4 июня. Брейвик о процессе своей радикализации

Отсюда

Радикализацию можно назвать идеологическим путём от нормального состояния к ненормальному. И к этому имеет отношение ряд факторов, личных эпизодов, о которых я особо не распространялся.
Я думаю, что, вероятно, большинство людей, которые занимаются политической деятельностью, формируются под влиянием личных событий. Мы как будто чувствуем несправедливость по отношению к чему-либо, и это действительно самая главная причина, почему люди хотят заниматься политикой. Например, марксисты считают, что бедные и маргинальные слои несправедливо угнетены, националисты утверждают обратное – то, что это во многом зависит от их собственной культуры. Есть два разных мировоззрения, которым практически невозможно сосуществовать. Они противоположны.

Я написал немного о личных эпизодах в сборнике. В юности я общался с довольно большим количеством представителей иных культур. Может быть, потому, что мне нравились люди, не испорченные феминизацией. Думаю, я смотрел на норвежских ребят как на совершенно феминизированных, и поэтому дети из числа меньшинств, со своим кодексом чести, привлекали меня больше.

Случаи, о которых я расскажу, помогли сформировать мои политические взгляды. Необходимо отметить, что важны не отдельные из этих эпизодов, а их совокупность.

Первый негативный эпизод произошёл, когда мне было 7 лет. Как-то раз я обнаружил свой велосипед сломанным. Мой друг-турок сказал, что это сделал его отец, руководствуясь своими мусульманскими понятиями о чести. Говорил, что я оскорбил его сына, когда во время игры мы немного поборолись.

В 1992 году на улице Silkestrå в районе Skøyen был киоск, где любили собираться дети и подростки. Киоском владел один пакистанец. Он был совершенно неуравновешенным, несколько раз кидался с тростью на детей. Есть несколько полицейских-свидетелей, которые могут подтвердить это. Однажды он сказал, что я и мой друг как-то его оскорбили, и он заплатил конфетами куче детей, чтобы они нас поймали. И одна компания отправилась нас искать. В конце концов, нас схватили ребята постарше и отвели к этому киоску. Пакистанец вышел с тростью и мешком, и пытался натянуть мешок мне на голову. Это была весьма странная ситуация, но в любом случае, никто не пострадал. Я также слышал, что он вёл себя агрессивно и по отношению к другим.

1994 год, мне 15 лет. В старших классах некоторые ребята занимались … (пропуск слова в стенограмме) – так называется то, когда вы цепляетесь за заднюю часть вагона метро и едете. Этим занимались только самые крутые парни. Я всегда проезжал один перегон, и как-то раз машинист увидел меня, забирающегося на платформу. Он, вероятно, был пакистанцем. И он дал мне пощёчину. В тот момент я был один, свидетелей у меня нет.

В 1995 году мне было 16, я познакомился со многими людьми из района станции Tåsen. Они говорили, что у них серьезные проблемы с бандой марокканцев, которые грабили норвежских ребят. Когда я был там на вечеринке, один подросток обратился к нам за помощью, потому что его ограбили марокканцы. Мы отправились за ним и увидели очень хорошо известную марокканскую шайку, лидером которой был NN. Началась драка, я получил кием по голове. Они имели опыт насильственных действий, а мы нет. Всё могло кончиться гораздо хуже. Мой товарищ из Дании был ограблен той же бандой. На её счету сотни случаев насилия в начале 90-х.

В 1995 году на трамвайной остановке Skøyen очень агрессивный косовский албанец угрожал моему лучшему другу. В 1996 году на той же остановке мой бывший приятель-пакистанец напал на одного из моих лучших друзей.

В 1996 году я был на вечеринке в школе Grefsen, там были два пакистанца и с ними норвежец из породы «wannabe-pakistaner» (подражающий пакистанцам). По дороге домой мы увидели эту компанию, и у них была куча вещей, украденных на вечеринке. Один попытался напасть на меня в автобусе, но был не сильнее меня, я его оттолкнул. Потом мы вышли из автобуса рядом с Ullevål University Hospital, у нашей компании возникла перепалка с этой троицей. Было видно, что они хотят напасть на меня. Друг сказал мне, чтобы я бежал, двое гнались за мной, но мне удалось уйти.

В 1997 году, в 18 лет, я был в клубе на пивном заводе Ringnes, на улице меня пытался ограбить пакистанец. Но я был знаком с другим пакистанцем, входившим в банду, и он попросил того оставить меня в покое.

1999 год, мне 20 лет. Я с NN, бывшим коллегой, колумбийцем по происхождению, был в клубе на улице Grensen. Подошла группа мусульман, не знаю, откуда они были родом. Один из них с ходу начал орать на NN, что тот как-то не так на него посмотрел. Внезапно трое из них напали. Я пытался оттащить моего друга и получил кулаком в лицо. Нос был сломан, вот почему я позднее сделал операцию.

2000 год, я был в клубе «Bohemen». Кажется, это был канун Нового года, мы все были в маскарадных костюмах. На втором этаже клуба меня пытался ограбить пакистанец. Он подошёл вплотную и потребовал деньги и мобильник. Я сказал что-то типа: «Вали к чёрту, пока я тебе в морду не дал». Это была психологическая атака, потому что мусульмане уважают силу. Затем я спустился вниз и сказал друзьям, что они должны быть осторожны, если он вдруг попытается снова. Их спрашивали об этом на допросах, они не помнят, но это было 12 лет назад.

2000 год, я и четверо моих друзей шли в клуб «Nichol & Son». Было довольно поздно, и мы решили перекусить в «Burger King». Кажется, это был первый раз, когда я покурил, поэтому у меня сильно кружилась голова. Подошли трое или четверо албанцев. Они заявили, что я сломал их велосипед, и потребовали у нас деньги и наши вещи. Один из моих друзей сказал, что мы можем снять деньги через банкомат. Моих друзей спрашивали на допросах об этом случае, но неправильно сформулировали вопрос – спрашивали об инциденте в клубе «Nichol & Son». Я убеждён, что если бы я спросил их, детально зная ту ситуацию, они бы вспомнили.

Есть несколько случаев изнасилования, о которых я знаю. Я слышал, что одна моя приятельница была изнасилована мусульманином на вечеринке… В другом случае речь идёт о групповом изнасиловании норвежской девушки двумя или более мусульманами. И я знал одного пакистанца, который участвовал в этом. Данную информацию проверили в ходе следствия по моему делу, и всё подтвердилось. Это факт. В старших классах у меня была подруга, которая жила в районе Holmlia (район Осло, где проживает большое количество иммигрантов – больше, чем коренных норвежцев). Ходили слухи, что двое пакистанцев изнасиловали её на одной вечеринке.

У младшего брата моего лучшего друга была стычка с косовскими албанцами в районе Skøyen, и за последние 10 лет куча людей в том районе сталкивались с этой проблемой.

Я слышал о множестве разных случаев. Например, с дочерью одного знакомого, который жил недалеко от меня, я хорошо знал эту семью. У дочери был бойфренд-мусульманин, он избил её, раздробил половину лица, пришлось вставлять металлическую пластину.

У моего бывшего приятеля-пакистанца был друг, который, помню, рассказывал, что в метро любил лапать тех, кого он называл «картофельными шлюхами» (молодые мусульмане уничижительно называют этнических норвежцев «картошкой», в данном случае «картофельные шлюхи» – это норвежки). Ему казалось, это весело. Говорил, что одна из них как-то ударила его по лицу.

Среди обслуживающего персонала начальной школы Smestad, где я учился, была пакистанка. У неё был брат, который позднее работал в доме престарелых. Несколько лет назад он изнасиловал там женщину 85 лет, об этом писали в газетах.

Брейвик рассказывает и о нескольких других случаях.

Во многих перечисленных ситуациях я мог дать сдачи, взять правосудие в свои руки, адекватно ответить мусульманам. Но я смотрел на этих людей просто как на животных. Люди, которые склонны к слепому насилию и не имеют представления о правилах приличия, не могут называться цивилизованными. Раньше я думал, что не стоит рисковать своим будущим, опускаясь на один уровень с ними. В сборнике я называю их «животными», хотя это неполиткорректно.

Каждый из этих случаев в отдельности не так уж важен, но общая сумма опыта помогла сформировать мои взгляды на мусульман, в частности. Главное, что глядя на подобные события, вы видите, что данные проблемы замалчиваются СМИ или преподносятся как нечто тривиальное. Норвежская молодёжь, которая пытается противостоять этому, маркируется как «праворадикальная», её реакцию называют расизмом.

Во всех этих случаях есть общее – то, что существуют культуры, которые являются несовместимыми.

Наиболее важным моментом, когда мне было 15-16 лет, стало то, что я увидел, как норвежцев называли «картошкой», норвежских девушек – «картофельными шлюхами», а СМИ занимались только тем, что выискивали плохих «фашистов», которых объявили «болезнью общества». В то время как на мусульманское насилие смотрели сквозь пальцы и оправдывали. Говорили, нам должно быть стыдно, ибо это была наша вина, что мы подверглись насилию. Аргумент СМИ заключается в том, что мы получаем всё это, потому что являемся нетолерантными, и что насилие со стороны иммигрантов – результат нашей нетерпимости. То есть вина лежит на нас. Вот такой парадокс. Несомненно, это ведёт к радикализации людей.

(Адвокат: Ранее вы подчёркивали роль школьной системы. Как она связана с радикализацией?)
Школа? А что вы подумаете, когда узнаете, что мировоззрение, которое внушали вам в школе и в песнях типа «Дети радуги», не соответствует действительности? Это потрясение. Наивные люди живут в огромной опасности и не осознают её, потому что в школе и в СМИ об этом не говорят. Их учили, что ислам – это религия мира, а мусульмане – мирные люди. Для меня было шоком обнаружить, что то, чему нас учили в школе, не совпадает с реальностью. В то время в западных районах Осло бесчинствовали мусульманские банды – грабили, насиловали и хвастались, что избивают «картошку». И в то же самое время полиция получила приказ на разгром «Bootboys» (неонацистская группировка). Парадокс заключался в том, что всё было абсолютно перевёрнуто с ног на голову, имеющиеся ресурсы были брошены совершенно не на тот фронт. Людям отказали в возможности защищать своё сообщество и своих друзей. Это усилило моё желание заняться политикой.

В 23 года я решил искать контакты с воинствующими националистами.

Цена радикализации слишком высока. Когда человеку не дают возможности открыто выражать свои взгляды, посредством демонстраций и т.п., то делают его жизнь очень несчастной. И превращают путь борьбы с помощью демократических методов в очень непривлекательный.
Мирную борьбу делают невозможной или чрезвычайно мучительной, и мало кто решается что-то предпринимать. И тогда люди переходят от мирного протеста к насильственным действиям. Демократическая борьба обходится слишком дорого.

Главная причина моей радикализации – то, что правящая власть осуществляет процесс превращения Норвегии в мультикультурное и полиэтническое общество, не спрашивая у людей разрешения. И это неприемлемо. Затем, используя институты политического убежища и воссоединения семьи, власть ввела квоты на массовую иммиграцию, и это также абсолютно неприемлемо. Ни один порядочный человек не может сидеть и смотреть на то, что происходит, ничего не предпринимая.

Я состоял в политической партии и быстро понял, как всё это работает. Невозможно изменить действующий курс с помощью обычной партийной деятельности. Потому что не только в Норвегии, но и во всей Европе существует консенсус, будто всё в порядке. И это не даёт возможности выражать иное мнение, превращая свободу слова в пустой звук.

Я уже говорил, что, по-моему, борьба, которая велась воинствующими националистами после Второй мировой войны, была довольно жалкой, но есть некоторые вещи, которыми я восхищаюсь.
Об этом не много рассказывают. Существовало ли в Норвегии сопротивление после 2-й мировой войны и до сегодняшнего дня? Было ли политически мотивированное насилие? Большинство удивились, узнав, что 22 июля устроили не исламисты. Однако если взглянуть на историю, мы увидим, что правые экстремисты используют терроризм в своей борьбе.

В Норвегии было более 40 праворадикальных насильственных акций, в том числе 15 поджогов, 5 взрывов, нападения с холодным и огнестрельным оружием, и т.д. Некоторые из атак были направлены против левых, некоторые – против иммигрантов.
В октябре 1977 года книжный магазин в городе Tromsø был сожжён праворадикальным Норвежским фронтом (Norsk Front), которым руководил Эрик Блюхер (Erik Blücher).
В 1979 году так называемый неонацист Петтер Кристиан Кювик (Petter Kristian Kyvik) бросил бомбу в первомайское шествие, один человек был серьёзно ранен.
1983 – школа Sagene получает множество угроз, как проводящая мультикультурную политику.
1985 – мечеть в районе Frogner в Осло была взорвана с помощью динамита правыми радикалами. В том же году был совершён поджог Исламского центра в Осло.
1988 – взрыв в иммигрантском магазине в городе Brumunddal. Позднее этот магазин был полностью разрушен ещё одним взрывом.
1994 – мощная бомба взорвана в сквоте леворадикального движения «Blitz» – взрыв был такой силы, что стёкла разлетелись в радиусе 60 метров. По чистой случайности никто не был ранен или убит.
1995 – два левых экстремиста были обстреляны тремя правыми радикалами.
2001 – члены «Bootboys» зарезали африканца после нападения его и его друзей на норвежскую молодёжь в районе Holmlia. После этого инцидента полиция получила приказ на разгром правых групп.
2002 – попытка неонацистов с помощью зажигательной бомбы поджечь дом Одда Эйнара Дёрума, одного из лидеров либералов.
Перечисляет и многие другие случаи.

Я думаю, все эти события имеют важное значение. Хотя большая часть этих атак были жалкими или неудачными, но на людей, стоящих за ними, я смотрю как на героев, потому что они принесли свои жизни в жертву делу. Знание, что после Второй мировой войны эта борьба шла непрерывно, даёт вдохновение, чтобы сражаться. И хотя анти-джихадистская направленность появилась сравнительно недавно, сейчас это главная миссия борьбы за права коренных норвежцев. Данную точку зрения разделяют все правые организации.

(У вас есть положительный опыт общения с мусульманами?) Да. Они очень преданные, возможно, больше, чем этнические норвежцы. Для них важны понятия чести. В школе, при возникновении проблем, они первыми бросались в драку, в отличие от большинства этнических норвежцев. (Они защищали вас?) В некоторых случаях, да. Они могут быть хорошими друзьями.
(Были ли у вас столкновения не с мусульманами? С этническими норвежцами или азиатами?) Был случай с компанией, где был норвежец и два мусульманина, я сегодня об этом рассказывал. (Были ли проблемы с другими этническими группами?) Нет.

(Прокурор: Есть ли у вас объяснение, почему именно вы сидите сегодня здесь?)
Это очень хороший вопрос. Странно, что вы не задали его раньше. Это результат большого количества совпадений. Я знаю многих, кто пережил гораздо более серьёзные проблемы, чем я. Например, те, кто выросли в районе Holmlia и сталкивались с намного худшим. Сыграло роль сочетание многих факторов и многих инцидентов. Пожалуй, лучшего ответа я дать не могу.

Comments