговле" (NAFTA, TPP, TAFTA) должны увеличивать мировой ВВП, тем самым делая нас всех богаче (эффективно увеличивая размер Земли) и ослабляя конфликты. Но рост в полном мире стал нерентабельным - издержки растут быстрее, чем выгоды. Это делает всех нас беднее, а не богаче. Эти негласно вырабатываемые соглашения между элитами служат к выгоде частных глобальных корпораций, нередко за счет общественного блага или за счет блага отдельных стран. Некоторые думают, что укрепление глобальных корпораций путем стирания национальных границ снизит вероятность войны. Скорее мы просто перейдем к феодальным корпоративным войнам за пост-национальные общие ресурсы, с главными героями в лице корпоративных "вотчин", эффективно купивших национальные правительства с их армиями плюс уже существующее частное наемничество.

Трудно представить себе экономику устойчивого состояния без мира; но и трудно представить себе мир в полном мире без экономики устойчивого состояния. Те, кто работает на благо мира - продвигают устойчивое состояние, а те, кто работает над устойчивым состоянием - укрепляют мир. Этот неявный альянс пора сделать явным. Вопреки распространенному мнению, рост в конечном и полном мире - это путь не к миру, а к дальнейшему конфликту. Иллюзия думать, будто можно купить мир ценой роста. Рост экономики и война в настоящее время естественные союзники. Пора бы миротворцам и стеди-стейтерам признать свой естественный союз.

Было бы наивно, однако, думать, что рост за экологические пределы является единственной причиной войны. Порочные идеологии, религиозные конфликты, и "столкновения цивилизаций" также вызывают войны. Защищать свою страну необходимо, но нерентабельный рост не делает нашу страну сильнее. Секулярному Западу трудно понять, что религиозная вера может мотивировать людей убивать и умирать за свои убеждения. Современная приверженность светскому богу роста, который обещает рай на земле, сама стала фанатической религией, которая вдохновляет насилие, как древний Молох. Вторая Заповедь, запрещающая поклонение ложным богам (идолопоклонство), не устарела. Наши современные идолы - это новые версии Маммоны и Марса.

http://steadystate.org/war-and-peace-and-the-steady-state-economy/


Герман Дэйли: Что не так с нулевой процентной ставкой?

Фондовый рынок ушел на понижение, так что ФРС, скорее всего, по-прежнему будет держать процентную ставку на нулевом уровне, в соответствии с его целью поддержки цен на активы за счет накачивания экономики деньгами. Что же не так с нулевой процентной ставкой? Ведь она ведет к новым инвестициям, росту и увеличению занятости?

На самом деле нулевая процентная ставка приводит к искажениям многих аспектов экономической жизни. Вспомним, что процентная ставка является платой тем, кто делает сбережения, которую платят заемщики - инвесторы. При нулевой плате, делающие сбережения накопят меньше и получают меньше прибыли на свои прежние сбережения. Таким образом, будут наказаны вкладчики и пенсионеры. При близкой к нулю цене на заемные средства, инвесторы субсидируются, и готовы инвестировать во что угодно. Это приводит к множеству плохих инвестиций с отрицательной прибылью, подталкивает экономику все дальше по пути перехода от экономического к нерентабельному росту (а ведь она и без того уже немало продвинулась по этому пути). Нулевая процентная ставка способствует бесконечному спросу на сбережения при нулевом их предложении. "Предложение" обеспечивается искусственно: ФРС печатает деньги. Бесконечный спрос мог бы быть обуздан удорожанием природных ресурсов и платой за экологический ущерб, если бы эти издержки были интернализованы, но они не интернализованы. Тем не менее, экологические издержки реальны, они никуда не исчезают просто потому, что их не желают учитывать. При бесплатных деньгах и неучтенных экологических издержках, почему бы не инвестировать по крупному в самые одиозные технологии, например, в гидроразрыв нефтеносных пластов? Крайне неравномерное распределение доходов фиксирует спрос (по крайней мере, на товары, не относящиеся к предметам роскоши). Богатые имеют все больший избыток денег для инвестиций, что также помогает удерживать процентную ставку. Да, заодно падают и ипотечные ставки, и это приносит пользу гражданам в качестве покупателей жилья, но они теряют больше в плане их пенсионных счетов. При этом сохраняется значительная разница между нулевой ставкой, выплачиваемой вкладчикам, и положительными ставками по кредитным картам и другим долгам, поэтому банки чувствуют себя хорошо.

Кроме того, подумаем о расчете текущей стоимости в финансовой сфере - постоянный поток будущих доходов при делении на процентную ставку дает капитализированную стоимость. Если процентная ставка равна нулю, то капитализированная текущая стоимость любого положительного постоянного потока доходов становится равна бесконечности. Иными словами, процентная ставка, равная нулю, равносильна тому, что гипотетический поток доходов в бесконечном будущем полностью доступен уже сегодня. Предложение финансового капитала с точки зрения его текущей стоимости бесконечно. Но финансовый капитал должен быть мерой реального капитала, который не бесконечен. Кроме того, процентная ставка в значительной степени отражает и риск потерь. При бесконечном капитале потери не имеют существенного значения, так что риски тоже остаются неучтенными.

Нулевая процентная ставка поощряет рост в масштабах макроэкономики до экологически неустойчивых (а также нерентабельных) уровней. Она означает пренебрежение риском потерь, поощряя на микроэкономическом уровне инвестиции в нерациональные и глупые проекты. Кроме того, она перераспределяет доходы в сторону большей неравномерности. Не заставляет ли все это думать, что есть много странного в политике нулевой процентной ставки? Экономисты гордятся своими знаниями в области продвинутой математики, но они, похоже, не против того, что их политика подразумевает деление на ноль!

Допустим, что при тяжелой безработице стоило бы, как сказал Кейнс, нанять людей просто рыть канавы и закапывать их снова, просто для того, чтобы увеличить потребительские расходы. Даже в этом случае лучше было бы заставить Казначейство платить канавокопателям свеженапечатанными деньгами, чем позволять ФРС делать это путем искажения масштабов, а также искажения распределения доходов и ресурсов во всей экономике с нулевой процентной ставкой, все это ради того, чтобы создать новые банковские деньги. Кроме того, созданные Казначейством деньги ничего не стоят для населения, в то время как созданные ФРС деньги небесплатны: они требуют уплаты заемщиками положительной процентной ставки банкам, не следует путать ее с нулевой ставкой, которая выплачивается банками вкладчикам. Деньги, по своей сути- это инфраструктура, работающая в интересах всего общества, как и дороги, например. Что вы скажете, если частным банкам разрешат выходить с дубинкой на большую дорогу и собирать с нас плату за проезд? Кстати сказать, ФРС принадлежит ее членам - частным банкам.

Как ФРС сохраняет процентную ставку на нуле? Печатая деньги - так называемое смягчение финансовой политики (quantitative easing). Некоторые гипер-кейнсианцы хотели бы отрицательной номинальной процентной ставки (у нас уже есть отрицательная реальная процентная с учетом инфляции), потому что мы до сих пор не имеем полной занятости даже при нулевой процентной ставке. Эта их бредовая идея заслуживает отдельного рассмотрения.

Почему же эта огромная денежная экспансия не приводит к усилению инфляции? Во-первых потому, что доллар является резервной валютой, и другие страны держат большие долларовые активы. Кроме того, другие основные валюты следуют той же экспансионистской политике и обесцениваются по отношению к доллару. Вряд ли все это продлится долго. Во вторых, скрытого типа инфляция в действительности имеет место. Вместо того чтобы стимулировать новое производство и занятость, новые деньги увеличивают спрос на существующие активы, такие как акции, дома, произведения искусства. и т.д. Это мало что дает в смысле занятости и приводит только к росту спекулятивных пузырей. Индекс потребительских цен (CPI), официальный показатель инфляции, не учитывает цен на такого рода активы. Плюс к тому нынешняя политика дешевой рабочей силы – оффшоринга и терпимости к незаконной иммиграции – подавляет рост зарплат, сдерживая инфляцию. Кроме того, экстернализация увеличивающихся экологических издержек держит цены ниже, чем они должны быть. Кроме того, как любой потребитель может засвидетельствовать, количество пищевых продуктов в упаковке становится меньше, а качество обслуживания авиакомпаний, интернет-провайдеров, коммунальных компаний и т.д., ухудшается. Наша ведущая газета, "Нью-Йорк Таймс", теперь повторяет одни и те же статьи снова и снова в течение многих недель. Получать меньшее количество или худшее качество или больше повторов за те же деньги эквивалентно увеличению цены – скрытой инфляции. Таким образом, утверждение, что смягчение финансовой политики не привело к инфляции – в лучшем случае полуправда. Оно привело к заменителям инфляции, не учтенным в официальных показателях. Некоторые официальные версии CPI исключают даже такие базовые пункты, как стоимость энергии, продовольствия и жилья (как "слишком изменчивые"). Нет ли у вас чувства, что вам просто лгут?

Вообще это плохая идея – манипулировать процентной ставкой в качестве политического рычага. Получается слишком много побочных эффектов в разных направлениях, особенно при денежной системе с частичным резервированием. Лучше контролировать денежную массу непосредственно, путем перехода к банковской системе с полным резервированием. Следовало бы упразднить ФРС и предоставить Казначейству непосредственный контроль над предложением денег, руководствуясь целью нулевой инфляции, а не бюджетными соображениями. Орган, который может создавать деньги, не имеет дела с бюджетными ограничениями, и ему нет необходимости заимствовать. Но он имеет дело с индексом цен, и ограничен в своих действиях избеганием инфляции (или дефляции). Пока население хочет иметь на руках больше денег, Казначейство может создавать новые деньги и тратить их. Но когда публика захочет иметь больше товаров в руках и меньше денег, она будет менять избыток денег на товары, увеличивая индекс цен, что послужит сигналом для Казначейства прекратить выпуск новых денег и, возможно, удержать от дальнейшего обращения часть ранее выпущенных. В банковской системе с полным резервированием деньги становятся беспроцентным государственным долгом, а не частным долгом под проценты. Сеньораж (доход от создания новых денег) будет полностью идти правительству, а не частным банкам, как это в значительной степени происходит сейчас. Кроме того, банки больше не будут иметь потенциала шантажировать власти возможностью краха всей системы платежей, такой шантаж возможен при частичном резервировании. А процентная ставка, как и другие цены, сама может позаботиться о себе, определяясь спросом и предложением. В центре внимания политики должно быть управление предложением денег на основе постоянства индекса цен. Реальная стоимость доллара поддерживается всеми товарами, включенными в индекс цен, не только золотом, или "всем доверием и кредитом правительства США". (См Национализируйте деньги, а не банки)

Политику такого рода (разработанную гораздо более подробно) в настоящее время предлагает британская НГО Positive Money. В обновленном виде они возрождают здравые идеи Фредерика Содди, Ирвинга Фишера, Фрэнка Найта и других выдающихся экономистов 20-х годов. Банковская система с частичным резервированием воспроизводит по своей структуре пирамиду Понци. Чтобы избежать нестабильности, нам настоятельно необходимо двигаться к системе с полным резервированием.

http://steadystate.org/what-is-wrong-with-a-zero-interest-rate/

Comments